Гончий бес

Глава 3

Павел

Наш шеф, владелец детективного агентства «Серендиб» (да и всех его работников, если разобраться) – создание сверхъестественное. И это не фигура речи, а сущая правда. Дело в том, что он средневековый ифрит. Очеловечившийся и до известной степени обрусевший, но всё-таки самый настоящий. Хоть пробу ставь. Высшую. Только явился он не из сказок «Тысячи и одной ночи», а из действительно существовавшего и в какой-то мере существующего до сих пор потаённого магрибского государства Зок. Это – если верить его собственным словам. Я отношусь к ним с разумной долей скептицизма, потому что знаю: для ифрита солгать проще, чем превратиться в столб дыма или гигантскую плотоядную черепаху. То есть вообще ничего не стоит. Впрочем, место и дата его появления на свет по-настоящему важны лишь для того, кто намерен взять над ним власть. У меня таких планов нет.

Во всяком случае, пока.

Величают его беем Сулейманом Куманом эль Бахлы ибн Маймуном ас-Саббахом и прочая и прочая. Двадцать девять имён собственных, не считая артиклей, предлогов и компонентов, обозначающих степени родства. Мы, подчинённые, зовём его в глаза Сулейманом Маймуновичем. Между собой просто Сулейманом или Сулом. А порой – нашим долбаным выжившим из ума стариком, растреклятым доисторическим чудовищем или просто душманом. Но тс-с! Кажется, он умеет подслушивать мысли.

Вообще-то ифриты – существа на редкость вздорные. Чуть что не по ним, готовы в мгновение ока разрушить какой-нибудь город или разорвать тысячу человек на тысячу кусков. Причём каждого. Шеф, к счастью, не таков. Звучит парадоксом, но долгие века жизни значительно улучшили его характер. С ним можно вполне нормально общаться и даже временами шутить, не опасаясь быть испепелённым на месте. Сам он тоже шутник не из последних. Только чувство юмора у него средневековое. Подозрительность, кстати, тоже. Посему допрос с пристрастием в нашем агентстве называется «рапортом о проведённой операции».

Именно этой изощрённой пытке я сейчас и подвергался.

– Клянусь, эфенди, он был заговорён от пули! – горячо говорил я, стоя навытяжку перед развалившимся на диване Сулейманом. Тот недоверчиво щурил глазки, теребил завитую бороду и покачивал ножкой в расшитой туфле. И молчал.

– Иного объяснения нет.

Я рубанул левой рукой. Правая была вытянута по шву, и пошевелить ею не имелось возможности. Так же, как любой из ног. На меня было наложено частичное заклятие соляного столба. Шеф не терпит, когда во время доклада подчинённые бегают по кабинету или чересчур активно жестикулируют. Активная жестикуляция и пробежки – его собственная прерогатива. Только его. Сатрап магрибский.

– Я стрелял практически в упор. Дважды. Ему как с гуся вода.

– Дубина ты, Паша, – ласково сказал шеф. – У чоповцев редко бывает боевое оружие. Чаще всего газовое. Или останавливающего действия.

– Говоря доступным языком, это значит с резиновыми пулями, – тявкнул бес, который по излюбленной привычке расположился под столом. Его Сулейман не обездвиживал, что злило меня чрезвычайно. Правда, для привилегии была серьёзная причина; но всё равно обидно.

– А в газовых пистолетах патроны обычно чередуются, – продолжал солировать Жерар. – Один шумовой, другой нервно-паралитический. Снова шумовой и опять нервно-паралитический. Ты наверняка шумовыми палил.

– Вот только мнения болонок мы ещё не спросили, – огрызнулся я. – Ну всех буквально спросили, а болонок, блин, забыли.

– Сулейман Маймунович, скажите вы ему! Чего он опять обзывается? – обиженно взвыл Жерар.

– А ты не подначивай, – отреагировал справедливый шеф.

– Да я ж ради пользы дела. Просветительство невежд – мой благородный долг. Как старшего соратника, умудрённого опытом многих веков. Как существа, стоящего на неизмеримо более высокой ступени интеллектуального развития. Как друга, наконец!

– Завелась шарманка, – утомлённо вздохнув, заметил я.

