- -
- 100%
- +
Я только поднесла его к скважине, как дверь слева распахнулась – резко, с такой силой, что воздух качнулся.
В проёме стояла высокая девушка – и если бы ведьмы из старых сказок решили поселиться среди людей, она бы точно возглавляла их ковен. Огненно-рыжие кудри падали на грудь тяжёлыми волнами, зелёные глаза – хищные, почти светящиеся – впились в меня так, будто могли прожечь кожу насквозь. В этом взгляде не было ни удивления, ни любопытства. Только холодное, почти осязаемое презрение и чёткое послание: «ты здесь лишняя».
Я ещё домой зайти не успела… Когда же я успела её так взбесить?
Гадать не пришлось. По одному этому взгляду было ясно: приятельницами мы никогда не были. И судя по всему – никогда не станем.
– Вернулась? – её губы сложились в полукривую усмешку, почти презрительную. – Где ты шлялась?
Она небрежно облокотилась на дверной косяк, скрестила руки на груди, словно наблюдала за чем-то неприятным, но неизбежным.
– Ждала меня, что ли? – я развернулась к ней, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Она сначала вскинула бровь – будто я сморозила что-то абсурдное, – потом нахмурилась, почти оскорблённо.
– Не слишком ли много чести для такой, как ты? – фыркнула она, и в голосе сквозило презрение, острое, как лезвие.
– Тогда зачем спрашивать, где я была? – я ответила такой же кривой улыбкой, но внутри что-то глупо, болезненно дрогнуло – искорка надежды ударила под рёбра, как забытая привычка. – Меня что, искали?
Я заранее знала, что ответ будет ударом, но всё равно спросила. Потому что где-то в глубине всё ещё теплилась идиотская вера: вдруг кто-то беспокоился. Вдруг кто-то заметил моё отсутствие.
– Тебя? – Она медленно смерила меня взглядом сверху вниз. – Сомневаюсь. Ты только мешаешь. Слишком шумная.
И дверь захлопнулась перед моим носом – резко, окончательно, будто поставив жирный, неоспоримый штамп: нет.
Да уж… не думаю, что я настолько ей мешала. Но настроение она подпортила идеально – одним взглядом, одним словом, одним щелчком замка.
Я стояла ещё несколько секунд, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри что-то тихо, почти беззвучно треснуло. Горькое подтверждение: я вернулась домой – и дома меня никто не ждал.
Кроме тишины.
И чужого презрения за стеной.
Я медленно повернула ключ в замке.
Щелчок прозвучал неожиданно громко в пустом коридоре.
Дверь открылась.
***
Я вошла внутрь, затащив пакет с продуктами в коридор. Он встретил меня светом и простором – высоким потолком, светлыми стенами и той особенной тишиной, которая бывает только в местах, давно покинутых людьми. Мягкая, гулкая, с едва уловимым эхом шагов. Я сняла обувь – босые ступни коснулись прохладного паркета – и прошла дальше.
Справа – ванная, маленькая, но аккуратная, с запахом сладкого мыла и влажной плитки. Чуть дальше – большая кухня, залитая дневным светом из окна во всю стену. За ней – просторная гостиная с выходом на балкон, где уже зеленели молодые листья в горшках. В самом конце коридора – спальня: меньше гостиной, но уютная. Широкая кровать с тёмно-серым покрывалом, панорамное окно от пола до потолка, встроенный шкаф, письменный стол у окна.
Сначала я полезла в шкаф – хотелось наконец сбросить больничные тряпки и надеть что-то настоящее, домашнее, понятное. Нашла шорты и лёгкий топ – чёрные, простые, но идеально сидящие.
Потом взялась за холодильник. Открыла дверцу – и поморщилась: внутри царил хаос. Молоко давно скисло, овощи превратились в бесформенную массу, йогурты покрылись плесенью. Всё это я безжалостно выкинула в мусорное ведро – будто стирала следы чужой жизни, которая здесь когда-то текла без меня.
