Отвергнутая Луна Альфы. Сахарная лавка для лишних волчат

— Забавно. Когда меня лишали прав, об обязанностях не забыли.

Сторожевой хмуро переступил с ноги на ногу. Доска снова скрипнула.

— Велено осмотреть лавку, — сказал он.

— Кем?

— Советом.

— А альфой?

Савелий отвёл глаза на одну короткую долю мгновения.

Этого хватило.

Мира улыбнулась.

— Значит, Арсен не знает.

— Альфа передал совету полномочия по делам младших ветвей.

— Сегодня ночью альфа был очень занят моим изгнанием. Сомневаюсь, что он успел передать вам ещё и мою дверь.

Писарь порозовел от раздражения.

— Вы препятствуете распоряжению.

— Я стою на пороге лавки, которую ваш же совет передал мне во временное владение. Если вы пришли за сахаром, лавка закрыта. Если за ребёнком, которого у меня, по вашим словам, только могли видеть, предъявите знак альфы.

— Не вам требовать…

— Мне.

Это слово прозвучало спокойно, но за ним в лавке будто шевельнулась печь. Серебряный свет из-под двери стал ярче, скользнул по ступеням и коснулся сапог Савелия.

Писарь отступил.

Сторожевой посмотрел вниз.

— Что это?

— Пол, — сказала Мира. — В старых лавках он иногда бывает.

— Свет.

— Огонь в печи.

— Здесь печь не горела лет двадцать, — хрипло произнёс сторожевой.

Мира повернула к нему голову.

— Откуда знаете?

Он тут же замкнулся.

Савелий поднял подбородок.

— Мира Велесова, если вы скрываете ребёнка с серой меткой, это будет расценено как прямое нарушение.

— Осторожнее, — сказала она тихо.

— Что?

— Слова выбирайте осторожнее. Вы сейчас стоите у моей двери и называете ребёнка не по имени, а по метке.

— Эти дети находятся под особым порядком.

— Дети находятся под одеялами, за столами, на руках у тех, кто их любит. Под порядком держат бумаги.

Сторожевой снова посмотрел на щель под дверью. Серебро света стало гуще, будто огонь внутри подошёл ближе.

Савелий вытащил из футляра сложенный лист.

— У меня есть право осмотра.

— Читайте.

— Что?

— Раз уж пришли ночью к одинокой женщине с фонарём и сторожевым, прочитайте вслух, кто подписал право осмотра.

Писарь замер.

Мира увидела, как у него дрогнули пальцы на сгибе бумаги.

— Документ составлен канцелярией совета.

— Подпись?

— Варг Роун, старший советник.

— Не альфа.

— Совет действует от имени…

— Не альфа, — повторила Мира.

На этот раз она вложила в слова всё, чему научилась за три года в главном доме: не громкость, а вес. Не крик, а положение спины. Не угрозу, а уверенность, что каждый закон имеет точку, в которой его можно заставить показать лицо.

Савелий понял.

Сторожевой тоже.

Ни один из них не хотел будить Арсена Градова после Лунного круга и объяснять, почему они среди ночи полезли в старую лавку без его прямого знака.

Но уходить сразу Савелий тоже не мог. Не после того, как пришёл с фонарём и чужой важностью.

— Если мальчик здесь, — сказал он, понизив голос, — вы не сможете удержать его долго. Утром совет узнает.

— Тогда пусть утром совет приходит при свете.

— Вы пожалеете.

Мира прислонилась плечом к косяку.

— Сегодня мне уже обещали отсутствие дороги назад. Придумайте что-нибудь свежее.

У сторожевого дёрнулся уголок губ. Не улыбка, нет. Но почти.

Савелий заметил и резко захлопнул футляр.

— На рассвете вы получите требование явиться для объяснений.

— Вот и договорились.

— Не думайте, что старая лавка защитит вас.

Мира посмотрела на свет под дверью, потом снова на писаря.

— А вы не думайте, что старые вещи всегда мертвы.

Савелий отступил первым. Сторожевой задержался на ступень ниже и вдруг сказал, не поднимая глаз:

— У восточного колодца бывает холодно. Детям там не место.

Писарь резко повернулся к нему:

— Что ты сказал?

— Что дорога скользкая, — буркнул тот. — Пойдём уже.

Они ушли.

Мира стояла на крыльце, пока фонари не миновали мельницу. Только тогда она вернулась внутрь и заперла дверь. Засов лёг в паз с таким довольным звуком, будто лавка тоже поставила точку.