Шеф тем временем поднялся с дивана, коснулся меня пальчиком – и я оттаял. Соратник, умудрённый опытом многих веков, воспринял моё освобождение без восторга. Наоборот забрался ещё глубже под стол. Видимо боялся огрести по шее, энциклопедист блохастый. И правильно боялся. После завершения отчёта я всегда испытываю неодолимое желание что-нибудь сломать или разбить. А ещё лучше кого-нибудь покалечить. Такая вот диковинная нервная реакция.

Пока я разминал ожившие конечности, Сулейман вразвалочку прошествовал к своему циклопическому бюро из железного дерева, раскрыл дверцы и вынул рулон плотной белой бумаги. А также обтянутый кожей плоский футляр. Положил то и другое на стол и поманил меня пальцем.

Бумага моего интереса не возбудила, зато коробочка заинтриговала не на шутку.

Размерами футляр был примерно двадцать на тридцать сантиметров, толщиной около трёх. Запирался двумя крошечными медными крючками, в углу виднелась металлическая табличка с гравировкой. Какое-то слово. Буквы, кажется, готические. Разглядеть табличку толком я не успел, Сулейман откинул крышку.

Внутренность футляра выстилал фиолетовый бархат, а в продолговатых углублениях лежали матово отсвечивающие стальные предметы. Сильнее всего они походили на хирургические инструменты или на орудия утончённых пыток. Рядом с коробкой шеф поставил стеклянный пузырёк строгой формы, наполненный чёрной жидкостью.

– Что это? – спросил я с некоторой тревогой. «Допрос с пристрастием» из фигуры речи грозил превратиться в пугающее действо. С моим непосредственным участием в роли допрашиваемого.

– Готовальня, – бесстрастно ответствовал Сулейман. – Тушь.

– Какая ещё готовальня? Какая тушь?

– Готовальня золингеновская, тушь паркеровская. Ещё вопросы?

– Зачем они?

– Чертить, разумеется, – пожал плечом шеф. – Ты ведь чертежи запоминал, правильно?

– Да не умею я тушью рисовать. Тем более, этими железками. Давайте уж как обычно, карандашиком.

– Слушай, Павел, – начал сердиться шеф, – карандашиком ты знаешь, что можешь делать?..

Жерар, судя по счастливому повизгиванию, приготовился ляпнуть какую-нибудь пошлятину, однако мне удалось опередить его. Долгие тренировки не прошли даром.

– Рисовать, – вкрадчиво пропел я.

– Вот именно, рисовать. А мне нужны черте-жи! Выполняют их тушью и чертёжными инструментами. Инструменты перед тобой. Лучшие, какие я смог достать в этом городишке, мир ему и его жителям. Вот циркуль. (Я кивнул: знаю.) А вот мой любимый. Рейсфедер.

Сулейман достал из готовальни инструмент, похожий на тюнингованный пинцет, покрутил имеющееся на боку инструмента колёсико с насечкой и объяснил:

– Разводя и сводя губки, можно добиться требуемой толщины линии. Нам понадобятся два рейсфедера. Один для тонких линий, другой для толстых.

– Сулейман Маймунович! – взвыл я, прервав его объяснения. – Но я же не умею чертить этими вашими штангенциркулями и тушью. Кляксами всё заляпаю! Кроме того, нужны линейки, угольники всякие…

– Не штангенциркулями, а рейсфедерами, – тявкнул из-под стола Жерар. – А вместо линеек может использоваться рейсшина.

Я двинул ногой, ориентируясь на звук. Удача была на моей стороне. Носок кроссовки врезался в мягкое. Бес взвизгнул и заткнулся.

– Ты не умеешь. Умею я, – сказал шеф. – Смотри мне в глаза.

Смотреть в глаза ифриту – страшно.

И вовсе не оттого, что они похожи на глаза безумца, акульи, змеиные или волчьи. В них не тлеют красные угольки и не плавают вместо зрачков светящиеся черепа. Первое впечатление – это обыкновенные человеческие глаза. Карие восточные очи с поволокой, опушенные длинными ресницами, сводящими с ума дамочек. Но помните правило о том, что первое впечатление часто обманчиво? Глаза ифрита – наглядное подтверждение этого правила. В них растворяешься. Как рафинад в кипятке. Это отчасти похоже на погружение в стену, но только отчасти. Во время транспозиции всё-таки чувствуешь себя индивидуумом, хозяином собственного тела и сознания. Здесь – теряешься полностью, попадаешь в абсолютное рабство. Никакого ослушания, никакой лени. Работа на результат, до изнеможения, а если потребуется, то и до смерти.

