- -
- 100%
- +
В дом Романа Ветрова я пришла через чёрный ход, с мокрым подолом, чужой собакой на поводке и твёрдым намерением произвести впечатление спокойной, ответственной женщины.
Собака, к сожалению, была против.
Она тянула меня к воротам с такой уверенностью, будто именно её пригласили на собеседование, а я шла при ней сопровождающим персоналом. На золотистой табличке у домофона было выгравировано “Ветров”, рядом стояла камера, которая смотрела на меня с явным осуждением. Я тоже бы себя осуждала: белая блузка под пальто, папка с резюме под мышкой, туфли в грязи после лужи, волосы, которые утром назывались “мягкие локоны”, а теперь перешли в жанр “женщина боролась с погодой и проиграла”.
— Ну что, — сказала я собаке, — если меня не возьмут, ты будешь обязана написать рекомендацию.
Собака радостно вильнула хвостом и ткнулась носом в мои колени.
Я понятия не имела, чья она. Минуту назад это пушистое создание выскочило из-за припаркованного внедорожника, едва не угодило под колёса курьера и решило, что я — единственный разумный человек на этой улице. С учётом того, что я разговаривала с чужой собакой перед воротами миллиардера, выбор был спорный, но милый.
На собеседование я опаздывала уже на восемь минут.
Не критично, если бы речь шла о нормальном доме. Но дом Романа Ветрова нормальным не выглядел. Он стоял за высоким забором, строгий, светлый, огромный и такой безупречно симметричный, будто его строили люди, которые даже облака над крышей выравнивали по линейке. В таких домах, наверное, тапочки сами становились парами, дети смеялись по расписанию, а пыль извинялась перед тем, как осесть.
Мне туда нужно было попасть.
Желательно — без собаки.
Я нажала кнопку домофона.
— Да? — ответил женский голос. Сухой, прямой, будто меня уже внесли в список нарушений.
— Доброе утро. Вера Соколова, на собеседование по вакансии няни.
Пауза.
— Собеседование назначено на девять тридцать.
— Да. Я знаю. Сейчас девять тридцать восемь, но у меня уважительная причина.
— Какая?
Я посмотрела на собаку.
Собака улыбалась всем своим пушистым лицом.
— У меня временно появился хвостатый свидетель того, что я умею реагировать на непредвиденные обстоятельства.
В домофоне снова повисла пауза.
— Вы с собакой?
— Технически собака со мной. Я пыталась объяснить ей, что у нас разные карьерные траектории, но она не слушает.
— Ждите.
Домофон щёлкнул и отключился.
Ворота открылись не сразу. Я успела подумать, что, возможно, это и есть первое испытание: если кандидатка на должность няни не справится с домофоном, собакой и чувством собственного достоинства, детей ей точно не доверят. Потом сбоку открылась маленькая калитка, и на дорожку вышла женщина лет пятидесяти в тёмно-сером костюме. Настолько аккуратная, что рядом с ней мой мокрый подол стал выглядеть личным оскорблением архитектуры.
— Инга Павловна, управляющая домом, — представилась она.
— Вера Соколова. Кандидатка, временно усиленная собакой.
Инга Павловна посмотрела сначала на меня, потом на собаку, потом снова на меня.
— Животных в доме нет.
— Теперь понимаю почему. Они, наверное, боятся испортить композицию.
Её брови поднялись ровно настолько, чтобы дать понять: юмор в этом доме, скорее всего, проходил предварительное согласование.
— Собаку оставим у охраны, — сказала она.
— Отлично. Только, пожалуйста, убедитесь, что её потом вернут хозяевам, а не назначат младшим садовником.
— У нас нет младших садовников.
— Тем более. Собака не готова к карьерному росту.
Инга Павловна не улыбнулась. Зато собака радостно гавкнула, будто проголосовала за меня на выборах няни.
Пока охранник, появившийся откуда-то из бокового домика, принимал пушистого свидетеля моей гибели как кандидатки, я пыталась привести себя в порядок. Пальцами поправила волосы, стряхнула с папки капли, убедилась, что резюме не превратилось в акварель, и пошла за управляющей по ровной каменной дорожке к дому.
Чем ближе мы подходили, тем яснее я понимала: этот дом меня не любит.