Потом заметила на мебели тонкий, почти незаметный слой пыли – сероватый, равномерный, как вуаль забвения. Пришлось устроить уборку. Сначала лёгкую – протереть поверхности, потом ещё одну – уже тщательную, с тряпкой и средством, пахнущим лимоном. Странно: этот процесс успокаивал. Руки двигались сами, тело вспоминало привычные движения, а разум – наконец-то молчал. Я разглядывала квартиру, вещи, мелочи – будто искала следы прежней себя. И кое-что действительно находила.
В письменном столе, в нижнем ящике, лежала аккуратная папка с документами. Школьный аттестат – хорошие оценки, не отличница, но вполне достойно. Диплом об окончании академии полиции… с отличием. Я замерла. Серьёзно? Что меня туда потянуло? Почему именно туда, где учат держать себя в руках, держать оружие, держать чужие жизни в прицеле?
В шкафу, запрятанная так глубоко, будто я сама пыталась скрыть её от себя, обнаружилась коробка. Внутри – медали и грамоты по тхэквондо. Пятилетней давности. Я взяла одну в руки – холодный металл, выгравированная надпись: «Первое место. Открытый чемпионат». Пальцы невольно сжались.
Я глянула на своё отражение в зеркале шкафа – тело и правда выглядело подтянутым, жилистым, готовым к движению. Шрамы и синяки исчезли без следа. Спорт я не бросала окончательно – тело помнило. Даже если разум забыл.
На столе под кучей бумаг лежал рабочий пропуск. Профессиональный тир. Для сотрудников служб, охотников и тех, кто привык иметь дело с оружием. Значит, я ещё и стреляла неплохо? Любопытная же я была особа…
И знали ли обо мне на работе? Потеряли ли? Или после недели молчания просто сняли с учёта и вычеркнули? Может, звонили, искали? Но телефон же был выключен… Интересно, должна ли я была надеяться?
Я включила зарядившийся смартфон. Экран загорелся – и надежда тут же погасла.
Ни одного звонка с работы. Ни сообщения. И, как выяснилось из уведомлений, уволилась я сама – за пару дней до того, как решила шагнуть с крыши. Заявление на увольнение по собственному желанию. Подпись – моя. Дата – чёткая, уверенная.
И лишь последний набранный мною контакт заставил меня на секунду замереть. Только одно имя в списке выглядело так, будто могло иметь значение.
«Бутер».
Я стояла с телефоном в руках и какое-то время просто смотрела на экран, не моргая. Пальцы замерли над кнопкой вызова, а губы сами собой растянулись в тихую, почти детскую улыбку.
Хотелось позвонить. Услышать его голос. Сказать, что меня выписали, что я вернулась домой. Пальцы уже тянулись к зелёной иконке… но так и зависли в воздухе, будто кто-то невидимый удержал запястье.
Он ведь видел мой номер. И не позвонил. Может, телефон у него тоже был разряжен. Может, сломан. Может, он вообще не записал мой контакт. А может… да какая разница. От этих «может» уже гудело в висках, как далёкий рой. Я не знала, что правильнее – набрать или забыть об этом раз и навсегда.
Что мне это даст? Услышать голос? Но мне нужны не голоса – мне нужны ответы. Свои собственные воспоминания. Хотя бы один осколок.
Я положила телефон на кровать, будто он жёг пальцы. Решила: если когда-нибудь появится смелость – тогда позвоню. А пока… опять ждать. Только вот ждать чего? – язвительно спросило что-то внутри, холодное и усталое.
Что он сам вспомнит обо мне? Что позвонит первым? Я уже сидела, сложив руки, в больнице, гадая, придёт он или нет. И ведь так и не пошла к нему. Так может, раз мне выпал ещё один шанс, не стоит снова прятаться? Может… если услышу его ещё хоть раз – что-то дрогнет в памяти? Хоть одна дверь приоткроется?
