Поцелуй феи. Книга1. Часть2

– Ну что, Лала, привыкла быть сельской девушкой? – спросил Рун тихо.

– Не знаю, милый. Жизнь хорошая. Здесь. Но как будто не моя. Странно всё же, – призналась она умиротворённо, расслабившись в его объятьях. – Я в городе жила. Училась магии. Теперь учусь варить. Вроде бы дело нехитрое. Но не выходит. Не вышло сегодня. Когда выходит, приятно, все кушают, и от этого хорошо сердечку становится. Когда не выходит… виноватой себя чувствую. Будто подвела, огорчила. От магии так не бывает, поругает учительница, и всё. Домой мне надо, Рун.

– Так расстроилась из-за готовки, что и Рун стал не нужен? – подивился он шутливо.

– Ты нужен. Очень! Но это не моё место, – мягко произнесла Лала. – Мне с тобой хорошо. Даже почти не печалюсь, что… из-за проклятья. Из-за разлуки с мамочкой, папочкой, сестричками, всеми, кто меня любит, кого я люблю.

В её голоске послышались лёгкие тоскливые нотки.

– Да уж. Тебе нельзя готовить, Лала, – усмехнулся Рун. – А то так с подобным настроением пожалуй и меня разлюбишь скоро.

– Ты льстишь себе, мой дорогой. Я и не влюблена в тебя, – с иронией напомнила Лала.

– Говори это себе почаще, может поверишь, – заявил он весело.

– Глупенький какой, совсем от меня голову потерял, – улыбнулась Лала.

– А мы её палочкой-направлялочкой поищем, – проронил Рун.

Лала рассмеялась звонко.

– Люблю, как ты смеёшься, – сказал Рун.

– А я тебя. Люблю.

– Ну вот и признала, – восторжествовал он.

Лала только снова рассмеялась в ответ. На её личике сияла бесконечность счастья. Они посидели немого в тишине. Подлетела крупная стрекоза, повиснув рядом с ними, словно разглядывая своими огромными глазами. Было слышно мерное трещание её крыльев.

– Здравствуй, милая, – ласково обратилась к ней Лала.

Стрекоза покачалась в воздухе из стороны в сторону, затем к изумлению Руна сделала кувырок через голову, снова покачала крыльями, и умчалась. Лала разулыбалась.

– Все-то тебя любят, – подивился Рун.

– Особенно ты, мой заинька, – довольно промолвила Лала.

– Особенно я, – добродушно согласился он, и посмотрел на неё с сожалением. – Идти мне надо, Лала. Быстрее уйду, быстрее ворочусь. Бабуля с тобой побудет, пока карета не придёт.

– Рун, не уходи, – очень мягко попросила Лала с надеждой.

– Прости, любимая, никак нельзя, – посетовал Рун. – Обещал же. Бабуле. Раньше я мясо приносил. Меняли у лесорубов на дрова. Теперь не приношу. Только за деньги. Лучше поберечь и деньги и дрова. До зимы. Я быстро ворочусь. И уж потом весь день не расстанемся. Обещаю.

– Ну ладно, – смирилась Лала.

Они посидели ещё чуть-чуть, и она отстранилась. Рун встал. Лала тоже.

– Только обними меня сразу, как встретимся. Хоть при ком. Обещай мне, что обнимешь, не смутишься, – улыбнулась она. – Прошлый раз было так мило.

– Лала, ну это перебор был. Давай по ситуации как-то, – почти взмолился Рун, вспомнив строй ратников. – Если прямо толпа, то отложим. Ну мы же не для них обнимемся.

– Вот именно, Рун. Мы же не для них. Тогда какая тебе разница, сколько глаз на тебя глядит? – возразила Лала.

– Ну как какая? – с недоумением отозвался он. – Стыдно. Неужели ты вообще не смущаешься?

– Конечно смущаюсь, Рун, – поведала Лала. – Но это же очень хорошее и доброе. Объятья двух, что дороги друг другу. Разве стоит этого стыдиться? Нет. А смущение лишь волнения добавляет, трепетней сердечку, запомнится надолго и в душе останется навек самым тёплым и ярким воспоминанием.