Он был красивый, дорогой, просторный. С большими окнами, светлыми стенами, идеально подстриженными кустами и крыльцом, на котором можно было снимать рекламу успешной жизни без единой живой эмоции. Но в нём не было ни одной случайности. Ни велосипеда у входа, ни забытых кроссовок, ни цветного мела, ни игрушки под ногами. Дом отца двоих детей выглядел так, будто дети в нём были аккуратно спрятаны в приложение к правилам эксплуатации.
— Предупреждаю сразу, — сказала Инга Павловна, открывая дверь. — У господина Ветрова строгий порядок. Дети живут по расписанию. Любые отклонения согласуются заранее.
— Даже смех?
Она посмотрела на меня.
— Что?
— Ничего. Профессиональная реакция на слово “отклонения”.
Мы вошли в холл, и я окончательно поняла, что попала не в дом, а в очень дорогой музей, где экспонаты ещё не успели устать от своего совершенства. Мраморный пол, лестница с прозрачными перилами, огромное зеркало, тонкий аромат дерева и дорогого кофе. Ни одной лишней вещи. Ни одной криво поставленной пары обуви. Ни одного следа того, что здесь утром кто-то искал потерянный носок, спорил из-за бантика или ел печенье над диваном.
Я сама выросла в квартире, где кухня всегда знала больше тайн, чем взрослые, а подоконник служил штабом для всех жизненных решений. Поэтому такие дома меня настораживали. В них слишком много места и слишком мало звуков.
— Собеседование пройдёт в малой гостиной, — сказала Инга Павловна. — Сначала я задам несколько вопросов, затем, возможно, к нам присоединится Роман Андреевич.
— Возможно?
— Если сочтёт нужным.
— Понимаю. Я тоже иногда присоединяюсь к собственной жизни по необходимости.
Она опять не улыбнулась.
Что ж. Лёд был толстый. Но я пришла не с чайной ложкой.
Мы уже почти дошли до гостиной, когда где-то за стеной раздался детский крик:
— Я не буду это есть! Это грустная каша!
Инга Павловна закрыла глаза на одну секунду.
Очень короткую, но выразительную. Так закрывают глаза люди, которые много лет служили порядку и вдруг услышали, как порядок падает с лестницы в обнимку с плюшевым кроликом.
— Прошу сюда, — сказала она быстрее.
— Кажется, там кому-то нужна помощь с грустной кашей.
— Это не ваша зона ответственности.
— Пока нет. Но я претендую.
— Вера Сергеевна…
— Соколова. Сергеевна — слишком серьёзно для женщины, которая пришла с собакой.
Крик повторился:
— Она смотрит на меня!
— Кто? — спросил мальчишеский голос, гораздо спокойнее и язвительнее.
— Каша!
— Ася, у каши нет глаз.
— Зато у неё есть мнение!
Я остановилась.
Потому что ребёнок, который считает, что у овсянки есть мнение, — это уже не бытовая сцена. Это зов судьбы.
Инга Павловна шагнула мне наперерез.
— Завтрак детей проходит без участия посторонних.
— А бунт против овсянки тоже по расписанию?
— У нас нет бунтов.
Из кухни донеслось:
— Тогда я объявляю первый!
Я развела руками.
— Поздравляю. У вас исторический момент.
И пошла на голос.
Это, как я поняла позже, было первым официальным нарушением правил дома Ветрова.
Кухня оказалась огромной, светлой и такой стерильной, что в ней было стыдно не только уронить крошку, но и подумать о ней. За длинным островом сидела девочка лет шести с двумя хвостиками, в розовом платье и выражением лица маленькой королевы, которой подали не тот вид подданных. Перед ней стояла тарелка овсянки. Овсянка действительно выглядела грустно. Настолько грустно, что мне самой захотелось её поддержать или хотя бы украсить.
Рядом на высоком стуле сидел мальчик лет девяти. Тёмные волосы, серьёзные глаза, тонкая насмешливая складка у губ. В руках у него был телефон, направленный на сестру.
— Марк, не снимай! — возмутилась девочка.
— Я документирую начало революции, — сказал он.
— Я не революция. Я принцесса.
— Принцессы тоже иногда свергают кашу.
— Дети, — строго сказала Инга Павловна.
Оба ребёнка повернулись к нам.