Можете представить, что меня ждало.

Впрочем, где там! Не можете.

…Если ориентироваться по часам, отпахался я за четыре с половиной часа. Если по собственным ощущениям – за добрый десяток. Шею и верхнюю часть спины сводила судорога, руки мелко тряслись. Кончики пальцев были густо заляпаны тушью.

Зато чертежи получились чистенькие, без единой кляксы, без единой помарки. Двадцать четыре идеальные графические работы. Хоть сейчас на выставку. Меньшая часть листов лежала на столе, большая была развешена по стенам. В рамочках, хоть и не под стеклом.

– Молодец, – сказал мне Сулейман и ласково похлопал по плечу. – Быстро управился. Я думал, дольше провозимся.

– А я всегда говорил, что Паша способен на подвиги. Его просто нужно гонять, – зевнув, подхватил Жерарчик. Он лежал на диване, морда у него была заспанная. – Безжалостно гонять.

– Пять часов! – просипел я. – Это вы называете быстро?

Сулейман пожал плечами. На его взгляд, обсуждать тут было нечего. Бесу наоборот хотелось поговорить. Он уселся совершенно по-человечески, откинувшись на спинку дивана, и плавно повёл передними лапами в стороны.

– А ты думал сколько? Это ж не чёрный квадрат намалевать! Здесь – труд!

– Изуверы, – заключил я, рушась на пол, в мягкие объятия бухарского ковра. – Варвары.

Хотелось выразиться значительно крепче, но при Сулеймане распускать язык опасно. Существуют идиомы, за произнесение которых он может этот орган вырвать с корнем. А возможно, и не только этот. Хотя понять, отчего его злят ругательства, связанные с сексом, довольно сложно. Размножаются ифриты вовсе не так, как люди.

– Да, скифы мы! Да, азиаты мы! – подвывая от собственного остроумия, продекламировал Жерар и повернул морду к шефу: – Так, эфенди?

– Так, дорогой, – согласился тот, а затем спросил: – Паша, ты голоден, мальчик?

Я кивнул.

– Зверски.

– Чего хочешь покушать? Называй любые блюда, любые напитки. Герою не будет отказа ни в чём.

– Пожалуй, пяток хот-догов, – процедил я, пристально глядя на беса. – Натуральных. И порцию маринованных собачьих ушей по-арканарски.

Жерар поёрзал задом по дивану и мелко захихикал. Тревоги в этом смешке было куда больше, чем радости.

– Весельчак! Шутник! Вот за что я люблю Пашеньку, так это за чувство юмора. А вы, Сулейман Маймунович?

– А я за конкретику, – сказал шеф. – Не виляет человек, не мямлит. На прямые вопросы даёт прямые ответы. Поди сюда, пёсик.

– Зачем?

– Э, брось ослом прикидываться. Я сказал: накормлю всем, чего душа пожелает. Паша сказал: хочу собачьи уши. Ну и где я их среди ночи возьму? Корейский ресторан наверняка закрыт. А ты – вот он.

– Ага, смешно. Сейчас животик надорву, – оскалился Жерар и погладил правой лапкой перстень, надетый на левую.

Сулеймана будто мешком цемента по голове отоварили. Он враз поник и утратил значительную часть своей величавости, став похожим на обыкновенного торговца дынями с Вознесенского рынка. И немудрено. Перстень этот, доставшийся бесу в результате хитроумной операции, был – ни много, ни мало – символом власти. Власти над стариной Сулейманом.

– Поаккуратнее с колечком, бес, – сказал шеф глухо. – Брось дурака валять.

– Да ну? – с язвительностью тявкнул Жерар. Несмотря на внешнюю безобидность, он умеет, когда припрёт, становиться тем, кем является. Дьявольским отродьем. – Разве мы все здесь не дурачимся? Не пытаемся вставить друг другу милую товарищескую шпильку? А?