– Ну да, останется, это факт, – признал Рун. – Такое не забудешь. Лала. Ты мне дорога. Но мои чувства… я не хочу их перед всеми раскрывать. Они только тебе. Только для тебя. А так я перед всеми их выставляю. Словно специально напоказ. Зачем? Я не понимаю. Они лишь для тебя. Ни для кого более. Я не хочу делиться ими ни с кем кроме тебя.

– Рун, если ты не понимаешь, как я это тебе объясню? Это вот здесь, – она приложила ладошки к сердцу. – Почему алый цвет алый и почему он красив? Мы не знаем. Но любуемся на зарево заката. Не важно понимать, важно чувствовать. Неужели ты не чувствуешь, что… это прекрасно, не видеть ничего и никого, когда хорошее меж нами есть и хочет проливаться друг на друга в объятьях нежных?

– Ну… да, наверное это прекрасно, – неуверенно кивнул Рун. – Но должны же быть какие-то границы. Они есть у всего.

– И у твоих чувств ко мне? – грустно улыбнулась Лала.

– Сама же говоришь, что не влюблён, – виновато улыбнулся он в ответ. – Ты вот не хочешь жертв мне приносить. А я же хоть сейчас готов… на них пойти. Ни приласкать нельзя, ни прикоснуться толком. Твои границы безграничны, Лала. Они обширнее гораздо, чем мои.

– Ну уж, нашёл чем укорить, – покачала головой Лала чуть растерянно. – Для жертв и ласк сперва надо жениться. Иначе то бесстыдство будет и позор. Для девушки уж точно.

– Я не укоряю, Лала, вовсе нет, – заверил Рун мягко. – Это здорово, что ты такая. Хорошая. Безгрешная. Я лишь хочу сказать, что… мои границы не к тебе имеют отношение. А к другим. Я не хочу других, хочу чтоб ты была лишь рядом. Вот и всё.

– Смотри ты, как выкрутился, – развеселилась Лала. – Ладно, Рун. Раз ты так хочешь, так тому и быть. Не обнимай меня при встрече, коли смутишься или будет слишком людно. Я потерплю.

– Спасибо, Лала! – безмерно обрадовался Рун. – Ты не переживай, навряд ли снова нам перед толпой устроят встречу. А при бароне я насмелюсь. Правда.

– Мой герой, – с нежной иронией промолвила Лала. – Иди уж. За хворостом своим.

Они глядели друг другу в глаза. И было в её взгляде столько тепла, и доброты, и ласки. Он не выдержал, шагнул к ней и обнял на прощанье. Она лишь вздохнула. Он отступил:

– До свидания, невеста моя славная.

– До встречи, жених мой ненаглядный, – одарила Лала его прощальной радушной улыбкой.

***

Для того чтобы собирать хворост надо углубляться в лес. Чем ближе к деревне, тем труднее его найти. Народ-то не сидит на месте. Парни и мужики редко его ищут, всё же силушка есть и на какую-то иную более важную работу, а вот ребятня, девицы да старики хаживают за ним. Огонь-то всем нужен. Девицы и дети далеко за ним не идут по причинам безопасности, чтобы животное не напало или человек злой не обидел. Старики шарятся везде, куда ноги добредут. Парень, ежели всё же отправился, получается вне конкуренции, только надо уходить подальше вглубь. Рун быстро миновал прилесок, не утруждаясь в нём поисками. И оказавшись в лесу, сразу пошёл дальше. Лучше потратить лишние минут десять на ходьбу, чем лазать по местам, где до тебя уж лазало немало других охотников за сухими ветками. То, что была гроза ночью, и хорошо и плохо. В грозу всегда ветер, новых веток должно было нападать. Только вот они теперь не совсем сухие. Но это не беда, просохнут, главное принести. Всё бабуля меньше будет пенять, что не помогает. Рун шёл, а у него перед глазами так и стояла Лала. Он улыбался, но почему-то как будто болело слегка внутри. На сердце. Он этого не замечал, не осознавал, просто воспринимал ноткой грусти от расставания. Которое закончится уж скоро. Лишь он вернётся. Это ненадолго. Их разлука. И всё же эта нотка на него влияла. Вызывала внутреннее беспокойство. И наконец он отчётливо осознал и её, и её причину. А Лала-то ведь грустная была. Прощались, улыбаясь, но если присмотреться к её образу. Оттенок лёгкой печали присутствовал в глазах её чудесных. И не из-за расставанья. Она вовсе не приняла его сторону в вопросе об объятьях при народе, в чём он убедил себя. Она уступила. Потому что добрая. Но ей было грустно. Он её обидел так или иначе. Пусть не слишком, но всё-таки обидел.

