Жатва. Стелс-киберпанк / антиутопия

Глава 9: Сборы

Утро в Тишине началось с движения.

Мария проснулась от того, что мимо её лежанки кто-то пробежал. Открыла глаза — Наташка тащила куда-то охапку тряпья, чуть не споткнулась о спящего Симеона, выругалась шёпотом и понеслась дальше.

— Что за цирк? — спросила Мария в пространство.

— Сборы, — ответил Димон, сидевший у костра.

Он точил свою заточку. Методично, с каким-то мрачным удовольствием водил камнем по лезвию. Лысая голова блестела в свете огня, шрам на черепе розовел.

— Игнат сказал, сегодня люди наверх пойдут. Проверить, что там.

— Кто пойдёт?

— Глеб, Витёк, ещё Михей. — Димон провёл пальцем по лезвию, кивнул сам себе. — Я бы тоже пошёл, но Игнат сказал — здесь нужен кто-то с головой.

— А ты с головой?

— А ты сомневаешься? — Димон усмехнулся. — У меня голова есть. Лысая, но есть.

Мария села, потянулась. Симеон рядом заворочался, открыл глаза. Фуфайка на нём сидела теперь как влитая — ни мешком, ни в обтяжку. Он вырос ещё. Заметно. Теперь ему можно было дать лет восемь.

— Доброе утро, — сказал он.

— Утро, — буркнула Мария. — Есть хочешь?

— Хочу.

— Уже прогресс, — усмехнулась она. — Раньше говорил «не знаю».

— Я теперь знаю больше, — ответил Симеон просто.

Они пошли к бабе Нюре за баландой.

По дороге наткнулись на Глеба.

Тот сидел на ящике, чистил автомат. Разобранный ствол лежал на тряпке, затвор, магазин, пружины — всё разложено по порядку. Шрам на лице в утреннем свете казался багровым.

Рядом топтались двое.

Первого Мария знала — Витёк. Тощий, сутулый, руки в масле. На поясе у него болталась сумка, битком набитая железками и инструментами. Он что-то бормотал себе под нос, перебирая детали.

Второй был незнаком. Мужик лет тридцати, тощий, с серым лицом и бегающими глазами. Одет в лохмотья, на ногах — рваные ботинки, перемотанные изолентой. Он мялся в стороне, не решаясь подойти ближе.

— Это Михей, — кивнул Глеб на второго, не отрываясь от автомата. — Со мной пойдёт.

Михей кивнул, но глаз не поднял.

— Коля остаётся. — Глеб ловко собрал затвор, щёлкнул им. — Он не ходок. Он строитель.

— Витёк тоже идёт. Техника может понадобиться.

Витёк закивал, заулыбался щербатым ртом.

— Я всё починю! Если что сломается — я мигом! Борман меня учил, он говорил: техника не врёт, главное — слушать её…

— Хватит, — оборвал Глеб.

Витёк заткнулся, но продолжил улыбаться.

Мария посмотрела на Михея. Тот отвёл взгляд, но потом поднял голову.

— Я Михей, — сказал он. — Если не вернусь… хоть имя запомните.

И усмехнулся. Криво, неловко, будто не умел этого делать.

— Удачи, — сказала Мария.

Глеб усмехнулся.

— Удача тут не поможет. Поможет только если инквизиторы спать будут. А они не спят.

— Тогда чего идёте?

— Надо. — Он пожал плечами. — Игнат сказал — разведка. Если они прочёсывать начнут, мы должны знать.

— А если поймают?

Глеб посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл его на Симеона, который стоял рядом и молча смотрел.

— Не поймают, — сказал Глеб. — Я шустрый.

Михей и Витёк переглянулись, но промолчали.

Баба Нюра кормила их молча.

Налила баланды, сунула по куску хлеба — настоящего, не синтез, из какой-то древней муки, — и ушла в свою нору, даже не попрощавшись.

— Она всегда такая? — спросил Симеон.

— Всегда, — ответил Димон, присевший рядом. — Она добрая, просто не любит это показывать. Считает, что доброта — это слабость.