Тим ждал у входа в кухню.

Он старался держаться прямо, но губы у него побелели.

— Вы им не сказали.

— А должна была?

— Все говорят.

— Я не все.

Он сглотнул.

— Они всё равно придут утром.

— Значит, у нас есть ночь, чтобы подготовиться.

— К чему?

Мира посмотрела на тетрадь в своих руках.

— Пока не знаю. Но, кажется, лавка знает больше нас.

Тим осторожно подошёл ближе. Теперь, когда опасность ушла за мельницу, он снова стал ребёнком: мокрым, худым, уставшим до прозрачности. На его щеке грязная полоса подсохла, волосы торчали в разные стороны, а в глазах держалась та недоверчивая надежда, которая не решалась стать настоящей.

— Можно посмотреть? — спросил он.

Мира положила тетрадь на прилавок.

— Вместе.

Он встал рядом, но на расстоянии. Так близко, чтобы видеть страницы, и так далеко, чтобы в любой миг отскочить.

Тетрадь больше не перелистывалась. На развороте под первым правилом проступали новые строки:

Когда первый ребёнок входит в дом, дом просит хлеба.

Когда первый страх остаётся за дверью, огонь просит сладкого.

Когда первая ложь приходит снаружи, хозяйка должна испечь правду так, чтобы её запах дошёл до тех, кто молчал.

— Испечь правду? — Тим нахмурился. — Это как?

— Очень хороший вопрос.

— Вы умеете?

Мира честно посмотрела на него.

— Я умею портить лунные рогалики так, что альфа однажды смеялся до слёз.

Тим неуверенно моргнул.

— Альфы смеются?

Боль кольнула внезапно. Не сильная, но точная. Где-то в прошлом действительно был Арсен, который смеялся на кухне, весь в муке, с прядью волос на лбу и тёплыми руками. Мира позволила этому воспоминанию пройти мимо. Не прогнала — просто не пошла за ним.

— Иногда, — сказала она. — Когда рядом нет совета.

Тим подумал над этим и вдруг тихо фыркнул.

Это был почти смех.

Почти.

Для начала хватало.

Мира вернулась на кухню. Серебряный огонь горел ровно. Печь уже прогрела стены, и старый холод отступал из углов, нехотя, ворчливо, но отступал. На полке над столом обнаружились не только формы, но и жестяные коробки. В одной — крупный сахар. В другой — мука, удивительно сухая и чистая. В третьей — тонкие серебристые крошки, похожие на измельчённый лунный лёд.

Мира не стала трогать третью коробку.

— Начнём с того, что понятно, — сказала она. — Мука, сахар, вода.

— Воды нет.

— Найдём.

— Колодец во дворе, — сказал Тим. — Только ведро тяжёлое.

Мира повернулась.

— Ты откуда знаешь?

Он сразу стал настороженным.

— Лисса говорила.

— Лисса, которая слушает стены?

Тим кивнул.

— Она тут была?

— Не внутри. Рядом. Она всё слышит.

— Даже стены?

— Особенно стены.

Он сказал это так серьёзно, что Мира не улыбнулась.

За кухней действительно нашлась задняя дверь во двор. Петли заупрямились, но открылись после второго толчка. Двор зарос мокрой травой. У забора темнела старая яблоня, скрюченная, но живая. Колодец стоял у стены, под навесом, где паутина свисала серебряными нитями.

Ведро оказалось не просто тяжёлым — упрямым, как вся эта ночь.

Мира тянула верёвку, чувствуя, как болят пальцы после чемодана и холода. Тим стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— Я могу помочь.

— Можешь держать фонарь.

— У нас нет фонаря.

— Значит, будешь главным смотрителем за тем, чтобы я не упала в колодец.

— Это глупая должность.

— Зато ответственная.

Он опять почти улыбнулся.

Когда ведро поднялось, вода в нём оказалась тёмной, но чистой на запах. Мира занесла его в кухню, отлила немного в глиняную миску и остановилась перед столом.

— Так. Теперь вопрос: что именно мы печём?

Тетрадь на прилавке зашелестела так громко, что Тим вздрогнул.

Мира вышла в лавку, принесла её на кухню и положила рядом с мукой. Страницы раскрылись на рисунке маленьких булочек в форме полумесяца. Под рисунком медленно проступили слова:

Лунные булочки первого дома.

Для тех, кто вошёл без места.

Для тех, кто остался без имени.

Для тех, кого ещё приведёт запах.

— Кого ещё приведёт? — прошептал Тим.