Рун расстроился этому своему открытию. Ему нравилось радовать её. А огорчать. Такого он не ожидал от себя. Даже стыдно как будто. Очень. Невинное созданье, столь безобидное и беззащитное. Он призадумался, он прав или неправ. Как будто прав. Ну где тут ошибаться? Чем хорошо прилюдно демонстрировать к друг другу чувства? Зачем так выставлять их напоказ? Быть может у девиц иначе всё. У мужчин… ну или не у всех, лишь у него… Не свойственна мужчинам нежность. Поэтому неловко публично изливать её на кого-то. Словно душу выворачиваешь наружу пред всем миром, открываешь полностью чужим, кто не оценит, не поймёт, лишь плюнет туда при первой же возможности. Для демонстрации сих чувств нужно доверие к тому, кому их демонстрируешь. Большое. Огромное. С открытою душой ты уязвим. Душа ранимая, бронёю не прикроешь. Поэтому оберегать стремится всякий от чужих. Никто не пустит просто так. Ну может, кроме фей, которые всех любят сами, и всеми трепетно любимы. Всем доверяют. Для неё свою любовь демонстрировать так же естественно, как дышать. Для него естественно прямо противоположное. Укрывать любовь ото всех. Несовпадение выходит. И что же делать? Душу обегать надо так или иначе. Он прав, она нет. Просто она не учитывает, кто он, что он другой. Её душа ничуть не пострадает, коль её чувства не увидят люди. А вот ему есть шанс что раны нанесут, когда он примет её сторону в вопросе публичных излияний нежности. Поговорить об этом с ней? Нет, не поймёт, не объяснить такое на словах, не хватит ни красноречия, ни аргументов. Это или чувствуешь, или нет. Она не мужчина, и даже не человек. Ей может не дано почувствовать такое. Но она добрая. Уступила ему. Обиделась чуть-чуть. Он ей компенсирует. Обязательно. Объятьями, хорошими словами. Своими чувствами. Она простит. Оттает. Неизбежно. Потому что любит. Пусть хоть как друга. Но вроде любит. Искренне.

Рун разулыбался от мыслей о том, как будет радовать её, как она воссияет от этого. И всё простит. Конечно же. Она ведь фея. Он успокоился как будто. Ходил мечтательно, искал хворост совершенно машинально, не видя и не слыша ничего. Он находил ветки, укладывал в вязанку, но видел лишь её. Лишь Лалу пред глазами. Думал о ней, и тепло становилось на сердце. Словно она рядом. Вспоминал их разные моменты с ней. Вспомнил о цветах. И тут вдруг как озаренье. Остро и отчётливо осознал. Нет, неправ именно он, а не она. И суть тут в том, что тут вообще не важно, кто прав, а кто нет. Важно что она девушка, а он парень. Взять хотя бы эти цветы. Казалось бы, ну зачем они ей? Это что, подарок? Ерунда какая, могла б сама нарвать, если ей надо. Но нет, она рада была, безмерно, пела эти свои милые «ла-ла-ла». Это её душа пела. Она очень радовалась тем цветам, тому, что он нарвал их для неё. Это было дорого ей. Неважно, почему. Важно что дорого. Она девушка, девушки радуются разному, и так хорошо на душе, когда удаётся порадовать. Вот единственное здесь, что действительно важно. Если ей в радость, чтобы все увидели, как сильно он её любит, если она счастлива от этого станет, тогда большое счастье обнять её при всех, и насладится её невинной искренней радостью, всё остальное не имеет значения. Подумаешь, чужие плюнут в душу. Мужчина же, да и плевали сколько раз. Ради неё стерпеть легко. Она с ним не стесняется обняться прилюдно. При том, что она фея, практически богиня, а он кто? Дурачок-плебей. Такого рассказал ей про себя вчера… Любая б после этого со стыда сгорела обнять на глазах у народа. Даже зная, что оклеветан, всё равно сгорела бы. Позор ведь. Не стала б ни за что ни одна девица здесь. Стыдно. А Лале всё равно, что о нём думают другие, весь мир для неё словно перестаёт существовать, когда он рядом. Тогда как сам он, видите ли, стесняется. Может правы люди насчёт него, может и правда дурак? Но ей всё равно. Ну, слава богам, хоть понял. Теперь уж боле так не ошибётся. Столь глупо, столь обидно для неё. Теперь исправится.