И пока разум не успел начать протестовать, пальцы сами нажали на вызов.
Один гудок.
Второй.
Третий.
Каждый будто опускал во мне что-то тяжёлое – как камни на дно.
Трубку никто так и не взял. Запикал автоответчик – короткий, механический сигнал, и всё кончилось.
Дурость полная. С чего я вообще решила, что он ответит?
Я бросила телефон на покрывало, сама рухнула рядом – лицом в подушку. Уборка закончена, квартира снова дышала – чистая, светлая, живая. А внутри меня всё сжималось, как будто кто-то медленно стягивал узел.
Готовить не было сил, поэтому я заказала еду и какое-то время лежала, уставившись в облака за окном – будто они могли подсказать, как жить дальше.
***
После еды меня окончательно разморило – тёплая тяжесть разлилась по телу, как густой мёд, и я провалилась в сон так быстро, будто кто-то щёлкнул выключателем. Ни снов, ни обрывков образов – только глубокая, бархатная пустота. Вынырнула только к девяти вечера, с ощущением, что проспала целую вечность.
Первым делом потянулась к телефону. Экран загорелся – и тут же погас. Пусто. Ни пропущенных, ни сообщений.
Да и плевать.
Я фыркнула, отшвырнула эту глупую надежду куда подальше и направилась в ванную. Хотелось смыть остатки усталости, тягучую тишину, которая липла к коже, как старая плёнка. Горячая вода хлынула на плечи, смывая запах больницы, пыль квартиры, вчерашний страх. После душа я переоделась в первое, что попалось под руку: чёрные спортивные штаны, простую футболку, лёгкую ветровку. Телефон оставила валяться на кровати – ненужный кусок пластика, который всё равно молчит.
Лифт спустил меня на парковку. По документам у меня был мотоцикл, и я надеялась, что хоть эта часть прошлой жизни уцелела. Искать долго не пришлось: он стоял на месте, под номером моей квартиры. Чёрно-фиолетовый, хищный, с обтекаемыми линиями – из тех, что выглядят одновременно быстрой тенью и опасной игрушкой.
Я обошла его кругом, и тело странно откликнулось – привычным зудом в мышцах, лёгким, почти предательским желанием сесть, ухватиться, рвануть вперёд. Память молчала, но тело шептало своё: когда-то я ездила часто. Очень часто.
Сев в седло, я заметила, как руки и ноги сами принимают нужные положения – будто делают то, что делали сотни раз. Ключ повернулся легко, двигатель проснулся с низким, довольным рыком. Спустя пару минут, разобравшись с управлением, я выехала с парковки – и ветер подхватил меня, как родную стихию.
Каталась без цели – просто давала ветру выдувать лишние мысли. Город, который вроде бы был моим, открывался будто заново: знакомые улицы и чужие одновременно. Небо темнело, луна растекалась серебром между крышами. Город жил – яркий, шумный, будто вовсе не заметил наступления ночи. Люди прогуливались парами, машины проносились с гулом, окна светились тёплым жёлтым – и всё это создавало странное ощущение покоя. Уюта. Домашнего тепла, которого мне так не хватало.
Но внутри всё равно зияла пустота – как будто в этом живом, дышащем мире отсутствовал какой-то важный штрих. Нечто, что должно быть, но его нет. Я долго не могла понять, что именно… пока слово само не всплыло.
Магия.
Нелепо. Но верно.
Мир вокруг казался слишком ровным, слишком обычным – плоским, как фотография. А я, с моими странными способностями, явно выпадала из общей картины. Сила внутри вяла и бунтовала одновременно – тело откликалось на неё болезненно, будто она здесь чужая, неуместная. Словно мир пытался вытолкнуть её, а я – удержать. И от этого становилось только тревожнее.
Может, потому что это тело действительно не моё?
Мысль эта шептала всё громче, всё отчётливее, как назойливый голос в темноте.
