Сказка и жизнь

« Я не хочу потерять тебя, не хочу, боюсь этого момента, будущего… Мария!» – кричало что-то внутри меня. Я молчал. Не знаю, долго ли так мы простояли.

– Мне пора, – шёпотом сказала она.

Я предпринял робкую попытку наклониться к ней, она отстранилась, – Прощай.

Когда я приехал домой, дикая, глухая тоска с неимоверной силой захлестнула всё мое существо. Боже мой, я только теперь начинаю понимать, каким подлецом может оказаться человек! И этот подлец – Я! Стыдно. Противно. Но факт. Откуда это пренебрежение к людям, которое делает больно сначала и гасит их чувства впоследствии? Будучи сверстником их нынешнему возрасту, не с такой же ли болью мне приходилось разочаровываться в людях, как теперь разочарованы они. Мной, мной, мной… Меня любили. Эти драгоценные чувства развеивал ветер моей холодности, эгоистичности. Лишь в определенные, пусть и нередкие моменты, этого не случалось. Они меня любили – каждый по-своему, но сильно и красиво. Почему Лайла так и не ввела меня в мир своей души? Почему Мария мне сказала – поздно? Поздно я увидел, (пусть не так) но отраженные в моей душе её чувства ко мне. Почему, когда я встретил Елену, почему она с грустным сожалением, которое следовало бы проявить мне, улыбалась мне в лицо? Почему!!? Почему они мне в своё время доверили и были наказаны моим попустительством? Непростительно. Что я бью себя кулаками в грудь. Поздно. Ты осознаешь ценность, когда теряешь её, когда не можешь обладать ею. Ты слеп, когда она у тебя в руках. Эта бесценная ценность человеческих душ. Очевидно, твое хобби – находить их и терять. Но терять слишком тяжело. И это тебе «награда». По заслугам. Что ж, ежели ты Нарцисс, то и зачахнуть тебе цветком у ручья. Говорят же – повадился кувшин по воду ходить – там ему и голову сломить. Но это куда ни шло. Прежде, чем свою, ты чужих голов успел наломать. (!) Теперь – одиночество. Вполне справедливое, заслуженное. Цыплят по осени считают. Вот и считаю свои грехи! Я их люблю. Ну и что же? Это для них теперь не имеет значения: меня теперь для них нет. Они – это "великолепная пятерка", её теперь не существует. Они были друзьями. Почему меня охватывает дух раскаяния? Я дам им почувствовать, если ещё не совсем поздно, силу моей привязанности и любви. Чудак! Безумец! В конце концов, лучше поздно, чем никогда. Я прошу прощения у всех пятерых и в частности у Лайлы и Марии. Будет мне легче или нет – неважно. Но я прошу. Это моё право. Мною всё видено и прочувствованно, однако, доселе – моментами. Теперь я объял все разом. Я люблю вас всех! Но я для каждой из них – пройденный этап, человек, случайно прошедший по их жизни. Так вижу я. Так мне однажды сказала Мария, так дали понять остальные, будучи уже в преддверьи исчезновения целого – пятерки. Мне надо было написать. Да, письмо. Да Марии. И я сел писать.

" Ты, конечно, могла ожидать подобной выходки с моей стороны. Могла». Что писать, я сидел в растерянности. Что? И я принялся строчить, внезапно пришедшее на ум.

«Милая моя Девочка, поверь, я знаю, что такое хорошо и, что такое плохо. Видит бог, я говорю от души – ты делала правильно. Знаю. И хотя, это не соответственно твоей натуре, но твоё поведение, более чем верно. В оправдание тебя (себя мне уже оправдывать нечего и не перед кем), я могу привести лишь единственный довод, а именно – мы разговариваем на разных языках…» Мне стало обидно и захотелось побольнее уколоть её. И я продолжал. «Но горе в том, что тот, на котором говоришь ты, я знаю, а на котором говорю я – неизвестен тебе и ты, уже никогда его не постигнешь». Зачем я её обижаю? Из каких побуждений? Теперь я обиделся за неё и решил пересмотреть написанное. Мы же действительно разговариваем на разных языках. И я, право, знаю её язык. Отчего же она не хочет принимать меня? «…Я говорю это не для того, что бы обидеть тебя, однако ищу объяснить тебе то, чего вообще не объясняют».