Рун остановился, утёр пот со лба, посмотрел на небо. И тут вдруг словно пришёл в себя. Мечтательность и мысли отступили. И ему открылась ещё одна неприятная истина. Вязанка была уже столь огромна… аж страшно. А солнце поднялось так высоко. Что утро и закончилось давно. И в общем-то недалеко и полдень. Он ужаснулся и расстроился. Что новую обиду Лале причинил. Наверное истомилась в ожидании. Может волнуется, переживает. Не долго думая, он схватил вязанку, взвалил на спину, помчавшись со всех ног домой. Шёл так быстро, как мог. Порой даже бежал. Вязанка конечно была неординарного размера, с ней сильно-то не побегаешь. Он понял, что даст очередной повод людям считать себя дураком. Никто со столь огромными не ходит. Ну и ладно, главное сила есть, чтобы дотащить, бабуля довольна будет, а перед Лалой… исправится. Найдёт, как утешить. Вот пусть хоть кто окажется поблизости, хоть ратников отряд, хоть народ со всей округи, барон с толпою знати. Обнимет сразу. И прошепчет нежности какие-нибудь. От сердца. И она немедля засияет своей очаровательной улыбкой, и простит. Она же добрая. Как ангел. Рун бежал и улыбался, думая, как она его простит, как будет рада, и всё ненастное меж ними навеки в прошлое уйдёт, забудется, и будет только счастье. Опять замечтался, не заметил, как и до дома добрался. Бросил вязанку за домом, хотел сейчас же бежать в замок, но бабушка, заметив его в окно, вышла, Лицо у неё было озабоченное и опечаленное.

– Долго ты, внучок, – посетовала она с некоторым удивлением.

– Да что-то прокопался, – кивнул он.

– Рун, – расстроено молвила старушка. – Люди всё судачат о вас, всё судачат. Много дурного стали про тебя говорить. Мол, фею хитростью заставил своей стать.

– Не ново, – пожал он плечами. – Завидуют. Сами-то поди только и мечтают. Поймать фею. Теперь.

– Говорят, ты её обижал.

Бабушка смотрела на него в растерянности.

– Поссорились разок как-то. По пустяку. Через часок уж помирились, – объяснил Рун. – Пойду я, бабуль.

– Ты её бил, говорят, внучок.

У Руна так и отпала челюсть.

– Бабуля, ты с ума сошла?! – вырвалось у него. – Как ты себе вообще такое представляешь?! А если бы люди говорили, что я тебя бью? Ты бы тоже поверила?! Похоже да. Сказала бы, зачем же ты, внучок, меня колотишь? Хоть не болят бока, да люди-то видали, а значит было. Так что ли?!

– Так всё неправда? – с неуверенностью спросила старушка.

– Она счастлива у нас. С нами. Неужто тебе это не заметно? – с чувством задал встречный вопрос Рун.

– Говорят, что магия влюблённости делает её счастливой, хоть истязай ты её, она будет к тебе стремиться, – не унималась бабушка.

Рун вздохнул.

