- -
- 100%
- +
Отражение в зеркале встретило меня чужим, почти ненавистным взглядом. Мягкое светлое каре, тёплые карие глаза, россыпь веснушек – добрая, тихая девушка, которой этот мир привык доверять. Маска сидела слишком плотно, слишком идеально, и от этого становилось тошно.
Я моргнула.
Чары растаяли, как дым. Тёмно-каштановые волосы упали тяжёлой волной по плечам. Голубые глаза – яркие, с тонкими фиолетовыми прожилками – посмотрели холодно, ровно, словно сквозь толстый слой льда. Но я знала правду: под этим льдом нет ничего, кроме защиты. Тонкой, хрупкой, готовой треснуть в любой момент.
Вот она – настоящая.
Та, кем пугают детей по ночам. Та, на кого вешают сотни смертей, даже не проверяя факты. Та, кому, по мнению большинства, место только под землёй, в безымянной могиле, где никто не придёт оплакивать.
Иногда я и сама ловила себя на этой мысли: а может, и правда проще умереть? Может, смерть хотя бы принесла бы кому-то облегчение – чистый лист, на котором больше нет моего имени, нет моих теней, нет этой бесконечной цепи вины и крови.
Ведь никто даже не пытается услышать мою правду. Людям куда удобнее прятаться за страшилками: монстр, убийца, демон. Гораздо проще, чем принять историю о том, что за всю свою жизнь я убила только одного человека. Того, кто уничтожил мою семью и уже тянул когти к новой. Его смерть никогда не была моей целью – я просто хотела защитить тех, кого любила до дрожи в кончиках пальцев, до боли в груди, до звенящей пустоты в горле.
В итоге я всё равно их потеряла. Не потому, что кто-то отнял – потому что я сама отступила. Сделала шаг назад, потом ещё один, потом исчезла совсем, чтобы ни один из них больше не оказался на линии огня. Это решение раздирало меня изнутри, словно когтистая лапа медленно проводила по рёбрам, выдирая куски души. Но они остались живы. Дышали. Смеялись где-то там, далеко. А значит, выбор был правильным. Чем дальше от меня люди, тем безопаснее их завтра.
Я медленно провела ладонью по волосам – будто могла пригладить не только пряди, но и мысли, которые давно торчали острыми осколками, впиваясь в виски при каждом движении. Тяжёлый, прерывистый выдох сорвался с губ сам собой. Холодная вода из-под крана обожгла лицо, немного отрезвила, но не очистила. Никакая вода не способна смыть прожитые годы – они въедаются в кожу, в память, в саму суть.
Комната обняла меня тёмной, вязкой тишиной. Ночь не принесла забвения – только медленное, неотвратимое погружение в густую темноту, где мысли шептали громче любых голосов, повторяя одно и то же: поздно, поздно, поздно.
А утром, ещё до того, как город окончательно проснулся и я успела собрать вещи, ноги сами понесли меня туда, куда я обязана была прийти. Будто долг тянул за собой незримой цепью – тяжёлой, холодной, неразрывной.
Я подняла голову только тогда, когда остановилась.
Две маленькие свежие могилки. Две аккуратные таблички с именами, вырезанными так старательно, будто кто-то пытался удержать их в этом мире хотя бы буквами. Две фотографии – яркие, солнечные улыбки, которые больше никогда не оживут.
Я опустилась на колени, положив на тёмную, ещё влажную от росы землю жёлтые цветы. Мелочь. Почти ничего. Но больше мне нечего было им дать.
– Теперь с ней всё будет хорошо, – прошептала я, едва слышно, словно боялась спугнуть тишину кладбища.
Внутри рвалось многое. Хотелось крикнуть им, что я пыталась – изо всех сил, до крови на ладонях, до хрипа в горле. Хотелось попросить прощения за то, что опоздала. За то, что не спасла всех. За то, что моя тень легла на их жизнь слишком тяжёлой ношей. Но слова – всего лишь ветер. Они не воскресят мёртвых, не сотрут боль, не вернут утраченное тепло.
Поэтому я просто молчала. Осталась рядом ещё несколько долгих секунд, чувствуя, как земля под коленями холодит кожу сквозь ткань, как утренний туман оседает на ресницах влагой, похожей на слёзы, которых у меня больше нет.
Потом поднялась. Медленно. Словно каждое движение стоило части меня.
Мне оставалось лишь одно место, которое я не могла обойти стороной.