Я проехала ещё пару кварталов, пока впереди не вырос высокий каменный забор. На нём – яркая табличка «Опасно». За забором – руины. Сначала подумала, что это обычное заброшенное здание, но подъехав ближе, поняла: тут когда-то стоял замок. Высокие шпили, остатки арок, мёртвая тишина между камнями.
Ноги сами понесли меня туда – к серым глыбам, заросшим мхом и плющом. Я даже не заметила, как спешилась и подошла вплотную.
Атмосфера здесь была совершенно иной. В городе я чувствовала уют, почти домашнее тепло, но тут… воздух был плотнее, холоднее. В нём было что-то чужое, вызывающее тревогу. И одновременно – родное. Почти ласковое. Тут было то, чего мне не хватало.
Меня тянуло сюда так, будто кто-то невидимый дёргал нити, привязанные прямо к сердцу. Неприятно. Странно. Но невозможно сопротивляться.
И где-то в этом месте, среди мрака и развалин, я ощущала, как внутри просыпается сила.
Страшноватая.
Но настоящая.
Пальцы сами потянулись вперёд.
И прежде чем я успела испугаться, ладонь легла на холодный, шершавый камень.
Глава 5
Неделю назад.
Воздух в комнате давно стал тяжёлым, пропитанным сыростью, плесенью и тем особенным, липким запахом человеческого ужаса, который въедается в стены намертво, как грибок. Тени в углах шевелились самостоятельно, сгущались, словно сворачивались в живые комки тьмы, и их беззвучный шёпот почти заглушал дрожащий, на последнем издыхании, свет одинокой лампы под потолком. Лампа знала, что здесь ей не место. Здесь правила тьма.
У дальней стены, со связанными запястьями и лодыжками, сидела девочка. Маленькая, почти бестелесная от измождения. Кожа – сплошная карта свежих ссадин и кровоподтёков, будто по ней водили грубой наждачной бумагой или колючей проволокой. Голова клонилась набок, веки дрожали, и казалось, что ещё мгновение – и тонкая, уже истончённая до паутинки нить её сознания порвётся окончательно.
Чуть в стороне, прижавшись спиной к облупленной штукатурке, стоял мужчина. Он вжимался в стену так, словно та могла проглотить его, укрыть, сделать невидимым. В широко распахнутых глазах плескался животный страх, а поверх него – жалкая, почти комичная надежда, похожая на горячечный бред.
– Не подходи Монстр! – сорвалось у него, голос треснул. Я же смотрела только на девочку. Монстр… – Он придёт! Он спасёт меня! Слышишь? Я расскажу всем, что ты сделала! Он убьёт тебя! – он захохотал. Смех у него вышел рваный, с хрипотцой, но дерзкий, будто он всё ещё пытался удержать хотя бы видимость власти. – Ты сдохнешь в муках!
– Да заткнись уже, – бросила я устало, почти равнодушно.
Ленивый взмах руки – и тень, послушная, как живая змея, сорвалась с пола. Она вытянулась чёрной лентой, обвила его шею и рывком подняла в воздух. Легко. Словно тряпичную куклу, забытый на полу носок. Его ноги забились, пальцы заскребли по пустоте, пытаясь ухватить несуществующую опору. Воздух вырывался из горла сиплым, надрывным скрежетом, но он всё равно давил слова сквозь стиснутые зубы.
– Он… найдёт… – прохрипел он, глаза вылезали из орбит. – Но если… сейчас отпустишь… я… я ничего не скажу… клянусь…
Пальцы судорожно царапали воздух, скользили сквозь тень, не находя ни сопротивления, ни надежды. Страх в его взгляде сменился отчаянным, торопливым торгом.
– Эй… послушай… мы же похожи! Ты и я! Мы в одной лодке, понимаешь? Ну же! Я не выдам! Мы можем уйти вместе!