– Побегу я, бабуль, – произнёс он. – Лала там наверное меня уж потеряла. Выкинь ты из головы эти глупости. Бред это всё. Я её так же часто бью, как и тебя. Я нарадоваться на неё не могу, налюбоваться не в силах. Ни за что я не сделаю ей плохого. И девушек я никогда и пальцем не трогал. И не собираюсь, к твоему сведенью. Кто я по-твоему? Уж ты-то меня знаешь. Я думал. Обидеться бы на тебя, да некогда. Побегу я.

– Прости, сынок, – ответствовала бабуля по-доброму, явно повеселев.

До замка Рун добрался без приключений. Никаких старушек он по дороге не встретил, а если и встретил, то не заметил, слишком уж ум был занят другим. Стражники молча пропустили его через ворота, там к нему сразу подошёл слуга с суровым лицом, велел следовать за ним. Не разговаривал, шагал размерено, не медленно, но и не спешил, Рун клял его про себя, сам-то бежать был готов. Но что поделать. А в мыслях у него лишь было, как сейчас кинется к ней, и прижмёт, и повинится, и скажет… много всего. Много-много. И она возрадуется. Обязательно. Иного не бывает. Она такая. Стыдно было, что обидел. Но был уверен, всё исправит сейчас.

Они оказались в коридоре, где слышались приглушённые звуки лютни и поющего мужского бархатного голоса. Рун с облегчением понял, что всё, пришли. Заволновался. Слуга довёл его до двери, отворил её, пропустил его внутрь. Тут были все: барон, его дети, какая-то полноватая женщина в строгом платье. Менестрель – в сценическом наряде играл на лютне, исполняя чувственную балладу. Ну и конечно Лала. Рун разулыбался, сразу пошёл ей навстречу, без разрешения господ – неслыханная дерзость. Но решился. Лала встала. Почему-то она не улыбалась. Менестрель резко смолк.

– Лала, прости, задержался что-то, – мягко попросил Рун, протягивая к ней руки.

К его полному изумлению она не дала себя обнять. Даже не двинулась навстречу, сохраняя серьёзное выражение личика, а когда он сделал последний шаг, вытянула свою ручку вперёд, как преграду, и не позволила.

– Рун, нам надо поговорить, – промолвила она, глядя на него непривычно спокойно, даже без намёка на её обычное радушие.

Он посмотрел на неё в абсолютном непонимании. Чувствуя себя так, словно наступил какой-то сюрреализм. К ещё большей его озадаченности все остальные люди встали и ушли. Молча. И барон, и дети его, и женщина, и менестрель. И слуга. Все. Даже дверь за собой закрыли, оставив их наедине. Рун взирал на Лалу и ждал, сам не понимая чего.

– Что происходит? – услышал он собственные тихие слова.

– Рун, я подумала. Ты прав. Мне будет лучше в замке, – сообщила Лала. В ней не было какого-то негатива, неприязни. Но и приветливости тоже. Просто поставила его в известность. – Здесь безопасно, не страшно. Сэр Саатпиен галантный кавалер. Красивый, благородный. И за хворостом ему не надо. И бабушка его не караулит.

На мгновение лицо Руна приобрело очень болезненное выражение. Но только на мгновение.

– Я же тебе сразу предлагал, – напомнил он непринуждённо. – Вот видишь. А ты не верила, что так будет лучше. Отлично. Тогда я пойду?

– Подожди, Рун, – в голоске Лалы зазвучали нотки неловкости. – Мне надо чтобы ты кое-что сделал. Надо, чтобы ты загадал перед всеми. Перед милордом. Третье желание. Которым бы меня освободил от первых двух своих желаний. Развеял их.

– Давай, – с готовностью кивнул он.

Он уже было собирался направиться к двери, но Лала снова его остановила.

– Постой, Рун, ещё одно, – теперь она выглядела немного смущённой. – Я тебе должна… кое-что. Ну… жертву. Наверное пришла пора расплатиться. А то быть может не увидимся уже.

Рун призадумался.