— А это слабость?

Димон посмотрел на него. На его светящиеся глаза. На спокойное, недетское лицо.

— Ты странный, парень. Сильно странный. — Он помолчал. — Но нет, не слабость. Просто здесь, внизу, доброта — это роскошь. Её надо экономить.

— Как еду?

— Как еду, — согласился Димон. — Или как патроны.

Симеон кивнул, будто понял.

И, кажется, правда понял.

К обеду группа Глеба собралась у выхода.

Их было трое: Глеб, Витёк, Михей. Все при оружии. У Глеба — автомат, у остальных — заточки, ножи, один самодельный арбалет.

Игнат стоял рядом, опираясь на палку, и давал последние наставления.

— Не лезьте, куда не надо, — говорил он тихо. — Если увидят — уходите сразу. Не геройствуйте.

— Я никогда не геройствую, — усмехнулся Глеб.

— Знаю. Потому ты и жив пока.

Игнат похлопал его по плечу и отошёл.

Глеб обернулся к остальным.

— Пошли.

Они исчезли в темноте тоннеля.

Мария стояла у входа и смотрела им вслед.

Рядом маячил Игнат.

— Дойдут? — спросила Мария.

— Дойдут, — ответил Игнат. — Глеб своё дело знает. Он ещё до того, как сюда попал, на зоне сидел. Там быстро учишься выживать.

— На зоне?

— Тюрьма была. Давно. Он человека покалечил. Говорит, за дело. Я не проверял.

Мария посмотрела на него.

— А ты всех тут знаешь?

— Всех, — Игнат кивнул. — Я тут тридцать лет. Кого-то хоронил, кого-то встречал. Ты тоже будешь всех знать, если проживёшь долго.

— А сколько мне осталось?

Игнат усмехнулся.

— Никто не знает, девочка. Может, год. Может, пятьдесят. Главное — не загадывать.

Он развернулся и пошёл обратно.

Весь день в Тишине было тихо.

Слишком тихо.

Мария сидела у костра, смотрела на огонь. Симеон возился с Наташкой — она учила его плести какую-то фигню из проволоки. Коля сидел в углу и чинил старый рюкзак. Димон точил заточку — уже в который раз. Баба Нюра ворчала у котла.

Костян был в своём углу. Гайка крутилась. Крутилась. Крутилась.

Мария ловила на себе его взгляд каждый раз, когда оборачивалась.

Он смотрел. Не отводил глаз.

И гайка крутилась быстрее.

К вечеру вернулся Глеб.

Не один — с ним пришли ещё двое.

Мужик с бабой, оба грязные, перепуганные, с двумя детьми. Пацаны, лет шести и десяти, жались к матери, как котята. У мужика на лбу была кровь, он зажимал рану тряпкой.

— Нашли наверху, — коротко пояснил Глеб. — Прятались в подвале. Инквизиторы их чуть не зацепили.

Мария смотрела на новеньких. Мужик был какой-то дёрганый, всё время оглядывался. Баба молчала, только прижимала детей. Девочка лет семи тащила за собой сломанную куклу с оторванной головой.

— Чипы? — спросил Игнат, подходя.

— Сломаны, — ответил мужик. Голос сел, хрипел. — У всех. У нас с женой давно, у пацанов с рождения. Мы прятались, думали, не найдут.

— Нашли?

— Дрон заметил. Еле ушли.

Игнат кивнул.

— Димон, покажи им, где лечь. Баба Нюра, накорми. Завтра разберёмся.

Новеньких увели. Мария смотрела им вслед.

Девочка с куклой обернулась. Посмотрела прямо на Марию большими, серьёзными глазами. Потом отвернулась и пошла дальше.

— А Михей? — спросила Мария у Глеба.

Глеб помолчал.

— Не вернулся. Напоролись на патруль.

Витёк, сидевший рядом, уткнулся в свои железки. Ничего не сказал.

Мария кивнула.

Больше не спрашивала.

Ночью Мария сидела у костра.

Симеон спал рядом, закутанный в фуфайку, которая теперь была ему мала — рукава не доставали до запястий, ноги торчали наружу.