***
Больница встретила меня привычно – слепящим белым цветом , резким, стерильным запахом лекарств и спирта, тихими кивками медсестёр, которые давно привыкли видеть здесь Аманду. Аманда не пугала. Аманда была своей – тихой травницей с окраины.
В палате Мирабель лежала неподвижно, почти безмятежно, словно обычная девчонка, просто вымотанная долгим, тяжёлым днём. Только синяки на запястьях и лодыжках – тёмные, уродливые следы от верёвок – да бледность, проступающая сквозь кожу, выдавали правду. Я остановилась у края кровати, позволяя себе просто смотреть. Дышать. Убедиться, что она здесь, живая, в безопасности. Что этот кошмар для неё наконец закончился.
Уже сделала шаг к двери, когда за спиной раздался едва слышный, надломленный шёпот: – Прости меня…
Голос был слабым, почти потерянным в подушке, но в нём дрогнуло нечто настоящее – не страх, не отвращение, а что-то живое, тёплое, почти невыносимое.
Я обернулась. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Тень испуга, конечно, была – люди всегда боятся Аниту Зинвер. Но глубже, под этой тенью, пряталась благодарность – чистая, трепещущая, как пламя свечи на сквозняке. И вина. Совершенно ненужная, несправедливая вина. Я понимала её без слов. Она произнесла моё настоящее имя – и услышали только его. Ей не дали договорить. Не дали рассказать, что произошло на самом деле. Не дали защитить мою репутацию – или, точнее, ту её часть, которая ещё оставалась человеческой.
Она попыталась приподняться на локтях, но я мягко, почти невесомо коснулась её плеча и уложила обратно на подушку.
– Ты ни в чём не виновата, – сказала я тихо, почти шёпотом, проводя ладонью по её золотистым, спутанным волосам. Пальцы дрожали – едва заметно, но я это чувствовала. – И тебе не нужно извиняться. Если кто и должен просить прощения… так это я. Я не смогла спасти твоих сестёр. Если когда-нибудь сможешь… прости меня, Мирабель.
Её губы задрожали. Глаза мгновенно наполнились слезами – большими, прозрачными, как у ребёнка, который ещё не научился прятать боль. Она потянулась ко мне всем телом – маленькая, тёплая, живая – и уткнулась лицом мне в грудь. Я обняла её инстинктивно, крепко, чувствуя, как её худенькие плечи вздрагивают от тихих, сдавленных всхлипов.
И в этот миг я возненавидела себя сильнее, чем когда-либо. За то, что чувствовала тепло там, где должна была остаться только пустота. За то, что это тепло казалось правильным, нужным, почти радостным. Недостойным меня.
Она видела во мне не чудовище. Не убийцу из страшилок. Она видела человека. Человека, который пришёл и вытащил её из тьмы. И эта правда резала острее любого ножа.
Цена оказалась слишком высокой. Чтобы увидеть меня живой, ей пришлось пройти через такую боль, через которую не должен проходить никто – тем более ребёнок.
Мне хотелось, чтобы она по-прежнему верила всем слухам обо мне. Чтобы боялась. Чтобы держалась подальше. Лишь бы её сёстры были живы. Лишь бы у них была та простая, солнечная жизнь – с пирогами в саду, с уроками, с первыми влюблённостями, с будущим, которое не обрывается на полуслове.
Но реальность была злобной, жестокой, упрямой стервой. Она никогда не делала скидок. Никогда не торговалась.
Мне оставалось только держать её – крепко, но осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Слушать, как её дыхание постепенно выравнивается, как всхлипы затихают, превращаясь в усталое, ровное сопение. Надеяться – глупо, отчаянно, – что хотя бы часть этой боли останется позади. Что она вырастет, забудет хотя бы часть кошмара, найдёт свой свет.
А я… я снова уйду. Как всегда.
Чтобы больше никто из них не оказался рядом со мной, когда тьма в очередной раз придёт за своей добычей. Чтобы моя тень не легла на их жизнь тяжёлым, неотмываемым пятном.
Глава 6
Как же хотелось задержаться в этом крошечном, почти нереальном тепле ещё хоть на несколько ударов сердца. Просто посидеть рядом с Мирабель, вдыхая её тихое, ровное дыхание, в месте, где никто не шипит мне вслед «монстр», где никто не смотрит так, будто я лично нашептала демонам их имена и адреса. Но по коридору уже катились те самые шаги – знакомые до дрожи в костях, тяжёлые, уверенные, как приговор. Они не просто приближались – они методично заколачивали крышку моего временного убежища, отсчитывая последние секунды, пока меня не выдернут обратно в холодный, беспощадный мир.