Мира тоже смотрела на строку.

В кухне стало теплее.

Где-то наверху, под потолком, тихо звякнули металлические формы. Одна сорвалась с крючка, но не упала: медленно, будто её держала невидимая рука, проплыла к столу и легла перед Мирой. Форма полумесяца.

Потом вторая — маленькая волчья лапа.

Потом третья — звезда с неровным краем.

Тим отступил.

— Она проснулась.

— Лавка?

— Угу.

— И это плохо?

Он покачал головой, но уверенности в движении не было.

— Лисса говорила, если дом просыпается, он зовёт тех, кому некуда.

Мира коснулась формы полумесяца.

Металл был тёплым.

— Тогда нам стоит успеть раньше тех, кто придёт с утра.

Она закатала рукава.

Сначала тесто не слушалось. Мука взлетала белыми облачками, вода то пряталась в комки, то расползалась слишком широко. Мира вспомнила главную кухню, большую каменную чашу, смех Арсена за спиной и кухарку, которая шипела: “Госпожа, тесто любит руки, а не мысли о совете”.

Тогда она думала, что это просто кухонная мудрость.

Теперь поняла: некоторые вещи и правда чувствуют, когда их делают не для галочки.

— Для Тима, — сказала она, всыпая сахар. — Для тепла. Для утра, которое не должно начинаться с чужих приказов.

Тесто под ладонями вдруг стало мягче.

Не само по себе — нет. Она всё ещё месила, пальцы уставали, спина ныла, мука липла к запястьям. Но сопротивление ушло. Комок собрался послушнее, стал гладким, тёплым, словно внутри него уже жил слабый свет.

Тим стоял рядом и наблюдал так внимательно, будто от каждого её движения зависело, останется ли крыша над головой.

— Хочешь попробовать? — спросила Мира.

Он замотал головой.

— Я испорчу.

— Я уже почти испортила. Тебе будет трудно превзойти.

— Нельзя портить еду.

Голос стал жёстким.

Мира не стала спорить. Только отщипнула маленький кусочек теста, скатала шарик и положила на ладонь.

— Тогда не порть. Сделай одну булочку для себя. Как получится.

Тим смотрел на тесто так, словно она протягивала ему не кусочек будущей выпечки, а право, к которому он не привык.

— Для себя нельзя.

— В этой лавке можно.

— Вы всё время так говорите.

— Привыкай. Я собираюсь быть очень упрямой хозяйкой.

— Вы же сказали, что не знаете, что это за место.

— Уже начинаю догадываться.

Он долго не брал тесто. Потом всё-таки протянул руку. Рука с серой меткой дрогнула, но он не спрятал её сразу. Сжал тесто пальцами, неловко, слишком сильно. Получился кривой комочек с вмятиной посередине.

Тим покраснел.

— Видите?

— Вижу.

— Некрасиво.

Мира взяла форму волчьей лапы.

— А если так?

Она осторожно прижала форму к комочку. Когда подняла металл, на тесте остался отпечаток лапы. Не ровный, не праздничный, но настоящий.

Тим замер.

— Это моя?

— Твоя.

— Её можно испечь?

— Нужно.

Он смотрел на маленькую булочку так, будто боялся, что она исчезнет, если моргнуть.

Мира выкладывала полумесяцы и звёзды на противень. Старый металл сам выскользнул из нижней полки печи, отчего она на миг прижала ладонь к груди. К таким чудесам невозможно было привыкнуть за одну ночь. Особенно если ещё вчера самым большим чудом казалось, что муж после тяжёлого совета всё равно найдёт минуту спросить, как прошёл её день.

Печь приняла противень тихо.

Серебряный огонь не обжёг руки. Он расступился, как вода, и сомкнулся вокруг теста мягким сиянием.

— Сколько ждать? — спросил Тим.

— Обычно — пока запах не станет правильным.

— А правильный — это какой?

Мира прислушалась к себе.

На главной кухне правильным был запах румяной корочки, сливочного тепла, праздника, когда в дом придут гости. Здесь всё было иначе. Здесь правильный запах должен был не звать к столу тех, кто и так сыт. Он должен был найти кого-то в темноте.

— Такой, от которого захочется постучать, — сказала она.

Тим посмотрел на дверь.

И в этот миг снаружи снова раздался шорох.

Не со стороны дороги.

Со двора.

Тим побледнел.