Рядом, на ящиках, сидела новенькая девочка. Та самая, с куклой.

— Не спится? — спросила Мария.

Девочка покачала головой.

— Как зовут?

— Аня.

— Аня, а куда ты идёшь?

— К маме. — Девочка посмотрела на неё серьёзными глазами. — Мама сказала, что она там, куда все уходят. А я хочу к ней.

Мария сглотнула.

— Мама там, где тепло, — сказала она. — Ты пока здесь побудь. А когда придёт время — увидишь её.

Девочка кивнула. Посмотрела на куклу.

— А её можно с собой взять?

— Можно.

Аня улыбнулась и пошла к своим.

Мария смотрела ей вслед.

Рядом, в темноте, крутилась гайка.

Костян сидел на своём обычном месте и смотрел на неё.

Смотрел долго.

Потом медленно, очень медленно, перевёл взгляд на девочку.

Гайка замерла.

На секунду.

Потом закрутилась снова. Быстрее. Ещё быстрее.

Мария это видела.

И не понимала, что это значит.

Глава 10: Костёр

День тянулся странно.

Мария не могла понять, что её беспокоит, но что-то висело в воздухе — тягучее, липкое, как перед грозой. Люди в Тишине двигались медленнее обычного, говорили тише, чаще оглядывались на вход в тоннель.

— Чего они? — спросила она у Димона, когда тот проходил мимо с охапкой дров.

— А хер его знает, — Димон пожал плечами. — Может, чуют. Звери же.

— Какие звери?

— Мы, — усмехнулся он и пошёл дальше.

Симеон сидел у костра и смотрел на огонь.

Фуфайка на нём была маловата — это стало заметно даже за пару дней. На вид ему можно было дать лет девять-десять.

— Растёшь, — сказала Мария, садясь рядом.

— Да.

— Больно?

— Нет. Просто… странно. Я всё время думаю, что вчера было по-другому.

— Это называется взросление, — усмехнулась Мария. — Только у нормальных людей это лет десять занимает, а у тебя — неделя.

— Я не нормальный.

Мария хотела ответить, но сзади раздался голос бабы Нюры:

— А ну, вставайте оба. Дело есть.

Они обернулись. Баба Нюра стояла, подбоченясь, и смотрела на них с выражением, которое Мария уже научилась распознавать: спорить бесполезно.

— Какое дело? — спросила Мария.

— Пошли, увидишь.

Она повела их в свою нору — закуток, отгороженный от остальной Тишины старыми ящиками и тряпьём. Внутри было тесно, но уютно: горела керосиновая лампа, пахло травами и ещё чем-то тёплым, домашним.

— Садитесь, — баба Нюра кивнула на ящики.

Они сели. Баба Нюра полезла в большой деревянный сундук, стоявший в углу. Крышка скрипнула, и оттуда потянуло запахом нафталина и старости.

— Это вещи моего мужа, — сказала она, не оборачиваясь. — Царство ему небесное. Он тут, в Тишине, и помер. Давно уже.

Она вытащила свёрток, развернула. Внутри оказались штаны, рубаха, тёплый свитер и ботинки. Всё старое, но целое, даже заплаток почти нет.

— На, — она сунула свёрток Симеону. — Меряй. Должно подойти.

Симеон взял вещи, посмотрел на Марию.

— Давай, — сказала та. — Не стесняйся.

Он отошёл за ящики, зашуршал одеждой. Через минуту вышел.

Штаны были чуть длинноваты, рубаха свободна, но свитер сел идеально. Ботинки — почти впору.

— Красавец, — сказала баба Нюра. — Прямо жених.

— Спасибо, — сказал Симеон серьёзно.

— Не за что, — баба Нюра махнула рукой. — Всё равно добро пропадает. А ты расти дальше — может, и остальное пригодится.

Она снова полезла в сундук, вытащила ещё один свёрток.

— А это тебе, — протянула Марии.

Мария развернула. Куртка. Тёплая, кожаная, старая, но крепкая. С нашивками, которых она не понимала — какие-то эмблемы, цифры.