Сулейман смотрел в пол и шумно дышал. Пряди его роскошной бороды начали двигаться, словно щупальца каракатицы. Кажется, из-под них поползли сизые струйки дыма.

– Ладно, – поспешно сказал я. – Ладно, ладно… Уговорили! Согласен обойтись без разносолов. Сулейман Маймунович, вы же понимаете, что с маринованными ушами была шутка. На самом деле я совсем не голоден. Выпью чашечку кофе со сливками, чтобы по дороге домой не заснуть, и хорош.

– Зачем куда-то ехать, дорогой, – выдержав паузу, сказал шеф. Голос его был вновь спокоен и звучен. Всё-таки самообладание у него нечеловеческое. – Покушаешь и ляжешь спать. Прямо тут у меня, чтоб никто не беспокоил. А когда проснёшься, будет тебе отгул, премия и маленький сюрприз.

– Надеюсь, приятный?

– Не сомневайся.

Ужин состоял из блинчиков с начинкой из баранины и грецких орехов, наваристой шурпы, большого количества крошечных, удивительно вкусных пирожных и чая по-ирански. Красноватый чай был налит в ормуд – стеклянный стакан, имеющий форму вазочки. Сколько я ни отхлёбывал, напитка оставалось доверху, и был он одинаково горяч. К чаю помимо пирожных прилагался мелко колотый розоватый сахар. К шурпе и блинчикам – свежайшая, головокружительно благоухающая зелень.

А ещё на столе лежал большой хот-дог в целлофане. Бледный как личинка навозного жука и мятый, будто на нём кто-то посидел. Один его вид вызывал изжогу. Такие, с позволения, бутерброды можно встретить в палатках быстрого питания на вокзалах и возле станций метро. Отправить это недоразумение в желудок лично я решусь только со страшной голодухи. Но, говоря по справедливости, хот-дог находился на столе совсем не для еды. Выставляющийся конец сосиски карикатурно походил на морду Жерара. Сулейман на протяжении всей моей трапезы задумчиво тыкал в неё зубочисткой. Из проколов сочились красные капельки. Наверное, кетчуп.

Беса это представление скорей веселило, чем раздражало.

– А теперь объясните, во что мне посчастливилось вляпаться, – сказал я, расправившись с первым и вторым. – Было обещано, что операция пройдёт тихо и незаметно. Что проблемой может оказаться только нахлебавшийся пива охранник. А на самом деле? Стрельба, разрушения и чуть ли не трупы. К тому же иностранка эта… – Я вспомнил лицо строгой красавицы и добавил: – Железная леди какая-то. Айрон майдэн.

– Веришь, Пашенька, сам в недоумении! – Сулейман развёл руками. – Клиент мне сообщил, что в настоящее время эти чертежи представляют мизерную ценность. Да и то лишь для предельно узкого круга лиц. Предупредил, что его собственный интерес является секретом, и должен таковым оставаться впредь. Поэтому от возникновения шумихи вокруг документов следует настоятельно воздерживаться. Засим просил не похищать их, не уничтожать, а всего лишь тайком скопировать.

– Это какие-то закрытые разработки? Оружие?

– Что ты! Что ты! – отмахнулся Сулейман. – Сам же видел, старьё, антиквариат. Прошлый век. Да и фирмочка… Дыра дырой. Название только звучное. «Главная лаборатория опытных конструкций»! Смех один. Ну подумай сам, разве в такой шарашке может находиться что-то ценное? Ха-ха-ха!

– Шеф, – сказал я, – у вас смех фальшивый.

Ифрит укоризненно покачал головой и оттопырил нижнюю губу.

– Ай-ай, какой невоспитанный юноша. Замечания старшим делает. Если бы не любил тебя как родного сына, в паука за это превратил бы.

– В паука я и сам могу, когда отосплюсь. Рассказывайте, Сулейман Маймунович, вам же хочется поделиться соображениями.

– Не сейчас, мальчик мой. Да и вообще, меньше знаешь – крепче спишь. Кстати, ты клюёшь носом, Пашенька.

