Черная птица

Она не стала сбрасывать вызов. Просто медленно отвела руку и опустила телефон на одеяло. Из динамика сочилась пьяная, агрессивная грязь, смешанная с фоновым шумом улицы, пока связь не оборвалась сама.

Тишина обрушилась на неё бетонной плитой. Слова матери и пьяный бред мужчины сплелись в один удушливый узел. «Никому твои мины не нужны». «Фригидная кукла». Всё было правдой. Она действительно была ничем. Бракованным механизмом, разочарованием для матери, обузой для врачей, куском бесчувственного мяса для случайного мужчины. Если она сейчас просто исчезнет, мир не изменится. Никто не придёт её спасать.

Она медленно сползла с кровати. Ноги казались чужими, ватными. В ванной она щёлкнула выключателем. Люминесцентный свет ударил по глазам. Оттуда, из мутного зеркала, на неё смотрела посторонняя женщина с заострившимися чертами лица и мёртвыми, как два куска серого стекла, глазами. Девушка приложила ладонь к холодной амальгаме. Под пальцами ничего не дрогнуло. Связь с собственным телом окончательно разорвалась — внутри было абсолютно тихо и стерильно.

Она отвернулась от зеркала и побрела обратно в комнату, не зажигая света. Подошла к окну, бездумно прижавшись лбом к ледяному стеклу. Внизу, в жёлтом круге фонаря, стояли двое. Парень что-то увлечённо говорил, а потом резко, одним движением, сгреб девушку в охапку. Та рассмеялась, запрокинув голову, и он поцеловал её — жадно, живо, абсолютно естественно. Они дышали одним ночным морозным воздухом, связанные невидимой нитью. Женщина у окна смотрела на них не с завистью, а с глухим, парализующим осознанием: она наблюдает за чужой жизнью из стеклянного гроба. Для неё этой опции не существует.

Она отшатнулась от подоконника. В тёмном углу спальни громоздилось старое мамино пианино. Полировка давно потрескалась, а клавиши пожелтели, как зубы мертвеца. В детстве она до слёз умоляла отдать её в музыкальную школу, мечтала извлекать из этого тяжёлого ящика красоту, но мать только отмахивалась: «Медведь на ухо наступил, только деньги на ветер». Девушка подошла и нерешительно, одним пальцем, нажала на клавишу. Инструмент издал жалобный, расстроенный стон. Она нажала вторую. Третью. Медленно, сбиваясь, она наиграла примитивную мелодию — единственное, что смогла подобрать сама за все эти годы. Фальшивый, убогий звук повис в воздухе. Слёзы, которые не шли у зеркала, вдруг прорвались. Горячие, удушливые слёзы бессилия потекли по щекам. Мечта, которую ей даже не позволили попробовать осуществить. Она с размаху ударила кулаками по клавишам. Диссонансный грохот резанул по ушам и растворился в тишине.

На письменном столе стопками лежали её рисунки и исписанные тетради. Её «тихая гавань». Попытки сбежать в выдуманные миры. Она схватила верхний лист — недавний акварельный пейзаж. Блёклые, размытые пятна. Уродливая мазня. Такая же жалкая, бракованная и никому не нужная, как она сама. Творчество не спасло её, не вылечило, не сделало целой. Сцепив зубы до скрежета, она скомкала плотную бумагу. Затем схватила целую стопку эскизов и принялась рвать их пополам. Плотные листы сопротивлялись, резали края пальцев, но она рвала их с остервенением, с глухим, почти звериным хрипом. Она уничтожала свои фантазии, свои непрожитые жизни, превращая их в мусор. Клочки разлетались по полу, оседая на ковре белым мёртвым снегом. Когда стол опустел, она тяжело осела на пол среди обрывков бумаги.

Мысли глухо стучали: «Всё равно нет никому до меня дела. Никто не любит. И я тоже не могу любить».

Всё было кончено. В ней ничего не осталось.

Она поднялась, прошла на тёмную кухню. Достала из шкафчика картонную коробку с горькими белыми пилюлями — её единственным, химическим забвением. Выдавливать таблетки по одной было слишком долго. Она рвала фольгу блистеров ногтями, вытряхивая белые кругляши прямо на столешницу. Руки действовали чётко, механически. Сгребла всю горсть — штук тридцать или сорок, не считая — и закинула в рот.

Сухой, химический мел мгновенно обжёг язык и прилип к нёбу. Она поперхнулась, судорожно глотнула воду прямо из-под крана, проталкивая этот горький ком в горло. Вода потекла по подбородку, заливая ворот футболки.

Вернувшись в постель, она легла на спину и сложила руки на груди. Ей не хотелось умирать в глухой тишине, наедине с собственными мыслями. Рука сама потянулась к телефону, лежащему на одеяле. Она бездумно смахнула уведомления, и из пустоты полился гладкий, ничего не знающий о настоящей боли голос.