— Мой тоже когда-то молодым был, — сказала баба Нюра. — Носил. Потом растолстел, перестал. А ты худая, влезешь.

Мария надела. Куртка села идеально — будто по ней шили.

— Спасибо, — сказала она. Голос сел.

— Да ладно, — баба Нюра отвернулась, делая вид, что занята сундуком. — Не люблю я это всё. Спасибо-пожалуйста. Живите просто.

Она закрыла сундук, выпрямилась, опираясь на поясницу.

— Всё, идите. Мне ещё к ужину готовить.

Они вышли. Мария шла и чувствовала на плечах тепло чужой памяти. Куртка пахла старым домом, которого у неё никогда не было.

— Хорошая она, — сказал Симеон.

— Да, — ответила Мария. — Хорошая.

Вечером у костра собрались почти все.

Игнат сидел на своём обычном месте, грел руки над огнём. Димон точил заточку — уже в который раз. Глеб чистил автомат, поглядывая на вход в тоннель. Костян крутил свою гайку, сидя чуть поодаль, в тени. Наташка вертелась рядом, пытаясь отвлечь его от гайки, но безуспешно.

Баба Нюра разливала по кружкам своё пойло — горячее, пахнущее травами, чуть сладковатое. Мария взяла кружку, отпила. Обожгла рот, но внутри разлилось тепло.

— Хорошо сидим, — сказал Димон. — Прямо как люди.

— А мы не люди? — спросила Наташка.

— Мы — лучше, — усмехнулся Игнат. — Мы — те, кто выжил.

Наташка хотела спросить ещё, но в этот момент Костян встал.

Медленно, неуверенно, держа в руках две кружки. Подошёл к Марии и Симеону. Поставил кружки рядом. Сел напротив.

Все замолчали. Костян редко подходил к людям сам.

— Это… это от Игната, — сказал он тихо, кивая на кружки. — Чай.

Мария взяла кружку. Симеон тоже.

— Спасибо, — сказала она.

Костян молчал. Крутил гайку. Смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Марию. Долго смотрел. Так долго, что ей стало не по себе.

— Я… я тебя знаю, — сказал он вдруг.

— Мы уже виделись, — осторожно ответила Мария.

— Нет. — Костян помотал головой. — Не здесь. Там. — Он ткнул пальцем в потолок. — Наверху. Давно.

Мария замерла.

— Где?

— Литий-9, — сказал Костян. — Я там работал. До аварии.

Гайка в его пальцах крутилась быстрее.

— Там мужик был… Андрей… он фотку носил… под каской… жена и дочка… маленькая… — Костян сжимал голову свободной рукой, ему было больно. — Он всё смотрел на неё… перед сменой… говорил: «Это моя семья, я к ним вернусь»…

Мария не дышала.

— Потом прораб… он сказал про его бабу… и про дочку… плохо сказал… а Андрей ему вмазал… я видел… — Костян почти шептал. — Все видели. Никто не заступился. А он вмазал. Один.

— А дальше? — голос Марии сел.

— Дальше обвал, — Костян зажмурился. — Он нас вытаскивал. Меня вытащил. Сам не вышел. — Гайка крутилась, крутилась, не останавливаясь. — Я помню… я потом в больнице был… а когда очнулся — его уже не было… завалило…

Тишина. Только костёр трещал.

Костян поднял голову. Посмотрел на Марию. В его глазах — впервые без безумия, без страха. Чистый, ясный взгляд.

— Ты — та девочка, — сказал он. — С фотки.

Мария кивнула. Говорить не могла.

Костян протянул руку. Сжал её пальцы. Холодные, дрожащие.

— Он… он хороший был… настоящий… я помню… — он сглотнул. — Я всё время забываю… а его помню… потому что он… он как ты…

— Я похожа на него?

— Нет, — Костян покачал головой. — Ты похожа на неё. На ту, с фотки. На мать. А внутри — он. Я вижу.

Он отпустил руку. Посмотрел на огонь. Помолчал.