Неделю я носил этот листок с собой, дважды напоминал себе о том, что его следует отправить адресату; но он так и остался у меня. Однажды я заболел. В желудке неприятно тяжелое НЕЧТО портило настроение. Час от часу меня прошибал холодный пот, слабость валила с ног. Впридачу, я не мог никак отделаться от своих мыслей и прекратить самокопания.

Вновь и вновь вспоминал нашу последнюю встречу с Марией. И тут я ощутил, поднимающуюся во мне горечь оскорбленных чувств. Чтобы успокоиться, я написал письмо Лайле. Но чего-то ещё не хватало моему мятежному, взбунтовавшемуся духу. И я написал ей, Марии: «Будьте вы все прокляты…» ив том же плане далее. Я писал всей, не существующей теперь «великолепной пятёрке» писал ей. Я знал, что им она не осмелится прочесть это. Почему-то всё рушилось. Примерно в одно время расстались мы с Еленой, распалась пятёрка, ломались отношения… рушилось, рушилось всё.

Я представил себе лицо Марии, мой листок в дрожащих руках; почувствовал то, что могла и должна была почувствовать она и горько усмехнулся. – Be damned! Be damned! – несколько раз повторил я вслух…

Недели две я ходил, словно опущенный в воду. Невнимательность моя достигла грандиозных размеров, редактор искоса поглядывал на меня и покачивал седеющей головой, не понимая в чем дело, а я чудил: ходил не туда, делал не то, и вообще не был похож на нормального человека.

Я вновь написал Марии. ( В чём она провинилась?) Нет, не то – я варварски изодрал, а не изорвал листок. Взгляд мой блуждал по картинам собственного исполнения, расставленным, где только можно. Ну как, как ей дать понять, что я действительно, нуждаюсь в ней? Может быть, как в бальзаме прошлого, может, как в убежище от настоящего, но нуждаюсь. Она нужна мне … дать понять, что я по-прежнему, питаю к ней ту нежную, несбережённую дружбу. Неужели ей всё кажется таким простым и быстро забывающимся? Не верю! И тут меня осенило! я достал её немногочисленные письма. Перечитал их. Они редко попадают в мои руки. И всё же иногда, ужасно хочется перечитать… Здесь же лежали письма Лайлы. Эти бумаги были только для меня. Их никто не видел, о них никто не знал, потому что в них были чувства, чистые, свежие, красивые, испытанные впервые. Внутри меня что-то приподнялось, нет, вознеслось в неведомую высь, подступило к горлу, и резко устремилось вниз. Закружилась голова. А что, если написать ей её же письма!? Ну, нет, ей это покажется подлостью. Хорошо. Как она может понять меня? Положим, подумает, что я захотел ей напомнить её же слова и уязвить её самолюбие тем самым; или заставить её пережить прошлое. Далее, что я захочу скомпрометировать её совесть её же письмами… что я хочу посмеяться над ней – последняя мысль ужаснула меня, я даже ощутил боль где-то внутри. Ну, а, если она поймет так, как именно понимаю это я? Я ведь просто хочу доказать ей, что, некогда, сказанные ею слова – пришёл черёд мне говорить. И как говорить!? Дословно. Дать ей понять, что это уже мои чувства, мысли, желания, выраженные её словами. Дать ей возможность проанализировать свои чувства, которые были и, которые есть сейчас, сравнить их, понять, что я не игрок, не удачливый искатель приключений, а, единственно, человек привязчивый, умеющий помнить и любить.

