Сонеты Шекспира 116-126, 147-154. Под прицелом разных интересов (8). Историческая головоломка

Глава 1. Сонеты 116—121. За право быть таким

Анализ на адресность сонетов 116—121 выделен в отдельную главу по тем же причинам, что и предыдущих сонетов 107—112, 113—115.

Нас продолжает интересовать не только смена адресата, хотя её и нет в этих сонетах, и адресат по-прежнему – друг поэта, но и смена настроений, которые в этих сонетах определяют период конфликта.

Необходимо выделить эти периоды, именно, в анализе на адресность, так как они непосредственно связаны с предыдущим чередованием адресатов после сонета 88.

Нам потребуется в дальнейшем, при анализе на соответствие с фактами биографий, решить задачу «неустранимого» противоречия в последовательном написании сонетов, т.е. признать написание параллельным после сонета 88, ещё до того, как мы дойдём до анализа сонетов 107—121 на соответствие с фактами биографий.

Поэтому все исходные предпосылки, в данном случае – периоды настроений, должны быть уже известны.

Сонет 116

После трёх благодушных сонетов 113—115, настроение опять сменилось в сонете 116.

Тревогу поэта за «союз верных душ», который может быть «расторгнут», благодушием никак не назовёшь.

Намёки на «вкус измены» и «изогнутый путь» в отношениях также указывают на некие неприятные обстоятельства.

Однако, противоречий в этом нет, поэтому, вспомнив также сонеты 20 и 42, ничто не мешает признать в сонете 116 того же адресата, что и в сонете 115 – друга поэта.

Кроме того, первая строка сонета 116 («союз верных душ») указывает на первооснову «любви» – душевные отношения, что избыточно подтверждает адресата сонета 116 – друга поэта.

Ещё один сонет о любви посвящён другу, а не возлюбленной.

Мы не видим даже намёка на плотские желания в тексте сонета.

Мы знаем из сонета 42, что такая «душевная любовь» между мужчинами, т.е. мужская дружба, гораздо ценнее и выше для Шекспира, чем «плотская любовь» к женщине.

Но нигде, ни в одном сонете Шекспир не исключает для женщины возможность «душевной любви», нет категорического указания нигде, что такая любовь для женщины невозможна.

Более того, иногда поэт называет возлюбленную другом (в сонетах 30 и 50), а свои сонеты к ней «светом души» (сонет 74).

Правда, происходит это на фоне неблагополучия в отношениях (размолвка, тяжёлая болезнь), ведь сразу, как только это проходит, поэт прибегает к каскаду «плотских» намёков.

В сонете 116 ситуация в отношениях с адресатом, очевидно, неблагополучна и можно было бы посчитать, что нельзя исключать возлюбленную из возможных адресатов.

Однако, в сопоставлениях с другими сонетами мы не находим подтверждения этому – все сопоставления нейтральны (например, смысл сонетов 30, 50 и 74 никак не пересекается (не противоречит) со смыслом сонета 116), тогда как подтверждение адресата – друга поэта следует из трёх сонетов (20, 42 и 115).

Признать указания сонетов 30, 50 и 74 можно было бы, если сонет 116 противоречил бы предыдущему сонету 115, чего нет, и, значит, эти указания не более, чем обыгрывание поэтом одной темы в сонетах к разным адресатам.

Начиная с этого сонета и до сонета 120, мы будем наблюдать отголоски «переговоров» поэта с другом о неких событиях и о силе своих чувств.

Это говорит о том, что отношения снова вошли в фазу неопределённости и взаимного подозрения. Другу что-то сильно не нравится.

Но и поэту, как будто, что-то известно о друге или он только догадывается о том, что может разрушить их с другом «верных душ союз».

Намёки на «измену» и «новь» в отношении Любви, поэт, очевидно, не относит к себе, ведь он пытается наладить отношения.

Но так он надеется обойтись без неподтверждённых обвинений другу.

Сонет 117

Поэт опять вернулся к намёкам, упомянутым в сонетах 109—112, на обстоятельства своей виновности в разрыве с другом.

Опять упомянуты чужие умы: «что часто я внимал чужим умам – That I have frequent been with unknown minds», и любые ветра: «что парус мой был рад любым ветрам – That I have hoisted sail to all the winds», как вариация уже известного из сонета 110 «в грех старый новой встречей увлечён».

Также упомянуто: «раздал Ваш клад бесценных прав – And given to time your own dear-purchased right», как вариация сонета 109: «напрасно бросить всё твоё добро».

Однако, поначалу, в сонете 109, поэт призывал друга этому не верить, но потом занял позиции сонетов 110—112 («да, правда») и прямо признавал, что так оно и было.

В сонете 117 покаяние продолжилось. А раз так, то очевидно, что претензии друга к поэту не прекратились, даже несмотря на перерыв в общении после сонета 112.