— Я должен был тебе сказать, — добавил он тихо. — А то вдруг завтра… ну, всякое бывает.

— Почему завтра? — спросила Мария.

Костян не ответил. Только усмехнулся и ушёл в темноту, волоча ноги и крутя свою гайку.

Мария сидела, сжимая кружку. Рядом Симеон молча положил голову ей на плечо.

Игнат, сидевший у костра, переглянулся с Димоном. Оба молчали.

Где-то в глубине тоннеля капала вода.

Кап. Кап. Кап.

Глава 11: Атака

Утро началось не с рассвета — здесь не бывало рассветов. Просто кто-то зажёг лампы, и Тишина проснулась.

Мария открыла глаза и сразу поняла: что-то не так.

Воздух был другим. Гуще. Тяжелее. Пахло не сыростью и дымом, а чем-то чужим — металлом и озоном, как после грозы.

Симеон сидел рядом и смотрел в темноту тоннеля.

— Они идут, — сказал он тихо.

— Кто?

— Те, с экранами.

Мария вскочила. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Сколько?

— Много. — Симеон закрыл глаза. — Очень много. Дроны. Люди. Техника. Они знают, где мы.

Она хотела спросить ещё, но в этот момент с той стороны, где был вход в Тишину, донеслись звуки.

Сначала далёкие, приглушённые. Потом ближе.

Шаги. Много шагов. И гул — низкий, вибрирующий, от которого закладывало уши.

— ТРЕВОГА! — заорал кто-то в темноте. — ВСТАВАЙТЕ ВСЕ!

Тишина взорвалась криками.

Люди выскакивали из своих нор, хватали детей, стариков, какие-то узлы. Кто-то бежал вглубь тоннелей, кто-то заметался, не зная, куда деваться.

— К выходу! — кричал Игнат, пробираясь сквозь толпу. — В старые коллекторы! Быстро!

Глеб уже был на ногах, автомат в руках. Лицо спокойное, злое.

— Мария! — рявкнул он. — Бери пацана и за мной!

— А ты?

— Я прикрою. ДАВАЙ!

Мария схватила Симеона за руку и побежала.

Тоннель гудел.

Свет ламп метался, прыгал, гас. Люди бежали, падали, поднимались, бежали снова. Где-то позади уже стреляли — глухие очереди, от которых хотелось заткнуть уши.

— Не останавливайся! — орал Глеб, пропуская их вперёд.

Мария бежала, таща Симеона. Он не отставал, не жаловался, только сжимал её руку так крепко, что пальцы немели.

Рядом возникла Наташка. Чумазая, перепуганная, но бежала быстро.

— Куда?! — закричала она.

— Вниз! — Мария кивнула в темноту. — Туда, где вода!

Они нырнули в боковой проход. Стало темно — хоть глаз выколи. Мария споткнулась, упала, больно ударившись коленом. Симеон рванул её вверх.

— Вставай!

Она встала. Побежала дальше.

Сзади раздался взрыв. Земля дрогнула.

— БЕГОМ! — заорал Глеб, нагоняя их.

Они вылетели в большой зал — старую станцию, где ещё недавно горели костры, где сидели люди, где пахло жизнью. Сейчас здесь было пусто.

Только у входа в следующий тоннель стоял Костян.

Он смотрел на них. Гайка в его пальцах крутилась бешено, но глаза были ясными. Впервые — совсем ясными, без тени безумия.

— Туда, — сказал он и показал рукой. — Там вода. Там не пройдут.

Мария рванула к нему. За ней — Симеон, Наташка, Глеб.

— Давай с нами! — крикнула она, пробегая мимо.

Костян покачал головой. Улыбнулся. Странно, спокойно.

— Я вспомнил, — сказал он. — Всё вспомнил.

Он смотрел на неё. На Марию. На дочку Андрея.

— Ты — та девочка. С фотки.

— Костян!

— Беги.

Он развернулся и пошёл обратно. Туда, откуда доносились выстрелы.

Мария хотела рвануть за ним, но Глеб схватил её за шкирку и швырнул в тоннель.