Девочка сразу посмотрела на меня. Очень внимательно. С той безжалостной детской оценкой, которая за три секунды видит всё: мокрый подол, папку, волосы после собаки, попытку выглядеть уверенно и готовность вмешаться туда, куда взрослые прилично не вмешиваются.
— Ты новая няня? — спросила она.
— Пока кандидатка. Но уже вижу, что конкурс сложный.
— Ты умеешь отменять кашу?
— Нет.
Девочка разочарованно нахмурилась.
— Плохая няня.
— Я умею договариваться с кашей.
Марк опустил телефон чуть ниже.
— Это как?
Я подошла ближе, не спрашивая разрешения у Инги Павловны, что стало вторым нарушением. Посмотрела на тарелку. Овсянка лежала белёсой массой, рядом аккуратно стояли ягоды в маленькой пиале и кусочки яблока, нарезанные ровными кубиками. Всё было отдельно. Строго. Правильно. И совершенно безрадостно.
— Каша обижена, — сказала я.
Ася округлила глаза.
— Я же говорила! У неё мнение!
Марк прищурился.
— И какое?
— Она считает, что её поставили на стол без подготовки. Ни костюма, ни настроения, ни команды поддержки. Конечно, она выглядит грустной. Вы бы тоже грустили, если бы вас подали как серый понедельник.
Ася прикрыла рот ладошкой.
Инга Павловна за моей спиной произнесла:
— Вера Соколова, я вынуждена…
— Одну минуту. Мы на переговорах.
Я взяла ложку, ягоды и яблоки. Быстро выложила на каше кривую улыбку, два ягодных глаза, яблочные брови и одну особенно драматичную малину вместо носа.
— Вот. Теперь это не грустная каша. Это каша господина Строгоносова, который прибыл проверить, кто здесь главный по завтракам.
Ася сначала недоверчиво посмотрела на тарелку.
Потом на меня.
Потом снова на тарелку.
— У него нос смешной.
— Он очень переживает из-за этого, поэтому требует уважительного обращения.
— А если я его съем?
— Тогда он выполнит свою миссию и станет частью великой принцессы.
Марк фыркнул.
— Великой принцессы с кашей внутри.
— Марк! — Ася возмутилась, но уже смеялась.
И вот это был момент.
Не большой. Не красивый. Не такой, ради которого пишут семейные манифесты. Просто маленькая девочка, которая секунду назад была готова объявить войну завтраку, взяла ложку и съела малиновый нос господина Строгоносова.
— Предатель, — прокомментировал Марк.
— Он сам хотел, — сказала Ася с полным ртом.
— Не разговариваем за столом с полным ртом, — машинально произнесла Инга Павловна.
Ася тут же закрыла рот рукой, но глаза у неё смеялись.
Я поймала взгляд Марка. Он всё ещё держал телефон, но уже не снимал. Смотрел на меня оценивающе.
— Ты странная, — сказал он.
— Спасибо. В резюме это называется “гибкий подход к нестандартным ситуациям”.
— Папе не понравится.
— Папе многое, наверное, не нравится.
— Почти всё, — сказала Ася. — Особенно крошки.
— И шум, — добавил Марк.
— И когда я пою в ванной.
— Потому что ты поёшь как пожарная сирена.
— А ты вообще не поёшь!
— Потому что у меня есть чувство самосохранения.
Я посмотрела на них двоих и неожиданно для себя улыбнулась не рабочей улыбкой, а настоящей. В этом доме всё было слишком ровным, но дети оказались живыми. Просто их жизнь, похоже, всё время просила разрешения.
— Господин Ветров будет через пять минут, — сказала Инга Павловна ледяным голосом. — Вера Соколова, пройдёмте в гостиную.
— Конечно.
Я повернулась к детям.
— Господин Строгоносов ждёт героического финала. Не подведите его.
Ася серьёзно кивнула и съела ещё ложку.
Марк снова поднял телефон.
— Я это оставлю.
— Для шантажа? — спросила я.
— Для истории.
— Тогда снимайте с хорошего ракурса. История не любит двойные подбородки и плохой свет.
Марк усмехнулся.
Инга Павловна издала звук, который, возможно, в её мире считался кашлем, а в моём — попыткой не сказать всё, что она думает о моей кандидатуре.
Мы вышли из кухни.
— Вы нарушили порядок завтрака, — произнесла она, едва дверь закрылась.