Я шагнула ближе. Слушала, как ломается его голос – трещит, крошится, словно маска из пересохшей глины, подбирая новую роль, новую ложь, лишь бы выжить ещё несколько секунд.
– Может, лодка и одна, – тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза, – но гребём мы точно в разные стороны. Ничтожество.
Ещё шаг.
Он дёрнулся, уголки рта свело в жалкую, кривую улыбку – ту, которой он, видимо, привык выманивать прощение или отсрочку.
– Не-еет… – выдавил он, пытаясь растянуть губы шире. – Я знаю, кто ты. Анита Зинвер. Все знают. Все знают, что ты натворила. Ты убийца. Если отпустишь… мы уйдём отсюда вместе. Никто не пострадает. Люди поверят мне, а не тебе. Я даю тебе шанс. По-настоящему даю.
В последней фразе скользнула даже тень былой наглости – тонкая, уже почти испарившаяся, но всё ещё различимая.
Я остановилась в шаге от него. Тень на его шее сжалась чуть сильнее – ровно настолько, чтобы он почувствовал, как хрустят позвонки под кожей, но не настолько, чтобы сломаться. Пока.
– Шанс… – повторила я медленно, словно пробуя слово на вкус. – Забавно. А я думала, это ты здесь просишь о пощаде. Но в одном ты всё-таки прав.
Я шагнула ещё ближе, так близко, что видела, как дрожат ресницы в его расширенных от ужаса зрачках. Заглянула туда, где страх уже пожирал последние крохи надежды.
– Мне действительно никто не поверит.
Уголки моих губ дрогнули в злой, почти ласковой улыбке. Пальцы сомкнулись на его подбородке – крепко, но без лишней спешки, словно я примеряла ошейник.
– Только вот кто тебе сказал, что у тебя вообще будет возможность что-то кому-то рассказать? Правда думаешь, что монстр просто так отпустит добычу? Наивно.
Смех чуть не сорвался с губ, но я задавила его, оставив лишь ледяной блеск в глазах.
– Свободы не будет.
Он дёрнулся, раскрыл рот, чтобы выплюнуть очередную угрозу или мольбу – не важно. Тьма не дала. Она вползла ему в глотку, густая, как смола, подавляя звук, превращая слова в мокрое, бессмысленное бульканье. Его горло сжалось, глаза закатились, пальцы забились в воздухе, царапая пустоту.
– И я напомню тебе – почему.
Я коснулась его лба кончиками пальцев. Лёгкое, почти нежное прикосновение. Я чужая память хлынула на меня – тяжёлая, вязкая, как поток гнилой воды из прорвавшейся плотины.
Новый город. Новая жена. Три девочки с одинаковыми светлыми косичками. Обыденность, отшлифованная до блеска: школьные ранцы у порога, запах жареной картошки по вечерам, тихие «спокойной ночи» перед сном. И под этой глянцевой поверхностью – сладковатая, гниющая тайна, которую он нёс в себе, как драгоценность. Подглядывания через приоткрытую дверь. «Случайные» касания, от которых девочки вздрагивали, но молчали. Потом – подвал. Полумрак, пропитанный сыростью и страхом. Разорванные платьица. Связанные тонкие запястья. Задавленные всхлипы, которые он заглушал собственной ладонью. Жизни, которые он ломал играючи, с той же лёгкостью, с какой другие люди рвут бумагу.
Я вырвалась из этого потока резко, словно вынырнула из ледяной воды, хватая ртом воздух. Грудь сжало болью – не его болью, моей.
И не успела я отдышаться, как всплыла другая картина. Та, что принадлежала мне.
Похороны двух светловолосых близняшек. Мать, согнувшаяся над гробами, будто её рвали изнутри на части. И он… он рыдал так мастерски, так убедительно, что люди вокруг сами начинали всхлипывать, обнимать его за плечи, шептать слова утешения. Тогда я, как и все, смотрела и верила. Жалела их семью. Даже не позволила себе хотя бы на миг подумать в его сторону – зачем? Он выглядел таким раздавленным горем, таким сломленным.