— ЖИВО!

Они бежали.

Вода хлюпала под ногами — холодная, ржавая, по колено. Сзади гремело. Крики. Выстрелы. Взрывы.

Мария тащила Наташку, Симеон бежал рядом. Глеб замыкал, периодически оглядываясь и стреляя в темноту.

— Где Игнат? — крикнула Мария.

— Там! — Глеб кивнул назад.

Игнат вывалился из темноты, прижимая руку к боку. Лицо белое, губы сжаты, под пальцами — тёмное, мокрое.

— Жив! — выдохнул он. — Бегите!

— Ты ранен!

— Переживу! НЕ СТОЙ!

Они бежали дальше.

Потом Глеб вдруг споткнулся, упал лицом в воду. Мария рванула к нему, перевернула. Глаза закатились, из виска текла кровь. Ударили. Сильно.

— Глеб! — заорала она.

Он не отвечал.

— Тащи! — крикнул Игнат, хватая Глеба за вторую руку.

Они потащили его вдвоём. Тяжело, медленно, задыхаясь.

Наташка бежала впереди, держа Симеона за руку.

— Там свет! — закричала она. — Там выход!

— НЕТ! — заорал Игнат. — НЕ ТУДА! ЭТО НАВЕРХ!

Но Наташка уже выскочила в проход.

И в этот момент свет погас.

Не лампы — свет в принципе. Стало черно, хоть глаз выколи.

А когда свет зажёгся снова — аварийный, красный, мигающий — Наташки рядом не было.

Только её крик. Короткий. И тишина.

— НАТАШКА! — заорала Мария.

Она рванула в тот проход, но Игнат перехватил её, рванул назад.

— НЕЛЬЗЯ!

— ТАМ ЖЕ…

— ТАМ ИНКВИЗИТОРЫ! ОНИ УЖЕ ВЗЯЛИ ЕЁ! ТЫ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЕШЬ!

Мария вырывалась, била его, но старик держал — нечеловеческой силой, какой держат только когда на кону жизнь.

— ОТПУСТИ!

— ОНИ УБЬЮТ ТЕБЯ! А ОНА… ОНА УЖЕ…

Игнат не договорил. Просто смотрел на неё. В глазах — боль. Такая, что Мария вдруг перестала вырываться.

— Она… она же ребёнок… — прошептала Мария.

— Она жива, — вдруг сказал Симеон. — Они её не убили.

Все посмотрели на него. Он стоял в воде, бледный, дрожащий, но глаза горели ровно, спокойно.

— Я чувствую. Она там. Но она… спит.

— Откуда знаешь?

— Знаю.

Мария смотрела на него. Потом на Игната. Потом на Глеба, который висел мёртвым грузом.

— Надо идти, — сказал Игнат. — Сейчас. Пока не нашли.

— А она?

— Мы вернёмся. — Игнат смотрел ей в глаза. — Клянусь. Мы вернёмся за ней. Но не сейчас.

Мария молчала.

Потом кивнула.

Они потащили Глеба дальше.

В темноту. В воду. В неизвестность.

А сзади, где осталась Наташка, всё ещё мигал красный свет.

И где-то там, в глубине, Костян лежал лицом вверх. Глаза открыты. Гайка зажата в кулаке.

Он улыбался.

Глава 12: Новая станция

Они шли по воде.

Не потому что хотели — потому что выхода не было. Тоннель, в который они нырнули, оказался затопленным по пояс, а потом по грудь, а потом вода поднялась до подбородка, и Марии пришлось поднимать Глеба выше, чтобы он не захлебнулся.

— Долго ещё? — прохрипел Игнат, держась за стену.

— Не знаю, — ответила Мария. — Но назад нельзя.

Симеон шёл впереди. В темноте его глаза светились ровно, как два маленьких фонаря, и Мария в который раз подумала: без него они бы тут все сдохли.

— Там, — сказал он вдруг. — Лестница.

Они вылезли на платформу. Старую, полуразрушенную, но сухую.

Глеба уложили на пол. Игнат рухнул рядом, держась за бок.