— Зато завтрак начали есть.
— Вы не имели права вмешиваться.
— Согласна.
Она остановилась и резко повернулась ко мне.
— И?
— И иногда лучше сначала накормить ребёнка, а потом обсуждать протокол.
— В этом доме протокол существует не случайно.
— Я поняла. Тут режим такой строгий, что даже подушки боятся лежать неровно.
Я сказала это тихо.
Почти себе под нос.
Но, как выяснилось через секунду, у больших домов с идеальной акустикой есть чувство юмора. Очень плохое.
Потому что именно в этот момент в дверях кухни за моей спиной снова появился Марк. С телефоном в руке. Камера была включена.
— Повторите, — попросил он.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я хочу получить работу, а не стать легендой вашего семейного чата.
— Поздно, — сказал Марк.
И тут из глубины холла раздался мужской голос:
— Что именно поздно?
Если бы дом Ветрова был живым существом, он бы в эту секунду вытянулся по стойке смирно.
Инга Павловна сразу выпрямилась.
Марк опустил телефон, но не спрятал. Ася выглянула из кухни с ложкой в руке и виноватой улыбкой человека, который ел нос важного кашевого господина.
Я повернулась.
Роман Ветров оказался именно таким, каким должен быть мужчина, в доме которого даже подушки подозреваются в нарушении дисциплины. Высокий, тёмноволосый, в идеально сидящем костюме, с лицом человека, который привык, что мир не шумит без разрешения. Он шёл по холлу спокойно, но от его спокойствия почему-то хотелось проверить, ровно ли стоишь.
На фотографиях в сети он выглядел холодным и дорогим.
Вживую — ещё хуже.
Потому что к холодности добавлялось присутствие. Тяжёлое, собранное, точное. Он не повышал голос, не хмурился театрально, не размахивал властью. Она просто была при нём, как дорогие часы на запястье. И, кажется, тикала по его внутреннему расписанию.
— Роман Андреевич, — сказала Инга Павловна, — Вера Соколова прибыла на собеседование с опозданием и без согласования вмешалась в завтрак детей.
Прекрасно. Краткое содержание моей гибели.
Роман Ветров посмотрел на меня.
Не сверху вниз, хотя мог бы. Просто прямо. Взвешивая. Оценивая. Упаковывая в одну из своих внутренних папок с названием “неподходящие”.
— Вера Соколова, — произнёс он.
— Да.
— Вы опоздали.
— На восемь минут.
— Опоздание не становится меньше от точности.
— Зато честнее.
Инга Павловна напряглась.
Марк тихо сказал:
— Началось.
Ася шепнула:
— Она смелая.
Роман перевёл взгляд на детей.
— Почему вы не за столом?
— Я ела! — быстро сказала Ася, демонстрируя ложку. — Господина Строгоносова.
Роман посмотрел на тарелку, которую было видно через открытую дверь кухни.
— Кого?
Марк поднял телефон чуть выше.
— Кашу. Теперь она с личностью.
— Марк, телефон.
Мальчик нехотя убрал его в карман.
Роман снова посмотрел на меня.
— Вы дали каше имя?
— Не совсем. Я помогла ей обрести публичный образ.
— Овсянке.
— У каждого бренда сложный старт.
На лице Романа ничего не изменилось. Совсем. Но где-то в глубине его взгляда, кажется, одна маленькая строгая шестерёнка пропустила движение.
— Инга Павловна, дети должны закончить завтрак, — сказал он.
— Разумеется.
— Марк, телефон после завтрака отдашь мне.
— Но…
— Марк.
— Это несправедливо. Я снимал исторический материал.
— Именно поэтому.
Марк надулся, но спорить не стал. Ася показала мне из-за спины Инги Павловны большой палец и вернулась к столу.
Я осталась в холле перед Романом Ветровым, с мокрым подолом, без собаки, зато с ощущением, что собеседование уже состоялось, и по его итогам меня внесли в список угроз домашней системе безопасности.
— Пройдёмте, — сказал он.
Не “пожалуйста”.
Просто направление.
Я пошла за ним в малую гостиную. Она, конечно, тоже была безупречна. Светлая мебель, низкий стол, огромные окна, книжные полки, на которых книги стояли так ровно, будто боялись быть прочитанными.
Роман сел в кресло.