Поэтому есть все основания считать, что у поэта с другом в это время состоялся некий разговор, и друг, как и раньше, не стал обсуждать своё поведение, а выдвинул очередные обвинения поэту, снова заставил его каяться.

Но поэт сменил ракурс своего покаяния, ведь теперь это не «оправдания» и не «просьбы о жалости», а представление своего поведения благом для дружбы.

Для нас же важно понимать, что на самом деле это, всего лишь, уловка перед упрямством друга. Ведь мы не видели в сонетах никаких других адресатов, кроме возлюбленной поэта, хотя бы приблизительно равных по значению для поэта как друг. И даже, если какие-то «встречи» и были, то не оставили в душе поэта никакого следа. В этом поэт и пытался поначалу убедить друга, но не получилось, и он сменил тактику.

Сонет 118

Здесь мы видим подтверждение линии сонета 117.

И только зная эту линию, возможно понять намёки сонета 118.

Отдельно, сам по себе, сонет 118 представляется то ли философским, то ли медицинским, а если и любовным, то сильно надуманным или даже чудаковатым.

Зачем, например, «добро» любви «лечить» «злым обманом» – Which, rank of goodness, would by ill be cured? Кто и когда так делал?

В медицине того времени, действительно, существовал такой способ «специальной» предварительной болезни, чтобы потом настоящую болезнь перенести легче.

Но в любви такое «предварительное» поведение никогда не было общепринятым. Поэтому сонет оставляет впечатление недосказанности: сделан намёк на некие конкретные обстоятельства из истории взаимоотношений с адресатом, но эти обстоятельства никак не объяснены, ведь нелепость ситуации очевидна.

Мы видим несколько «непонятных» образов. Что за «горький соус», «яд», «слабость», «болезнь»? Уж не о борьбе ли с «французской болезнью» тут речь?

Эти вопросы вполне допустимы без сонета 117. Но зная его, всё становится ясным.

Поэт продолжает покаяние в душевной измене другу. Все образы есть характеристики этой измены. И опять это представлено как благо для дружбы, как «верный урок» поэта.

Сонет 119

«Медицинские» намёки предыдущего сонета 118 продолжаются, но теперь на фоне отсутствия обращения к адресату.

И опять невозможно ни понять эти намёки, ни определить адресата отдельно по тексту сонета 119.

И опять в этом нас выручает знание предыстории взаимоотношений с другом и сонетов 117 и 118. Назвав в замке сонета 118 свою душевную неверность другу «ядом» и высказав мысль о невозможности помочь этим «ядом» в дружбе, поэт начинает сонет 119 с обыгрывания этой же мысли другими поэтическими сравнениями.

Но теперь поэт указывает на наступление обстоятельства потери: «всё ж потерял, что, думал, покорил – Still losing when I saw myself to win», которое случилось в результате его неразумного поведения: «в смятенье той горячки без ума – In the distraction of this madding fever».

Но поэт пытается убедить не друга, а себя самого, что в этом нет ничего неисправимого. Подтверждением служит замок сонета 119, где сказано о «возвращении к истоку». Значит речь была, действительно, не о болезни, а о размолвке.

Всем этим подтверждается тот же условный адресат – «поэт», а персонаж, о котором идёт речь, вероятно, – друг.

И также видно, что примирения, пока, не произошло несмотря на то, что поэт продолжал покаяние, а, наоборот, поэт говорит о «разрушенной» любви.

Напоминаю, что ракурс анализа на адресность предполагает трактовку намёков только в плане последовательности и правдивости Шекспира, т.е. выделения в этих намёках только указаний на адресатов, но не предполагает полного объяснения значения этих намёков для сюжета. Описания последовательности обстоятельств должны быть только непротиворечивы предыдущим описаниям, чтобы дать основания для отнесения их к одному адресату. Значения этих же намёков для сюжета, т.е. сам сюжет, будут даны в анализе на соответствие фактам.

Поэтому, то, что можно видеть из текста сонета 119 в плане его адресности, не полностью отражает его место и значение в сюжете сонетов, также, как трактовки намёков других сонетов.

Но как только мы дойдём до сопоставления с фактами биографий, те же самые намёки Шекспира обретут удивительную стройность в своём полном объяснении.

Сонет 120

«Медицинские намёки» кончились.

Но понятнее не стало. Перед нами новый набор намёков на прежние известные нам обстоятельства. И без знания этих обстоятельств, объяснить намёки только по тексту сонета 120 невозможно.

В первом же катрене выясняется, что адресат когда-то совершил «давний грех», который сейчас поможет поэту, которого «согнёт его в дугу» от своей вины. О чём это? О чём угодно, если не знать предыстории. Но мы то её знаем.

Под «давним грехом» поэт понимает аналогичный своему грех адресата, т.е. его измену.