Был ли шанс снова раствориться во мраке? Конечно. Достаточно моргнуть – и я исчезну, оставив его с пустыми руками и разинутым ртом, как делала десятки раз до этого. Но усталость навалилась на плечи тяжёлой, когтистой лапой, придавив к полу. Сколько можно? Бездумно беги, меняй облики, прячься – итог всегда один.
Может, хватит дергаться, хватит притворяться, будто есть шанс выкарабкаться из роли, в которой меня уже давно похоронили?
Пожалуй, пора просто принять: для них я всё равно злодейка.
Я скользнула ладонью по мягким волосам Мирабель. Осторожно, так, будто боялась распылить её маленькую, хрупкую теплоту.
– Береги себя, – сказала почти неслышно, чувствуя, как что-то внутри вновь трескается.
Только поднялась на ноги, а дверь уже распахнулась. И в проёме стоял Идо.
Высокий, сияющий, словно высеченный из света и предназначенный для героических полотен. Светлая одежда – до абсурда чистая для человека, который месяцами колесит по грязным окраинам в погоне за демоницей. Чёрные волосы растрёпаны ровно настолько, чтобы выглядеть «естественно», но я слишком хорошо знала его – это был расчёт, всегда расчёт. Серые глаза – глубокие, наполненные тем самым вечным, почти ослепительным светом – скользнули по мне сверху вниз: медленно, оценивающе, с привычным превосходством и той фирменной, едва заметной ухмылкой, от которой у меня каждый раз сводит зубы и хочется закатить глаза так сильно, что они застрянут где-то под веками.
Он узнал меня мгновенно. Узнал бы в любой оболочке, в любом теле, под любой маской. Моё искусство перевоплощений для него – не более чем жалкая детская игра в прятки.
– Тебе совсем не идёт такой видок, Анита, – протянул он лениво, почти ласково, задержав взгляд на простом платье, россыпи веснушек и светлых волосах. В его голосе сквозила та же смесь насмешки, что всегда выводила меня из себя.
За его спиной – толпа. Люди теснились в коридоре, всматриваясь в меня с жадным, почти животным любопытством. Страх, отвращение, жажда справедливости – или того, что они считали справедливостью. Все эти лица пришли посмотреть на демоницу, которая якобы убила Жака и сестёр, на чудовище, которое наконец загнали в угол. Идо, их сияющий охотник, привёл их на представление. На финальный акт.
Я стояла неподвижно, чувствуя, как воздух в палате тяжелеет, густеет от взглядов, от дыхания десятков людей, от его присутствия – слишком близкого, слишком знакомого, слишком болезненного.
Кто-то всхлипнул так громко и надрывно, что звук пробил тишину, словно ножом. Через сомкнутые ряды людей протиснулась мать Мирабель – бледная, с запавшими глазами, в которых смешались отчаяние и отчаянная, почти безумная надежда. Она смотрела на меня так, будто хотела выцарапать из моего лица остатки той Аманды, которую знала и доверяла: тихой травницы, что приносила травы и утешение. Но надежда рушится быстро. Гораздо быстрее, чем строится. Женщину пробрала дрожь – мелкая, неконтролируемая.
– Чудовище! – сорвалось с её губ. Голос треснул, надломился, как сухая ветка. – Моих девочек! И Жака… что ты сделала с ним?! Верни его тело! Куда ты его спрятала, отродье?!
Она бросилась вперёд и вцепилась в мои волосы – пальцы судорожно, яростно, будто могла выдрать правду силой, вырвать из меня признание или хотя бы тело. Но силы оставили её почти мгновенно: горечь, бессонные ночи, слёзы, выплаканные до дна, забрали всё. Она осела на пол, колени подогнулись, и Мирабель тут же подлетела к ней – маленькая, решительная, – обняла, закрыла собой, словно щитом, пытаясь оградить мать от очередного удара судьбы.
Девочка начала объяснять – тихо, сбивчиво, искренне, задыхаясь от слов: что всё совсем иначе, что я спасла её, что Жак был… Но, поймав мой взгляд, смолкла. Поняла. То же, что я знала давно: люди верят в то, во что им удобнее верить. Жить среди привычных истин проще, чем столкнуться с правдой, которая разобьёт их мир вдребезги. Я пыталась доказывать обратное раз за разом – и каждый раз убеждалась: это нужно только мне.