Мне указал на диван напротив.
Я села, положила папку на колени и внезапно почувствовала себя школьницей у директора. Не потому, что он пытался меня подавить. А потому, что весь этот дом будто был построен из слова “нельзя”.
— Ваше резюме, — сказал он.
Я протянула папку.
Он открыл, быстро просмотрел. Слишком быстро, как человек, который умеет выхватывать главное и не тратить время на украшения.
— Педагогическое образование, опыт работы с детьми, семейное сопровождение, организация детских мероприятий, рекомендации. Почему вы ищете работу няней на полный день?
— Потому что мне нужна стабильная работа, а вашим детям, судя по завтраку, нужен человек, который не боится овсянки.
— Моим детям нужен порядок.
— У них уже есть порядок.
— И вы считаете это проблемой?
Я посмотрела на него.
Можно было ответить осторожно. Сказать что-нибудь мягкое про индивидуальный подход, возрастные особенности, эмоциональный климат и важность бережной адаптации. У меня даже были такие фразы в голове. Они выглядели прилично и, возможно, давали шанс уйти отсюда с остатками профессиональной репутации.
Но я вспомнила Асю, которая объявляла бунт грустной каше. Марка, снимавшего революцию, потому что в доме, кажется, не так много происходило. И этот холл, где не было ни одной случайной детской вещи.
— Я считаю проблемой, когда порядок важнее людей, которые в нём живут, — сказала я.
Роман отложил резюме.
— Вы делаете выводы после десяти минут в моём доме?
— Нет. После восьми минут опоздания, собаки, каши и двух детей, которые явно умеют смеяться, но почему-то делают это как мелкое нарушение.
— Вы слишком свободно высказываетесь для кандидатки.
— А вы слишком строго допрашиваете человека, который заставил вашего ребёнка съесть завтрак.
Он чуть наклонил голову.
— Вы всегда спорите с потенциальными работодателями?
— Только если они начинают первыми.
— Я не начинал спор.
— Вы вошли в холл как человек, который выиграл спор ещё до моего появления.
Несколько секунд он молчал.
Я тоже.
Где-то за дверью послышался детский смех. Быстрый, звонкий. Потом голос Инги Павловны:
— Ася, ложку держим ровно.
И Ася, с явно набитым энтузиазмом ртом:
— Господин Строгоносов сопротивляется!
Роман услышал.
Я увидела, как его взгляд на долю секунды дрогнул. Не смягчился. Нет. Роман Ветров не был человеком, который смягчается с первой ложки каши. Но он услышал смех дочери. И этот звук, похоже, попал туда, куда мои слова пока не могли.
— Вы понимаете, что работа в моём доме предполагает правила? — спросил он.
— Да.
— Строгий график.
— Понимаю.
— Отсутствие самодеятельности.
— Вот с этим будут сложности.
— Тогда зачем вы здесь?
Я посмотрела на него честно.
— Потому что вашим детям нужен не человек, который будет выполнять расписание как робот. Им нужен взрослый, который умеет соблюдать важное и оживлять мёртвое.
— В моём доме нет ничего мёртвого.
Я не стала отвечать сразу.
Иногда пауза говорит лучше колкости.
— Тогда пусть он звучит живее, — сказала я наконец.
Роман поднялся.
Я решила, что всё.
Сейчас он поблагодарит за визит, сообщит, что мои данные останутся в базе, и попросит Ингу Павловну провести меня к выходу, где собака, возможно, уже получила должность и перестала меня ждать.
Он подошёл к окну.
— У меня двое детей, Вера Соколова. У них есть школа, занятия, расписание, требования. Я не могу позволить хаос.
— Хаос уже есть. Просто сейчас он тихий.
Он обернулся.
— Вы очень уверены в себе.
— Не очень. Просто я уже видела дома, где взрослые путают тишину с благополучием.
Это было слишком лично.
Я поняла по тому, как он посмотрел. Не на резюме. Не на мой мокрый подол. На меня. Как будто впервые за разговор увидел не кандидатпку с лишним языком, а человека, который говорит не из желания блеснуть.
— У вас есть дети? — спросил он.
— Нет.
— Тогда откуда такие выводы?
— Из работы. Из семей, где я была. Из детей, которые умеют вести себя идеально и при этом ждут, когда кто-нибудь спросит, чего они на самом деле хотят.