Мира подняла руку, прося его молчать. Взяла с края стола скалку — уже лучше, чем лопатка, хотя всё равно смешно против ночи. Прошла к задней двери. За ней кто-то был. Не взрослый: слишком лёгкое дыхание, слишком осторожное движение по мокрой траве.

— Я знаю, что вы там, — сказала Мира. — Если вы пришли с Варгом, дверь заперта. Если без него — говорите.

Молчание.

Потом тонкий, почти бесцветный голос произнёс:

— Тим здесь?

Мальчик рванулся к двери, но Мира остановила его взглядом.

— Кто спрашивает?

— Лисса.

Тим выдохнул так резко, будто его долго держали под водой.

— Она моя… — Он запнулся. — Она со мной была.

Мира открыла дверь.

На пороге стояла девочка лет девяти. Босая. В тёмном платье, поверх которого был накинут старый мальчишеский жилет. Волосы светлые, спутанные, обрезанные неровно, будто кто-то делал это в спешке и без желания. Лицо тонкое, неподвижное. Глаза — серые, слишком спокойные для ребёнка, который пришёл ночью через заросший двор.

За её плечом прятался мальчик постарше.

Ромка Буров.

Тот самый, что выглядывал из-за матери на Лунном круге.

Теперь никакой матери рядом не было. Ромка стоял в грязных сапогах, с разбитой бровью — не свежей раной, просто следом от давней драки, — и держал в руках длинную палку, будто собирался защищать Лиссу от всего мира сразу.

— Я так и знал, — сказал он, глядя на Тима. — Сбежал и даже знак не оставил.

— Я оставил, — буркнул Тим.

— Где?

— У колодца.

— Это был не знак, а царапина. Ты вообще умеешь нормально предупреждать?

— Я торопился!

— А мы нет, конечно. Мы просто так по грязи гуляем.

— Тише, — сказала Лисса.

Ромка сразу замолчал.

Не потому, что испугался. Потому что услышал её.

Мира смотрела на детей и чувствовала, как ночь становится шире. Один ребёнок — уже беда. Трое — вызов. Особенно если двое пришли не случайно, не заблудились, а нашли лавку по следу, о котором взрослые не должны были знать.

— Заходите, — сказала она.

Ромка подозрительно сузил глаза.

— Просто так?

— Могу попросить вас заполнить прошение в трёх экземплярах, но у меня нет чернил.

Тим тихо фыркнул.

Ромка покосился на него.

— Чего ты?

— Ничего.

Лисса переступила порог первой. Неуверенно, но без суеты. Оказавшись внутри, она подняла голову и посмотрела на потолок, затем на стены, потом на половицы у прилавка. Будто здоровалась не с Мирой, а с лавкой.

— Она вас пустила, — сказала девочка.

— Пока да.

— Нет. Не пока.

Ромка вошёл следом, но остановился у двери, палку не выпуская.

— Если вы нас сдадите, я разобью окно.

— Зачем? — спросила Мира.

— Чтобы сбежать.

— Окно старое. Разобьёшь — потом ночью будет дуть.

Ромка нахмурился. Такой ответ явно не входил в его привычную схему угроз.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Окна чинить нечем.

Тим посмотрел на него с плохо скрытым удовлетворением.

— Я говорил, она странная.

— Я слышу, — сказала Мира.

— Я и хотел, чтобы слышали, — буркнул Тим, но уже не так испуганно.

Лисса сделала шаг к прилавку. Пальцы у неё были тонкие, грязные от земли. На запястье, как и у Тима, темнела серая метка. У Ромки тоже — но он не прятал её. Наоборот, рукав был задёрнут выше, будто мальчик заранее бросал вызов любому, кто посмотрит.

— Они приходили? — спросила Лисса.

— Двое. Савелий и сторожевой.

Ромка выругался бы, если бы Мира не посмотрела на него заранее.

Он передумал и сказал:

— Вот же хвосты облезлые.

— Ромка, — тихо произнесла Лисса.

— А что? Это не плохое слово. Это животное состояние.

Тим хмыкнул.

Мира вдруг поняла, что в кухне пахнет.

Не просто тестом.

Тёплой корочкой. Сахаром. Ночной травой после дождя. И чем-то серебристо-свежим, как воздух перед рассветом. Запах плыл из печи в лавку, обнимал старые полки, цеплялся за занавески, которых ещё не было, за пустую витрину, за детские плечи.

Лисса закрыла глаза.

— Вот почему мы нашли.

— По запаху? — спросила Мира.

— По дому.

— Дом пахнет?

Девочка открыла глаза.

— Когда зовёт.