Меня действительно всё сильнее клонило в сон. Уже и чай не помогал. Держался я лишь потому, что происшествие в ГЛОКе вплотную касалось целости моей шкуры. Хорошо, на первый раз мне повезло, но что дальше? Вдруг эта шайка иностранцев решит разыскать и устранить свидетеля? Или того хуже, наш клиент вздумает кардинально замести следы. Сулеймана одолеть у него пупок развяжется. Если, конечно, он не владелец ядерной ракеты или железнодорожной цистерны с напалмом. И даже в этом случае далеко не факт, что его победа предопределена. Зато разведать, кто выступал исполнителем, и тихонечко устроить для него несчастный случай – о, такой соблазн может возникнуть.

Поэтому надеяться на «авось пронесёт» легкомысленно. Беспечность в подобных случаях оборачивается крайне скверно.

– Тогда последнее, шеф, – сказал я. – Что за любитель старинных чертежей оплатил мой поход в ГЛОК, вы всё равно не сознаетесь…

Сулейман кивнул.

– В таком случае давайте договоримся. Когда вы с ним обсудите сегодняшнюю фиг… хм, сегодняшнее происшествие и придёте к каким-то выводам… Короче говоря, рассчитываю с этими выводами познакомиться.

– Обещать не могу, – Сулейман покачал головой. – Посмотрим, нужно ли моему драгоценному комбинатору знать больше, чем он знает сейчас. Если разобраться, то своё дело ты уже сделал. Дальше – забота других.

Думаете, старина Сул постелил лучшему работнику агентства в собственном кабинете, на кожаном диване, а сам устроился в приёмной – охранять его сон? Или проводил в заднюю «тёмную» комнатку, в которой диван помягче, и где нормальный босс предавался бы шалостям с секретаршей, а наш бездарно кемарит после обеда?

Как бы не так! Хладнокровно проигнорировав возражения, шеф загнал меня в подвал, в компанию к терракотовому изваянию древнекитайского палача и заспиртованной ламии. Хорошенькое соседство!

При жизни упомянутый человек-змея носил имя Джулия и изображал трансвестита-шоумена в кабаре «Скарапея». Чем занимался китаец, достойный муж Гоу Лем, догадаться проще простого. Как всякий палач, сдирал кожу, дробил кости, рассказывал сутками напролёт бородатые анекдоты и так далее. О подробностях знать не очень-то хочется: такие знания мало способствуют безмятежному сну. Сулейман утверждает, что этот древний крендель был лучшим живодёром за всю историю человечества. Самым изощрённым и изобретательным. Может быть, может быть… Кое-какие умения сохранились даже у статуи, что уж говорить об оригинале. Впрочем, существует мнение, что терракотовая фигура и есть настоящий Гоу Лем, второй распорядитель церемоний при палате исправления наказаний императора Цинь Ши Хуанди. В сегодняшнем теле, значительно более долговечном, чем человеческое, он дожидается воскрешения своего повелителя. А как тот оживёт, тут-то нам всем и абзац. Полный и окончательный.

Итак, коллективчик подобрался – только врагу пожелаешь. К счастью, верный друг и напарник Жерар решил не бросать меня одного среди жутких тварей.

Стоило бронзовой плите, исполняющей роль двери, с хрустом закрыться за спиной шефа, как мохнатый шельмец вспрыгнул на застеленный ковром сундук.

– Ну что, чувачок, гони назад мою вещицу.

Речь шла о его iPod-е. Бес слёзно упросил меня на время общения с шефом спрятать плеер в карман, и тому были серьёзные причины.

Сулейман испытывает застарелое и очень стойкое отвращение к технике, использующей микропроцессоры. Тянется оно ещё с тех пор, когда компьютеры назывались электронно-счётными машинами и занимали помещения размером с виллу олигарха. Сулейман был одним из первых советских кибернетиков. Разрабатывал он ни много, ни мало, искусственный разум. Дело в том, что к человечеству ифрит относился в те годы… как бы это сказать помягче? Едва-едва терпимо. Ну а выражаясь без экивоков, яростно мечтал сократить поголовье людей раз в тысячу. Остатки частью превратить в рабов, частью загнать в резервации. Основания к ненависти у него имелись и самые серьёзные. Как-никак именно люди изгнали волшебных существ, в число которых входят ифриты, с трона властителей Земли. Многих уничтожили, многих заставили прислуживать. Так за что ему нас любить, скажите на милость?