Шёпот в коридоре стал колючим, как песок, поднятый ветром в лицо. Взгляды резали кожу – остро, целенаправленно, безжалостно. Говорят, к ненависти можно привыкнуть. Ложь. Она каждый раз новая: свежая, холодная, жгучая, как будто первый раз.
Я сбросила чары одним лёгким движением. Пусть видят настоящую. Пусть смотрят на ту, на кого кричат. На ту, на кого сбрасывают своё горе, страх и вину.
Холодная демоническая аура хлынула в воздух – густая, почти осязаемая, как морозный туман. Это была уже не Аманда. Это была я.
Толпа загудела громче – низкий, вибрирующий гул, полный ужаса и возбуждения. Страх пронёсся над головами, как крылья огромной тёмной птицы. Без Идо они бы уже разбежались, крича и давя друг друга в дверях. Но вера в героя держала их на месте – как невидимый поводок, натянутый до предела.
Я устала быть его злой тенью. Устала до дрожи в костях, до тошноты, до желания разорвать эту связь голыми руками.
Я могла исчезнуть. Просто сорваться, раствориться в ближайшей тени, дать себе роскошь не слышать ни одного их слова, ни одного проклятия. Это было так просто – бегство давно стало для меня старым, почти родным рефлексом. Но вместо этого я подняла голову. Медленно. И встретила их взгляды прямо – спокойно, почти ледяным равнодушием. Словно их плюющиеся ядом слова были не ударами, а всего лишь порывами ветра, скользящими мимо, не задевая.
Тени вокруг меня дрогнули – настороженные, живые, как стая зверей, привыкших охранять свою хозяйку. Одни тянулись яростно, готовые огрызнуться, показать клыки; другие – тревожно, почти умоляюще, шепча: «Не оставайся, уйди, мы утащим тебя от них, спрячем, укроем».
Я же знала исход заранее.
Свет Идо всегда приходит первым.
Парень шагнул вперёд – и воздух дрогнул, словно лампа внезапно вспыхнула в полной темноте. Его свет хлынул мгновенно, ярко, до обидного естественно, разгоняя мою тьму, будто она была всего лишь утренней росой на траве, а не живой, неотъемлемой частью меня. Эта его способность… он никогда не замечает – или делает вид, что не замечает, – как легко, почти небрежно причиняет мне боль. Толпа выдохнула разом, зачарованная, ослеплённая его сиянием. Ни один из них не понимал, каково это – когда чужой свет перечёркивает тебя насквозь, оставляя ощущение, будто тебя стирают с листа бумаги.
– Побыстрее можешь? – бросила я, протягивая руки вперёд. Голос вышел ровным, почти скучающим. – Или ты предпочитаешь смаковать момент?
Он защёлкнул на моих запястьях подавляющие наручники – без лишних слов, без церемоний. Металл был холодным, липким, пропитанным чужим страхом и ненавистью десятков предыдущих «пленников». Для обычного мага такие оковы – приговор, полное обнуление силы. Для меня – всего лишь досадное неудобство на пару часов. Но и этого хватало с лихвой: чтобы выволочь меня по коридору, выставить напоказ, превратить в трофей.
Мы двинулись вперёд. Люди расступались – неохотно, жадно, словно боялись пропустить хоть миг зрелища. Никто не уходил. Они не просто смотрели – они пожирали глазами каждый мой шаг, каждое движение цепей, каждый проблеск лица под маской усталости. Как будто я была редким экспонатом на ярмарке уродств: диковинным, опасным, но теперь надёжно скованным.
На улице первый камень полетел в спину – потом второй. Они не долетели: чья-то ненависть оказалась мельче их же трусости. Даже в цепях я оставалась слишком страшной, чтобы подойти ближе. Даже униженная и беспомощная – всё равно монстр, который, как им казалось, лишь притворяется слабым.
А вот что слышал Идо? Восхищённые вздохи. Восклики: «Герой!» «Молодец!» «Спаситель!»
Его свет грел им души, наполнял теплом, надеждой, чувством правоты. А мою тьму они воспринимали как холодный сквозняк, который нужно поскорее запереть, заклеймить, спрятать поглубже, чтобы не тревожил их уютный мир.
Больно ли это? Да.
Обидно? До безумия, до желания заорать или рассмеяться в голос.