– Не хочется, – сказал он искренне, словно озвучивая результат своей мыслительной деятельности. – Мне ж выбирать. Я выбираю отказаться. Не чувствую, что хочу.

– Всегда как будто хотел, – чуть омрачилась Лала.

В её глазках отражались частью сомнение, частью виноватое сожаление.

– Думал, что хочу, пока далеко было, – поведал Рун. – Казалось так. А как пришло время… Нет, не чувствую, что мне это надо. Зачем оно? Обслюнявить друг друга? Оставь для будущего мужа. А я для будущей жены приберегу.

– Ну хорошо, – негромко проговорила Лала.

– Пойдём, – он машинально попытался взять её за руку, по привычке, но она убрала руку.

Он вышел первым. Она за ним. Все стояли в коридоре немного поодаль и ждали. Мялись на ногах – правитель местный, его дети, два артиста, слуга. Рун встал пред ними, Лала к нему лицом около них.

– Желаю, чтобы два первых моих желания развеялись, – объявил он без особых эмоций, словно делал что-то рутинное.

– Исполняю, – тут же отозвалась Лала, взмахнув рукой, вокруг которой появилось синее сияние.

На сколько-то секунд все замерли, словно в ожидании, что будет далее.

– Ну, я пойду? – спросил Рун.

Лала кивнула.

– Развеялось, госпожа моя? – с надеждой осведомился барон у неё.

– Да, – подтвердила она. – В сердечке сразу так тихо стало. Но пусто как-то.

Она вздохнула.

Рун повернулся и пошёл прочь. Путь назад он вроде бы запомнил. Барон сделал слуге знак рукой, тот торопливо направился следом.

– Ступай за мной, куда понёсся, – приказал он строго. – Ты кто таков, чтоб здесь один ходить?!

Рун молча подчинился. Слуга провёл его до самых ворот, не проронив боле не слова. Вскоре Рун уже шёл по дороге к дому. Вокруг был лес. Вдали виднелись чьи-то две спины. Он шагал, как всегда быстро, постепенно нагоняя их. Но вдруг остановился. Свернул с дороги в лес, прошёл чуть вглубь с минуту, упал на землю средь деревьев. И зарыдал горько. Чувствуя как жжёт огнём в груди. Лежал и лил слёзы. Впервые за много лет. Последний раз он плакал, когда ему было одиннадцать. С тех пор как отрезало. Даже когда дедушка умер, ходил с потерянным видом, но ни слезинки не проронил. А тут навзрыд. А над ним весело щебетали птички.

Через треть часа на дорогу из леса выбрался юноша, бодрым шагом направившись в сторону деревни. Лицо его не выражало ничего. Просто спокойный человек, спокойно идущий своей дорогой.

***

Прошло пять дней после расставания с Лалой. Слухи про неё доходили, но Рун старался их не узнавать. Зачем? Знал, что она была в городе, что-то там устроила, какое-то волшебное представление для детворы. И всё. Специально просил бабулю не рассказывать ничего. Чего бередить раны. Первые три дня было особенно тоскливо, всё время память возвращала к ней. Потом как-то полегче стало. Слегка. Бабушка развила бурную деятельность, помогала деревенским с огородами. На неё начали приходить дивиться даже из города. Ей тоже стали помогать в ответ, и сарай без Руна поправили, и погреб. Воды наносили. Дров подвезли. Девушки подсобляли с уборкой в избе. Уходил в лес, пришёл через день обратно, а уж вообще ничего не надо. Никаких дел. Один из соседей возится, ограду починяет со стороны улицы. Хоть она там практически и не требовала ремонта. Бабушка была в почёте теперь, большом. А вот Рун наоборот. Старые времена, когда на него глядели не просто косо, а с негодованием, вернулись. Он чувствовал, что его не любят. Здороваться с ним снова перестали. Его терпели из-за бабули. Почему все решили, что он обижал Лалу, для него было загадкой. Впрочем, чему удивляться при его-то дурной славе. Хотел сходить на рыбалку, а им уж и рыбы принесли рыбаки, да не абы какой, а белорыбицу, самую редкую, вкусную и дорогую. Без костей совсем. Тут бы отвлечься от тоски работой, а работы нет. Вот и сегодня, встал с утра, поел, и дилемма. Чем себя занять полезным. Идти снова в лес? Единственный вариант. Только что дальше? Всю жизнь там провести? Решил пока не ходить, подумать. Пошёл на реку, к могилке Тано. Палочки над его холмиком ещё стояли. Не смыл дождь. Рун сел рядом, сотворил знак поминовения.