« Не хочу ничего. Хочу только, – пойми себя в своём. Познай себя и ТОГДА бей других, а не ДО ТОГО», написал я и продолжил цитатами из её писем. «… Ты прости меня ради бога, что я всё пристаю к тебе со своими чувствами. Но я не могу больше. Помнишь, ты у меня кат-то спрашивал, любила ли я когда-нибудь?.. Пришли вы с Еленой. С Еленой! Самое ужасное то, что я всё могу себе объяснить: ведь ничего не поделаешь, если человеку лучше с другим, а не с тобой. Насильно мил не будешь, как говорится. Но я не могу столько раз себе объяснять, и сколько еще раз так будет (?) – неизвестно. Не могу!

… спасибо тебе, что ты есть. Все-таки, что не случается – всё к лучшему». Далее, я дописал вновь от себя: «Попробуй понять, что мною теперь руководит.

Стань хоть на час психологом. Я прошу».

Я запечатал листок в конверт. Она должна понять – все они мне были не просто знакомыми… Я любил их, любил. Не верю, что «великолепной пятёрки» нет, вернее, не хочу в это верить. И, право, я давно уже выделил из числа остальных, её и Лайлу. Всё!

Это был отчаянный, последний и рискованный ход… я почти был уверен – Мария не поймет меня. И вот сегодня, когда я собрался в редакцию, заглядываю в почтовый ящик. Два. Два письма. Почерк Марии. Взглянул на штемпели – открываю первое:

« Прости меня за то, что я тебе наговорила во время последней нашей встречи. Это не со зла. Я понимала, нам надо расстаться, но ты меня удерживал… Вот я и наговорила гадостей. Прости. Я получила твоё письмо, в котором ты посылаешь нас всех к черту, и, вообще, шлешь всяческие проклятия на мою голову. Что ж, я принимаю их. Может быть ты прав. Мария».

Я почему то ничего не испытал по прочтении этих строк. Но, взглянув на второй, толстый конверт в моей руке, почувствовал дрожь в коленях. Без предисловий, без всего она пишет: «А я не хочу быть психологом! Не же-ла-ю. Понятно!? И не смей больше писать подобных писем…» Мне стало смешно. Смешно, оттого, что я предвидел. Но смех оказался горьким. Горьким оттого, что я узнал тон Марии, увидел её негодующее лицо и всё же грустные, любящие, зовущие глаза. Я чуть не наткнулся на столб. Какая-то дама, пряча улыбку в воротник, пристально посмотрела мне в лицо, отчего я, почувствовав её взгляд, оторвался от чтения. «… ты поступаешь нечестно, низко». Это смутило, обидело, разозлило меня, хоть я и предполагал подобный ход её мыслей. И я вновь засмеялся. В этом смехе сам услышал горечь, обиду.

«…вот ты о психологии заговорил, и о том, что тебе больно… А ты не подумал, как было тяжело мне в своё время? А ты не помнишь, да наверное, и не знаешь, как БИЛ ТЫ меня своим равнодушием, невниманием? Когда я вынуждена была ловить каждую минуту твоего расположения (не более) ко мне. Не помнишь, как я ждала тебя часами или искала по всему городу, а ты преспокойно шёл в "клуб" и распивал там за карточным столом? Но и тогда я всё сносила молча. И, лишь раз поссорилась с тобой (на несколько часов). А ты не помнишь, как звонил ко мне во время сессии, а я, как собака, которую поманил хозяин, бросив всё, летела к тебе? Что ж ты этого мне не припомнил? Ты просишь меня вначале разобраться в себе. А ты не думаешь, что я, именно разобралась в себе и поэтому решила порвать с тобой? И что, если я начну цитировать твои письма? От первого, столь сурового и покровительственного, когда ты мне, слабой и глупой девчонке, в которой, быть может, впервые пробудилось чувство любви, писал о том, что тебя нельзя любить, и, что тебе суждено никогда не иметь «пары?», что я буду страдать от этой любви, что ты всем приносишь несчастье.., до последних твоих писем (сколько их накопилось у меня), на которые я уже не отвечала и, в которых ты всё спрашиваешь, за что я сержусь на тебя. А я не сердилась. Сначала мне было тяжело, невыносимо тяжело. Я буквально болела. А потом мне стало просто безразлично. Как же ты забыл, что той осенью, на полевых работах, ты силой (конечно не физической) заставил меня полюбить тебя. Это ты забыл? Я только сегодня утром отправила тебе ответ на предыдущее письмо, где ты слал проклятия мне на голову. Но они меня не оскорбили. Я понимала, что это естественная реакция на те гадости, что я наговорила тебе тогда. В своем ответе я писала, что принимаю твои проклятия и просила у тебя прощения за ту боль, которую причинила. Но теперь же, я беру свои извинения обратно. Это последнее письмо я тебе не прощу. Я теперь очень сомневаюсь, что ты не показываешь мои письма всем и каждому, хотя и обещал сохранять нашу переписку в тайне. А помнишь, сколько я просила тебя вернуть их мне? Ты что, не согласился, дабы потом цитировать их мне же?! Но как ты не понимаешь – это низко. Ну, хватит. Прощай. Надеюсь больше не получать от тебя ничего подобного. Если бы ты знал, как всё испортил своим письмом. Такими способами не вернешь ушедшее и не возродишь дружбу, симпатию, любовь, (что бы то ни было) вновь. Или ты напомнил мне мои писания, чтобы сделать больно?