Я ведь тоже когда-то была жертвой – просто другой истории. Потеряла одну семью, едва не лишилась второй. Защищала тех, кто был слабее меня. Наказывала тех, кто причинял боль детям, женщинам, беззащитным. Делала всё то, что, по идее, делают герои в сказках и балладах.
И получила… вот это.
Я скользнула взглядом по толпе – жадные, горящие глаза, разинутые рты, смесь страха и восторга, – а потом перевела его на Идо. На такого сияющего, уверенного в каждом движении, в каждом вздохе. Их избранника. Их любимца. Солнце, вокруг которого они все кружат, не замечая, как тени становятся длиннее.
Я тоже когда-то хотела быть как он.
Хотела стоять рядом, плечом к плечу, а не вечно за его спиной. Хотела, чтобы люди хоть раз посмотрели на меня и увидели не угрозу, не тьму, а союзника. Хотела, чтобы им было не всё равно – чтобы они хотя бы попытались понять, а не просто бросали камни и кричали «монстр».
Но вышло иначе.
Я стала его мрачным фоном. Контрастом, на котором он сияет ещё ослепительнее. Тенью, которая делает свет ярче, а героя – героичнее.
И, кажется, это представление закончится только тогда, когда один из нас перестанет дышать.
Если погибну я – его вознесут на пьедестал величайшего спасителя, высекают статую, напишут баллады.
Если погибнет он – меня объявят окончательной, непоправимой тварью, воплощением всего зла, которое только может существовать в мире.
Несправедливость давно стала моей верной, неотступной спутницей. Я тащу её за собой, как заколдованную цепь, прикованную к запястьям ещё до того, как я научилась дышать. С каждым шагом она тяжелеет, впивается в кожу, в кости, в саму суть, напоминая: ты никогда не будешь свободна от этой ноши.
Мы добрались до экипажа – аккуратного, добротного, явно предназначенного не для пленника, а для того, кто возглавляет процессию. Я шагнула внутрь без единого слова, без попытки огрызнуться, хотя колкости так и вертелись на языке. Забавно, в сущности: для «опасной преступницы» вроде меня куда логичнее было бы устроить целый кортеж – железную клетку на колёсах, оплетённую заклинаниями, обвешанную амулетами, чтобы только глаза оставались видимыми. Но нет. Идо всегда предпочитал держать меня ближе. Буквально в пределах вытянутой руки. Под своим сияющим, неусыпным надзором. Так ему спокойнее. Или, если быть честной до конца, так проще убеждать себя, что всё под контролем. Что его порядок по-прежнему торжествует надо мной.
Я опустилась на сиденье. Жёсткое дерево под тонкой обивкой встретило спину ледяной поверхностью, словно экипаж сам протестовал против моего присутствия, отталкивал, как чужеродное тело. Я откинулась назад, скрестив руки на груди, – насколько позволяли наручники, – и уставилась в узкое окошко, за которым проплывали лица, фонари, тени домов.
Он сел напротив. И сразу впился в меня взглядом – прямым, слишком внимательным, слишком глубоким. Будто всерьёз намеревался прорваться сквозь кожу, сквозь кости, прямиком туда, где я прячу остатки себя. К тем тайным, истерзанным местам, где хранится всё: боль, правда, ненависть, усталое, истрёпанное сердце, которое давно разучилось биться ровно.
Он, конечно, ничего не увидел. Не мог увидеть.
А если бы и смог – вряд ли понял бы.
Но вот я… Если бы захотела – могла бы слегка приподнять завесу его сознания. Одним лёгким касанием дара заглянуть внутрь. Узнать, что думает герой, глядя на демона? Наверняка что-то до смешного предсказуемое, выверенное годами охоты: «Скольких она уже убила? Сколько ещё убьёт, если я не остановлю её прямо сейчас? Когда я наконец завершу то, что должен был сделать много лет назад?» И, может быть, самая тихая, почти неслышная мысль – та, которую он сам боится признать: «Почему я всё ещё… тяну?»
Прошло ведь шесть лет. Шесть лет с того дня, как умер его учитель. Шесть лет ярости, клятв, бесконечных погонь, коротких, яростных схваток и встреч, которые каждый раз заканчивались не смертью, а очередным витком вокруг одного и того же заколдованного круга. Мир ждал, что он покончит со мной – быстро, красиво, по всем правилам героической саги. Он сам ждал того же.