– Привет, Тано, – вздохнул он. – Хорошее ты был созданье. Мне жаль, что тебя нет. Не знаю, был ли ты мне сыном. Мне всё же кажется, что вряд ли. Сын… это… другое. Тот, в ком души не чаешь. А тебя я знал всего час. Ты не моя плоть от плоти. Но ты кто-то близкий всё равно. Кто прожил с нами всю свою жизнь. Со мной… и с Лалой.

Он замолчал. Ответом ему был лишь шум реки да мерное стрекотание кузнечика. По реке плыла лодочка. Лодочник Шим кого-то перевозил опять с этого берега на тот. Рун смотрел на свои родные края, на их красоту и ширь, и всё отчётливее понимал, что пришла пора с ними расстаться. Уже хотел ведь. Собирался после испытанья зелья. Теперь ещё больше поводов. Все когда-то взрослеют. Он тоже почувствовал, что уже вырос. Как будто целая жизнь прошла от встречи с Лалой. Столько пережито всего. За эти дни с ней. Хорошего и не очень, бесконечно счастливого и безутешно горестного. Да уж. Он улыбнулся над самим собой. Чего сидеть и сопли разводить. Хоть есть что вспомнить. Сразу было понятно. Чем всё кончится. Итак настолько долго были вместе. Зачем она была с ним? Вот загадка. Кто этих фей сумеет разобрать, тому медаль положена за мудрость. Но было замечательно. Иль всё ж не уходить? В чужих краях, без дома, без семьи. Один. Смешно. Покинуть бабушку и дядю, чтобы не быть всё время одному. Занятный фортель. Намного ль лучше станет? А то может найти себе волков. И к ним прибиться. Они же ему братья. Во, сколько родственников сразу. И всё же хочется попробовать иной судьбы. Чем участь дурачка-изгоя. Нет, здесь не жизнь. Обманывать себя не стоит. Там, где не знают, можно всё начать сначала. Найти знакомства, завести друзей. Пора уйти. Как только бабушке сказать? Поймёт? Или обидится? Терпеть ради неё? Быть может. У неё дядя есть вообще-то. И дети есть ещё в других местах. Не очень далеко. Одна она не будет точно. Однако он сейчас роднее всех. Ведь сызмальства растила. Словно мама. И с ним живёт вдвоём который год. Быть иль не быть здесь с ней, вот в чём вопрос. Достойный Гамлета.

– Ладно, Тано, пойду я всё же в лес пожалуй. Чего зря сиднем сидеть. А там уж решу, – промолвил Рун. – Прощай, друг. Хорошее ты место нашёл для упокоения. Красивое. Гораздо лучше, чем на кладбище.

Он поднялся, отправился домой собрать сумку. Зашёл в деревню, навстречу две соседки. Смерили его осуждающими взглядами. Он молча прошёл мимо них, словно их и нет. Бабушки не обнаружилось ни в огороде, ни в избе. Что неудивительно, последнее время она часто отлучалась. Бывает, и по пол дня дома не появляется. Рун быстро собрал нужные вещи – верёвку, огниво, котелок, кусочек мыльца, чуть-чуть еды, щепотку соли. Тряпицу, пригодную чтоб подстилать и укрываться. Много ли надо человеку в лес? Лес сам всем изобилует. Взял свой нож. Бабули так и нет. Конечно можно уйти и не предупредив, догадается поди. Но всё ж таки это не дело. Идти искать её по деревне не самый приятный вариант. Решил немного подождать. Вышел на порог, сел. А тут кузнец Тияр подходит к ограде. Единственный человек, с которым всегда были нормальные отношения.