При этом учти, когда я писала свои письма – мной руководила любовь. А тобой что? Ведь ты же – не любишь меня, и не любил. Просто ты сейчас одинок и тебе хочется вернуть привязанность той дурочки, которая смотрела на тебя влюбленными глазами и ловила каждое твое слово. НЕТ! НЕТ! НЕТ ! Этого не будет больше. Всему своё время. У меня вполне достаточно переживаний, кроме этого. С меня довольно! И не смей мне больше писать. Слышишь? Видеть тебя не могу!

Р.S. Но теперь я хоть знаю, с кем имею дело».

Я еще раз перечитываю последнее предложение и хохочу. Хохочу на всю улицу, хохочу сквозь слезы, над собой, над жизнью, которая так беззаботно играет всем и вся; хохочу от бессилия и обиды, хохочу от того, что понимаю – это всё, конец. Теперь-то до меня дошло.

Я действительно не понят. Вернее, настолько извращенно понят, что хочется самому себе плюнуть в морду. Своей бестактностью я оскорбил всё лучшее в душе Марии, мало того – я не предпринял попыток отказаться от того безумного письма. Ведь я же знал, что так получится. Ответить! Написать всё! Сколько можно!? Однако, подходя к редакции, я несколько охладел. Написать? Я открыл дверь, уселся, не раздеваясь за стол, схватил белый, глянцевый лист. Увы и Ах! Не могу взгляд отвести от одной точки. Что ей написать? Она, все равно не поверит ни одному моему слову. Всё равно напишу много и обо всём. Ведь я же не подозревал, что она меня так любит до сих пор. Сильно, искренне, ревниво…

« Эх! …» – я задумался. Много и обо всём. Что всё? В этот момент ком подкатил к горлу, стало страшно от осознания того, что – бороться бессмысленно, я – повержен, и никакие оправдания не вернут прошлого. Даже, если, когда-нибудь всё более или менее утрясется. Ибо прошлое на то и ушло, чтоб не повториться. Бедная Мария, как она терпела эти два с лишним года?! еженедельные мои молчаливые звонки по телефону, несдержанные, полные чувств и страсти письма? Какая она все же сильная! «Эх!» так и осталось на листке. Укорить я Марию не могу, сам виноват, что не понят. Дальше я написал только три слова « Спасибо. Прощай. Все».

P.S. Теперь, спустя тридцать лет, я вижу, как мы были прекрасны в своих стремлениях и порывах, как были чисты и открыты. И было так, как не раз, а миллионы раз на земле: безответная любовь, несбывшиеся мечты и надежды, разочарования и обиды… В сущности, классическая ситуация, когда один любит другого. А этот другой – третьего… И я сейчас знаю, при той сложившейся ситуации, Я любил Елену; меня любили Лайла и Мария и я не обманул никого из этих трёх дорогих для меня девушек. Моя любовь к Лайле и Марии – это отражение их любви ко мне. Я любил их за их любовь, любил их любовь и не умел иначе.

2003год.