Ромка переступил с ноги на ногу.

— Я говорил, надо не идти. Но она сказала, что Тим здесь. А если Тим здесь, значит, он опять влип.

— Я не влип!

— Ты стоишь у бывшей Луны в сахарной развалюхе, а за тобой ходит совет. Это называется “влип”.

— Она не развалюха, — неожиданно сказал Тим.

Ромка уставился на него.

— Ты её видел?

— Она печь зажгла.

— Кто? Бывшая Луна?

— Лавка.

Ромка посмотрел на Миру, потом на серебряный свет из кухни.

— А-а. Ну тогда нормально. Нас всех заберут не из развалюхи, а из магической развалюхи.

— Никого этой ночью не заберут, — сказала Мира.

Все трое посмотрели на неё.

И в этом взгляде было слишком много разных вопросов.

Тим спрашивал, можно ли ей верить после того, как она уже один раз сказала это у двери.

Лисса — понимает ли Мира, что обещает.

Ромка — не хвастается ли взрослая женщина словами, за которые потом детям придётся расплачиваться.

Мира не стала делать голос мягким. Сейчас мягкость могла прозвучать как ложь.

— Я не знаю всех правил, — сказала она. — Не знаю, почему ваши метки называют серыми. Не знаю, почему Дом младших ветвей выпускает детей на ночь так, что они бегут босиком через двор. Не знаю, чего Варг хочет от этой лавки и почему совет вспомнил о ней именно сегодня. Но я знаю, что вы вошли сюда сами. И пока я стою на этой двери, никто не потащит вас обратно в темноту без ответа.

— А утром? — спросила Лисса.

Очень тихо.

Самый страшный вопрос всегда звучит тише остальных.

Мира посмотрела на печь.

— Утром будем говорить не в темноте.

Ромка фыркнул.

— Разговоры не помогают.

— Иногда помогают, если за спиной горит старая печь, а на столе лежит книга, которая сама пишет правила.

— Книга?

Тим важно кивнул:

— Тетрадь.

— Это разные вещи.

— Очень умный стал?

— Умнее тебя.

— Ты вообще…

— Хватит, — сказала Лисса.

Оба мальчика замолчали.

Мира решила, что девочку стоит бояться больше всех старейшин.

Печь тихо звякнула.

Дверца приоткрылась сама.

Запах стал таким тёплым, что у Миры неожиданно защипало глаза. Не от дыма — дыма не было. Просто этот запах напомнил ей всё, чего она лишилась, и всё, что внезапно оказалось перед ней: дом, который ещё не дом, дети, которые не её дети, ночь, которая не дала ей упасть.

— Кажется, готово, — сказала она.

На кухне все трое остановились у порога, не решаясь войти первыми.

— Что? — спросила Мира.

Тим пожал плечом.

Ромка сделал вид, что рассматривает потолок.

Лисса сказала за всех:

— Нас обычно не зовут туда, где пекут.

Мира взяла рукавицу с крючка. Старая, выцветшая, но чистая, будто ждала именно этой минуты.

— Тогда это придётся исправить. Входите.

Противень выехал из печи сам — медленно, осторожно, словно не хотел напугать. На нём лежали лунные булочки. Не идеальные. Некоторые вышли кривоватыми, у одной звезды край поднялся слишком высоко, а Тимова волчья лапа расплылась по краям. Но каждая светилась изнутри слабым серебряным теплом.

Ромка забыл про свою палку.

— Это можно есть?

— Я надеюсь, — сказала Мира.

— А если мы начнём светиться?

— Тогда завтра совету будет проще нас найти.

Тим прыснул. Даже Лисса чуть опустила уголки губ — почти улыбнулась.

Мира переложила булочки на деревянную доску. Серебряное сияние стало мягче, ушло под корочку, оставив только тонкий лунный ободок по краям.

— Сначала ваша, — сказала она Тиму и подала ему булочку с лапой.

Он взял её обеими руками.

Смотрел долго.

— Её жалко.

— Почему?

— Она моя.

— Поэтому и надо съесть, пока тёплая.

Ромка закатил глаза.

— Если не хочешь, я помогу.

Тим тут же прижал булочку к груди.

— Сам.

— Вот и отлично, — сказала Мира. — Лисса?

Девочка выбрала не звезду и не полумесяц, а самую маленькую, почти бесформенную булочку у края. Держала её на ладони так бережно, будто та могла заговорить.

— А тебе? — спросила Мира Ромку.

— Мне любую.