— И чего хотят мои дети?
— Пока? Чтобы папа иногда приходил не как проверяющий.
Слова вышли тише, чем я планировала.
И сильнее.
Роман Ветров молчал.
За дверью снова засмеялась Ася. Марк что-то сказал, не разобрать, но в голосе была та самая мальчишеская насмешка, в которой уже не было прежней скуки.
Роман сел обратно.
Взял моё резюме.
Закрыл папку.
— Испытательный срок — две недели, — сказал он.
Я моргнула.
— Простите?
— Рабочий день обсуждается с Ингой Павловной. Доступ к расписанию получите сегодня. Никаких публикаций, никаких съёмок детей, никаких изменений в режиме без согласования.
— Я ещё не согласилась.
Он посмотрел на меня так, будто эта возможность даже не была внесена в систему.
— Вы пришли на собеседование.
— А вы собирались меня выгнать.
— Передумал.
— Из-за каши?
— Из-за смеха.
Вот тут я почему-то не нашлась сразу.
Роман сказал это сухо, без попытки выглядеть трогательно. Но именно поэтому фраза прозвучала честнее, чем если бы он вдруг начал рассказывать о чувствах к детям на фоне книжных полок.
Я осторожно улыбнулась.
— Две недели?
— Две недели.
— И если я нарушу правила?
— Я вас уволю.
— А если правила окажутся глупыми?
— Вы сначала докажете.
— Люблю ясные условия.
— Я — тоже.
Мы посмотрели друг на друга, и в этот момент я ясно поняла: лёгкой эта работа не будет. В этом доме придётся спорить с расписанием, с управляющей, с двумя детьми, которые слишком многое скрывают за смехом и язвительностью, и с мужчиной, который считает контроль формой заботы.
А ещё, возможно, с собой.
Потому что Роман Ветров был опасен не только властью. С властью я как-нибудь справилась бы. Опаснее было то, что за его холодностью мелькнуло что-то живое, когда он услышал смех дочери.
И я, к своему большому неудовольствию, захотела услышать это снова.
— Хорошо, — сказала я. — Я согласна на испытательный срок.
— Отлично.
— Но у меня тоже есть условие.
Он приподнял бровь.
— Уже?
— Лучше сразу. Я не работаю декорацией при идеальном доме. Если вы хотите няню, которая будет молча поддерживать витрину, я не подойду. Если вам нужен человек, который поможет детям жить, а не только соблюдать расписание, тогда попробуем.
Роман Ветров смотрел на меня долго.
Потом сказал:
— Попробуем.
В этот момент дверь распахнулась, и в гостиную влетела Ася с пустой тарелкой в руках.
— Папа! Я победила господина Строгоносова!
За ней появился Марк, уже без телефона, но с выражением человека, который всё равно всё запомнил.
Инга Павловна стояла позади детей и выглядела так, будто в её мире только что отменили несколько важных законов.
Роман посмотрел на пустую тарелку.
Потом на Асю.
— Молодец.
— Это Вера придумала! Она будет нашей няней?
Марк скрестил руки.
— Надеюсь, да. Иначе революция потеряет лидера.
— Марк, — сказал Роман.
— Что? Я объективен.
Ася подбежала ко мне и без предупреждения обняла за талию. Маленькие руки, тёплые, липкие после завтрака, вцепились так крепко, будто я уже давно была частью этого странного, слишком тихого дома.
— Ты останешься? — спросила она.
Я посмотрела на Романа.
Он смотрел на дочь.
Не на липкие пальцы на моём пальто, не на нарушенную дистанцию, не на то, что в гостиной стало шумно.
На дочь.
И в его лице снова дрогнуло что-то живое.
— На две недели, — сказала я. — А дальше посмотрим, кто кого перевоспитает.
— Папу! — радостно заявила Ася.
— Дом, — поправил Марк.
— Кашу, — добавила я.
Роман Ветров посмотрел на нас троих, как на стихийное бедствие, уже проникшее в его гостиную без согласования.
— Вера Соколова, — произнёс он.
— Да, Роман Андреевич?
— Добро пожаловать в дом.
Я улыбнулась.
— Спасибо. Постараюсь не сломать ваш режим сразу.
Он посмотрел на Асю, на Марка, на пустую тарелку и, кажется, понял то же, что и я.