Лощёный эксперт по чужим душам смотрела прямо в камеру и говорила спокойным, поставленным голосом:

«Иллюзия, в которой живет современный мир, звучит так: Всё равно никому до меня нет дела“. Но пока ты стоишь за своей каменной стеной, никто даже не знает, что ты там есть Вы боитесь боли и решаете недолюбить, чтобы недострадать»

Голос из динамика ввинчивался в мозг, как сверло. Незнакомка с экрана вскрывала её жизнь с пугающей точностью.

«Но это не спасает, — продолжал телефон. — Вы всё равно пострадаете, просто лишите себя самой жизни».

Слова ударили наотмашь. Всю свою жизнь она пряталась. Выстроила бетонную стену, убила в себе все чувства, чтобы никто больше не мог причинить ей боль. И что в итоге? Боль всё равно нашла её. Разорвала её плоть на дешёвом диване, растоптала её душу словами родной матери. Она не спаслась от страданий. Она просто сгнила заживо, в абсолютном, добровольном одиночестве.

Желудок свело резкой, болезненной судорогой. Яд начал всасываться в кровь. К горлу подступил ком густой, кислой тошноты. Тело, поняв, что его убивают, забилось в первобытной панике. Сердце вдруг сорвалось с ритма, застучав тяжело, вразнобой, отдаваясь гулким набатом где-то в висках.

Она попыталась перевернуться на бок, чтобы её стошнило, но мышцы уже не слушались. Конечности налились свинцом, словно её придавило бетонной плитой. По спине и шее градом покатился ледяной, липкий пот. Воздух в комнате внезапно стал густым и горячим, его не хватало. Она судорожно ловила его ртом, но лёгкие отказывались расширяться.

Это не было мирным засыпанием. Это была грязь, мерзость и животный ужас. Её парализовало, а внутри всё горело от химической отравы. Голос незнакомки из выпавшего аппарата начал искажаться, замедляться, растягиваясь в жуткий, демонический гул: «лишиииииите сееебя жиииизниии».

Комната поплыла, теряя очертания. На периферии зрения заклубились чёрные тени. Чудовищная тошнота разрывала пищевод, но она не могла даже пошевелить челюстью, захлёбываясь собственной слюной и горечью нерастворённого мела.

Тьма в углах спальни сгустилась, хлынула на кровать и внезапно превратилась в ледяную, чёрную воду. Вода сомкнулась над её лицом.

Это не был сон. Это была агония. Она тонула. Ледяная жижа заливалась в открытый рот, обжигая трахею, заполняя лёгкие. Она инстинктивно рванулась, пытаясь выплыть, пытаясь закричать, но из горла вырвался лишь жалкий булькающий хрип. Лёгкие разрывались от невыносимого жжения. Грудь сдавило так, словно ей раздавили рёбра.

«Я не хочу! — забилась последняя, отчаянная мысль. — Пожалуйста, я не хочу!»

Она дёрнулась в последний раз, захлёбываясь чёрной пустотой, и сознание окончательно лопнуло, как пузырь воздуха на глубине.

* * *

Тяжёлый вдох разорвал лёгкие.

Она резко распахнула глаза и судорожно втянула воздух, давясь кашлем.

Вместо потолка своей спальни она увидела тяжёлый тканевый полог. Вместо тошнотворного запаха химических таблеток в нос ударил резкий, густой дух целебных трав, воска и застарелого пота.

Тело горело. Каждую кость ломило так, будто её переехали грузовиком. Она попыталась приподняться и поняла, что лежит на влажных простынях.

— Ваше Высочество, Вы очнулись? — раздался совсем рядом взволнованный, дрожащий голос.

Она с трудом повернула голову. Возле огромной резной кровати суетилась женщина в нелепом длинном платье и белом чепце. Она поспешно отжимала кусок льняной ткани над медным тазом. Колеблющийся свет свечей выхватывал из полумрака каменные стены, выцветшие гобелены и массивный очаг. За окном не было слышно гула проспекта — только монотонный шум дождя по карнизу и шелест листвы.

Она медленно, преодолевая дикую слабость, опустила взгляд. Поверх расшитого одеяла лежали чужие руки. Не её бледные, привычные кисти с короткими ногтями, а тонкие, изящные пальцы.

Сердце, которое ещё минуту назад останавливалось от передозировки, вдруг забилось ровно и сильно.

— Где я? — хрипло выдавила она. Голос был другим —непривычным.

Служанка всплеснула руками, роняя мокрую ткань обратно в таз.

— В своих покоях, принцесса! Слава богу, жар спадает Я немедленно позову лекаря!

Принцесса?

Слово ударило в мозг, разорвав остатки мутной пелены. Перед глазами яркой вспышкой возникла разбухшая от дождя картонная обложка старой библиотечной книги из детства. Той самой, где безжалостная принцесса-воительница железной рукой вытаскивала своё королевство из пепла.

«Это невозможно» — только и успела подумать она. Настоящая паника, чистая и кристальная, накрыла её с головой, прежде чем измученное чужое тело снова провалилось в спасительное забытье.