Я запомнила девочек навсегда. Живые, солнечные, упрямые – из тех, кто ловит жизнь за рукав и смеётся ей прямо в лицо, ещё не зная, как жестоко она умеет отвечать.
И была ещё третья сестра – Мирабель. Та, которую я хотя бы успела вырвать из его лап.
Младшие часто прибегали ко мне: чай с мятой в саду, тёплые пироги с яблоками, их звонкий смех, который разлетался по дому, как стайка воробьёв. Мирабель приходила реже – учёба, амбиции, мечты о академии. Но иногда младшие буквально затаскивали её за руку, и я до сих пор вижу, как она, смущённо опуская глаза, просит: – Можно мне ещё кусочек? Пожалуйста…
На похоронах Мирабель не проронила ни слезинки. Не от равнодушия – напротив, от слишком большой любви. Кто-то ведь должен был остаться на ногах, когда мать уже не могла стоять, а отчим разыгрывал перед всеми безутешное горе. Она держала семью одной лишь силой воли, тонкой, как натянутая струна. Но той же ночью я услышала её. Она сидела в моём саду, прямо на влажной от росы земле, среди жёлтых нарциссов – тех самых, что они когда-то сажали втроём. Теперь её тонкие пальцы медленно скользили по лепесткам, словно гладили воспоминания, и она шептала им что-то едва слышное – то ли молитву, то ли обещание, то ли просто слова, которые больше некому было сказать. В лунном свете она казалась почти призрачной: маленькая, хрупкая, будто один тяжёлый вздох мира мог накрыть её и погасить навсегда.
Я накинула ей на плечи свою кофту – ещё тёплую от моего тела – и села рядом. Не говорила ничего. Просто была. Мы просидели так до рассвета, пока усталость и слёзы наконец не сморили её. Я отнесла её в дом, уложила на диван, укрыла пледом и осталась смотреть, как она спит – сжимая во сне кулачки, словно всё ещё пытается удержать то, что уже ушло.
Через пару дней она снова пришла. Мы пили чай на кухне, говорили о пустяках, и я видела, как она старается улыбаться, как будто улыбка может заштопать трещины внутри.
А вечером за ней явился отчим. Вежливый. Заботливый. Такой внимательный отец, что любой посторонний растрогался бы. Он поблагодарил меня за чай, за то, что «присматриваю за девочкой», улыбнулся той самой отрепетированной улыбкой, от которой у людей внутри теплеет. Тогда я ещё не знала всей правды. Но что-то в его взгляде – слишком гладком, слишком правильном – уже царапнуло.
Правда раскрылась позже. Но я успела вмешаться. Успела спасти. Но цену знала заранее: раскрыть себя. – ту, настоящую, с тьмой за спиной и кулоном, который глотает чужие жизни. Ни секунды не пожалела.
Потому что сейчас, в этой комнате, в его глазах наконец поселился настоящий, неподдельный ужас – тот самый, что иссушает кости и выжигает душу. Тот, который он столько лет раздавал другим. Теперь он принадлежал ему по праву.
Больше никто не погибнет от его рук.
А он будет тонуть в собственных кошмарах – каждый день, каждую ночь, до самого конца.
Тень сжалась плотнее. Его тело дёрнулось дважды, коротко, судорожно – и исчезло, втянутое в кулон, словно в бездонную трещину между мирами. Комната разом опустела. Воздух выдохнул вместе со мной, унося с собой эхо бури, грохот сердцебиения, запах страха.
Я закрыла глаза. Облик дрогнул, как рябь на воде, и привычная маска легла на место: светлое каре, мягкие карие глаза, россыпь веснушек на носу, скромная, тихая девушка, к которой этот город давно привык и которую давно перестал замечать. Аманда. Травница с окраины.