— Любую — это когда всё равно. А тебе не всё равно.

Он насупился.

— Звезду.

— Почему?

— У неё край как зуб.

— Веская причина.

Мира подала ему звезду. Ромка взял её с видом человека, которому оказали не милость, а выдали заслуженную добычу.

Сама Мира взяла полумесяц последней.

Они ели молча.

И это молчание не было пустым. В нём хрустела тонкая корочка, шуршал дождь за окном, потрескивал серебряный огонь, а где-то в старых стенах лавки просыпалось дыхание. Булочка оказалась простой и невозможной одновременно: сладкой, мягкой, с лёгким привкусом ночного холода, который уже перестал быть страшным.

Мира не заметила, как на глаза всё-таки вышли слёзы.

Одна.

Всего одна.

Она быстро отвернулась к столу, но Тим увидел.

— Вам невкусно?

— Наоборот.

— Тогда почему?

Мира вытерла щёку тыльной стороной пальца.

— Потому что иногда вкусное напоминает, как давно ты ела не за большим столом, а там, где тебе правда есть место.

Ромка перестал жевать.

Лисса опустила взгляд на свою булочку.

Тим вдруг сказал:

— Тут вам есть место.

Он произнёс это резко, будто сам испугался сказанного и хотел проскочить мимо.

Мира не стала благодарить. Не стала умиляться. Просто кивнула, принимая слова так же серьёзно, как принимала когда-то клятвы у каменного круга.

— Тогда и вам тоже.

В лавке что-то тихо щёлкнуло.

Все обернулись.

В торговой комнате, за пыльной витриной, сами собой открывались ставни. Не наружу — внутрь, осторожно, с протяжным скрипом. Лунный свет вошёл через мутные стёкла и лёг на пол. Там, где он касался досок, пыль собиралась в тонкие серебристые дорожки и отползала к стенам, будто смущённая тем, что её застали в неприбранном доме.

Ромка поперхнулся крошкой.

— Она убирается?

— Похоже, — сказала Мира.

— А полы тоже сама будет мыть?

Половица под его ногой резко скрипнула.

Ромка подпрыгнул.

— Всё, понял. Сам помою.

Тим засмеялся.

На этот раз по-настоящему.

Смех вышел коротким, сорванным, почти забытым, но он был. Мира услышала его и вдруг ясно поняла: если бы ради этого звука ей пришлось ещё раз пройти Лунный круг, она бы прошла. Не потому, что боль стала меньше. Нет. Просто у боли появился смысл, кроме унижения.

Лавка просыпалась.

С полок осыпалась пыль, но не падала на пол, а собиралась в маленькие серые клубки и исчезала в щелях. Дверца нижнего шкафа распахнулась, показывая стопку чистых полотенец. Из-под прилавка выкатился клубок бечёвки. На стене над крючком проявилась выцветшая роспись: маленькие волчата несут корзинки под полной луной.

Лисса подошла к стене и положила ладонь на рисунок.

— Она помнит.

— Что? — спросила Мира.

— Голоса.

— Чьи?

Девочка закрыла глаза.

— Детей. Много. Они смеялись. И кто-то пел, когда месил тесто.

— Женщина?

Лисса кивнула.

— С тёплыми руками. Она говорила: “Серых не бывает. Бывают те, кого плохо разглядели”.

Мира замерла.

Тим медленно опустил недоеденную булочку.

Ромка смотрел в сторону, но Мира видела, как напряглась его челюсть.

— Кто она? — спросила Мира.

Лисса убрала руку.

— Не знаю. Стены помнят голос, а не имя.

Тетрадь на столе зашелестела.

Мира подошла к ней. На новой странице проступила строка:

Имя хранится там, где хозяйка не ищет.

— Загадки, — буркнул Ромка. — Обожаю. Особенно когда за нами утром придут.

— За вами уже приходили ночью, — напомнила Мира. — И ушли.

— Потому что у них бумажка была не от альфы. Утром будет от альфы.

При имени Арсена кухня будто стала теснее.

Мира сложила руки на краю стола.

— Возможно.

Тим посмотрел на неё с тревогой.

— Он вас послушает?

Мира не ответила сразу.

Как сказать ребёнку правду так, чтобы не отнять у него последнюю опору? Арсен был альфой. Законным. Сильным. Привыкшим решать. Но сегодня он уже выбрал не её. И если утром Варг принесёт ему нужные слова, нужные печати и нужное обвинение, кто поручится, что Арсен не выберет снова чужую уверенность вместо её голоса?