Так почему же я всё ещё жива? Если его месть никогда и не заключалась в одном-единственном ударе магии, а в этих медленных, тягуче-болезненных уколах – в презрительных взглядах людей, в их криках, обвинениях, страхе, в том, как я превратилась в его мрачную тень, в фон, на котором он сияет ослепительнее, – тогда да, он давно победил. Победил выматывающей, почти незаметной местью, которая сочится в каждую трещину души, не давая ей зажить. И я действительно устала. Глубже, чем позволяла себе признать даже в самые тёмные ночи. Устала до дрожи в костях, до тошноты от собственного дыхания.
Я подняла взгляд. Разумеется, он смотрел на меня. Прямо, уверенно, с тем самым фирменным спокойствием, за которое его обожают толпы. Всё как всегда – всё на своих местах, всё под контролем.
– Ты сегодня на удивление тихая, – произнёс он ровным, почти бесстрастным голосом, словно констатировал факт погоды.
Тихая… Забавное наблюдение. Мне захотелось расхохотаться ему в лицо – громко, истерично, до слёз. Или ударить – всего один раз, резко, лишь бы стереть эту правильную, идеально выверенную маску спокойствия. Но внутри всё сжималось так туго, что даже дыхание выходило рваными, царапающими горло глотками воздуха. Боль была физической – острой, как нож, впивающийся под рёбра.
Всё, чего я когда-либо хотела, сводилось к пугающе простым вещам. Хотела делать добро. Защищать слабых. Быть на равных – просто человеком среди людей.
Но за мной всегда тянулся кровавый след смерти. За ним – сияние, которое слепит всех вокруг.
И каждый раз, когда я задавала себе вопрос «почему», ответов становилось только меньше. Почему мне досталась тьма? Почему ему – всё остальное?
– Ну? – он скрестил руки на груди, чуть наклонив голову. – Скажешь наконец, что там произошло?
Я отвернулась к окну. За стеклом мелькали деревья – спокойные, равнодушные, бесконечно зелёные. Им было наплевать, что мы тащим за собой полкоролевства сплетен, ужасов, пророчеств и обвинений. Им было наплевать на нас обоих.
– Ты и так всё знаешь, – тихо ответила я, глядя на проплывающий мимо лес. – Я убила девочек. Убила мужчину, который полез под руку, чтобы спасти ребёнка. Что ты ещё хочешь услышать?
– Цель, – сказал он спокойно, как будто мы обсуждали маршрут дальнейшей дороги, а не смерть.
Внутри меня что-то хрустнуло – резко, сухо, как ломающаяся кость под ногой.
– Ты слишком мягок с убийцей, Идо! – вырвалось у кого-то из толпы, резко, болезненно громко, эхом отразившись от стен экипажа. Но это был мой голос. Мой собственный, искажённый злостью. – Я сделала это, потому что захотела! Понял?! Захотела крови! Чтобы она хлынула, горячая, густая, чтобы запачкала руки по локоть! Этого тебе недостаточно?!
Злость взметнулась мгновенно – плотная, раскалённая добела, как металл в горне, готовый прожечь меня изнутри насквозь. Хотелось завыть, вцепиться ногтями в собственную кожу, броситься на стены экипажа, разнести их в щепки. Хотелось исчезнуть – просто раствориться, лишь бы не видеть больше его лица: собранного, внимательного, без единого намёка на страх.
Он никогда меня не боялся. И в этом была его главная, смертельно опасная сила.
Магия дёрнулась внутри, рванулась наружу, как зверь, которому слишком долго зажимали пасть. Оковы треснули – коротко, жалобно, словно были сплетены не из зачарованной стали, а из старых, пересохших веток. Тени хлынули со всех сторон разом – густые, вязкие, чёрные, как смола, заполняя карету мгновенно, душно, до предела. Они закручивались спиралями, тянулись к нему, голодные, живые.
Но не коснулись. Свет вокруг Идо вспыхнул – мягкий, но несгибаемый, как вода, которая принимает любую форму, но никогда не ломается. Он оттеснил мою тьму назад, рассеял её, заглушил, словно всё это – лишь слабый порыв пыли в солнечный день. Тени отступили, сжались, съёжились у моих ног, как побитые псы.
А его взгляд… Этот бесконечный, спокойный взгляд. Снисходительный. С сожалением. Без капли страха. Будто я – не враг, не угроза, а просто беда, которую нужно переждать. Ошибка судьбы, которая однажды пройдёт сама собой.
От такого хотелось кричать до хрипоты, до крови на губах.
– Пора это заканчивать, Бутер, – прошипела я, чувствуя, как тьма в груди закручивается тугой спиралью, готовой взорваться.