Тени бережно подхватили лёгкое, почти невесомое тело девочки. Я понесла её через ночные улицы к больнице – той самой, где меня знали под этим именем. У входа в приёмный покой я опустила её на носилки, которые уже катили навстречу.
– Услышала крики, – сказала я ровным, чуть усталым голосом. – Выбежала на улицу, а она уже без сознания лежит. Кто это сделал… не видела. Слишком темно было.
Они сразу забрали девочку. Двери закрылись передо мной – белые, равнодушные, отделяющие жизнь от того, что могло её отнять. Я стояла ещё несколько секунд, глядя на них, чувствуя, как внутри всё медленно сжимается – не от боли, а от странной, горькой пустоты, которая приходит, когда сделано всё, что мог, а раны всё равно остаются.
Потом развернулась и ушла в ночь.
Только кулон на шее чуть теплее обычного – как напоминание, что один кошмар сегодня закончился. А другие… другие ещё ждут своей очереди.
***
Дом встретил меня гулкой, бездонной пустотой. Едва переступив порог, ноги подкосились, и я осела прямо на холодный пол, вцепившись пальцами в светлые пряди, будто они могли удержать меня от падения внутрь самой себя.
Грудь разрывало изнутри – острая, рваная боль, от которой хотелось заорать, биться головой о стену, разрыдаться в голос. Но ничего не выходило. Слёзы давно иссякли, будто их выжгли каленым железом вместе с той частью души, что когда-то умела быть мягкой, уязвимой и живой.
Я винила себя. Как всегда. За то, что опять не уследила. Опять опоздала на миг, на шаг, на вдох. Опять позволила смерти пройти мимо, задев плечом кого-то, кто был слишком близко ко мне. Сколько раз я пыталась разорвать этот проклятый круг? И сколько раз судьба – или что-то похуже – с ухмылкой возвращала меня в ту же точку, проверяя, сломаюсь ли я наконец?
Да и как у этого подонка только хватило наглости – угрожать именно ИМ. Хотя чему удивляться. Такие, как Жак, всегда цепляются за имя Идо Бутэрна, словно это щит, заговорённый доспех, который защитит их от меня. Бросают его в лицо, уверенные, что герой встанет на их сторону. Ведь он – светлый, правильный, спаситель. А я – тень за его спиной.
Только он не слепец. И не святой.
Узнай он всю правду – свернул бы таким, как Жак, шею одним движением, без тени сомнения. И его бы назвали героем. А меня – снова монстром. Потому что люди верят людям. Демону же не верят никогда. Эту истину я выучила много лет назад и больше не ждала от мира милосердия.
Я выдохнула тяжело, опустив затылок на холодную дверь. Он скоро будет здесь. Я почти физически ощущала, как слухи уже ползут по городу, как паутина: Анита Зинвер объявилась в новом месте, снова сеет хаос, снова оставляет за собой трупы и страх. Конечно, кто же ещё. Всегда я. Пальцы стиснули волосы так сильно, что кожа на голове заныла. Внутри всё кипело – расплавленный металл, медленно текущий по венам, обжигающий, не дающий забыться. Усталость наваливалась на плечи тяжёлым, мокрым плащом, пропитанным дождём и чужой кровью.
Шесть лет. Шесть проклятых лет я меняла лица, имена, дома, города – и всё равно возвращалась к одному и тому же. Он находил меня. Снова и снова. Словно невидимая нить, натянутая между нами, не рвалась, а только натягивалась сильнее с каждым разом.
Чёртов Идо Бутэрн.
***
Когда дыхание наконец выровнялось, я заставила себя подняться. Ноги ещё дрожали, но держали. Пошла в ванную – медленно, как сквозь воду. Хотелось смыть с себя этот день целиком: запах страха, привкус чужой смерти, липкую тяжесть чужих глаз. Просто встать под душ, закрыть глаза и позволить воде унести всё, а потом – заснуть. А утром, если судьба даст мне хотя бы несколько часов передышки, уйти из этого города навсегда.