Размолвки по причине измены были с другом и отражены в сонетах 40—42, когда друг соблазнил возлюбленную поэта, и в сонетах 76—88, когда друг предпочёл чужие стихи.

Вряд ли теперь друг сам начал писать стихи, а поэт над ними посмеялся.

Поэтому остаётся только один аналогичный грех поэта – теперь, вероятно, поэт соблазнил возлюбленную друга?

Но сейчас мы можем только констатировать факт того, что теперь друг высказал прямую претензию поэту в, аналогичном своему, поступке, чего он ранее не делал, ограничиваясь общими обвинениями поэта в измене.

Но интересна реакция поэта на эту прямую претензию. Пока обвинения были не конкретными, поэт каялся в «содеянном» (сонеты 117—119). Но теперь переживания друга по поводу поступка поэта представлены как плата друга за его измену поэту, равная тому «выкупу», что раньше заплатил поэт своими переживаниями за «грех» друга – But that your trespass now becomes a fee; Mine ransoms yours, and yours must ransom me.

Как видим, сюжет делает поворот – поэт перестал каяться в своих грехах. Ему теперь лишь больно смотреть, как переживает друг – «нервы не кремень и не металл».

Но причиной переживаний друга он называет теперь не только себя и свои измены, а, и самого друга, и его измены. Поэт, фактически, обвиняет друга и оправдывает себя, т.е. не принимает претензию друга, не отрицая при этом своего поступка.

Важно также отметить, что нет никаких сомнений (это прямо указано в сонете) в том, что события взаимной измены разнесены во времени. Сначала друг когда-то давно (в пределах времени знакомства), а теперь поэт совершили одинаковые поступки. Почему это важно, станет понятно при анализе на соответствие с фактами биографий, а пока нужно это просто запомнить.

Также очевидно, что самого примирения пока не произошло, т.е. фаза конфликтного настроения продолжается.

Сонет 121

Продолжает и развивает мысль предыдущего сонета 120 о том, что судить о чужих грехах можно только в мере своих собственных.

Это ещё один аргумент самооправдания перед другом и встречного обвинения ему в не безгрешности.

Кроме того, поэт здесь отвергает все огульные обвинения в свой адрес – «как за дела не наши нас хулят».

В сонете присутствует намёк на «чужие фальшивые глаза», что ещё раз подтверждает информацию сонета 109 о неких сплетнях или подмётных письмах другу, которыми теперь поэт возмущается, как в сонете 109 просил не верить сплетням.

Это также подтверждает, что покаяние в своих грехах в сонетах 117—119 было только уловкой поэта перед не конкретными, огульными обвинениями друга.

Как только в сонете 120 обвинение стало конкретным, поэт тут же прекратил всякое покаяние и продолжает эту линию в сонете 121.

Но отношения с другом не восстановлены и настроение сонета отнюдь не благодушно.

Подводя итог, запомним, что череда сонетов 113—121 имеет два периода разных настроений: благодушный (сонеты 113—115) и конфликтный (сонеты 116—121).

Глава 2. Сонеты 122—126. Откровения разрыва

Череда сонетов 122—126 выделена в отдельную главу по причине разделяющего признака – смены тем в каждом сонете.

Пять сонетов – пять разных тем.

В отличие от череды сонетов 107—121, где единственная тема была характерна только сменой настроения, теперь каждый сонет отражает кардинальную смену обстоятельств его написания, как по отношению к предыдущим обстоятельствам сонетов 107—121, так и между собой.

Нас продолжают интересовать не только адресность сонетов, хотя смены адресата – друга поэта здесь не будет, но и признаки, разделяющие сонеты на периоды.

В череде сонетов 107—121 этим признаком было настроение единственной темы, что дало возможность выделить четыре периода.

В череде сонетов 122—126 нет необходимости исследовать настроение, так как смена темы, сама по себе, указывает на смену обстоятельств, т.е. – ещё на пять разных периодов в отношениях с другом.

Мы выделяем эти периоды, именно, в анализе на адресность, так как в дальнейшем, при анализе на соответствие с фактами биографий, нам необходимо будет решить задачу «неустранимого» противоречия в последовательном написании сонетов, т.е. признать написание параллельным после сонета 88, ещё задолго до того, как дойдём до анализа сонетов 107—126 на соответствие с фактами биографий.

Поэтому вся исходная информация, которая потребуется для решения, должна быть уже известна.

Сонет 122

Тема «выяснения отношений» сонетов 107—121 закончилась.

Разговоры о грехах и изменах в дружбе прекратились.

На смену им пришла тема «отданного дневника». Адресат вспомнил о своём дневнике, который он подарил поэту, и оказалось, что поэт не может этот дневник показать, т.к. он его отдал: «и потому я смел дневник отдать – Therefore to give them from me was I bold».

С одной стороны, противоречия смысла сонета 122 с предыдущим сонетом 121 нет, ведь «выяснение отношений» может быть продолжено по разным поводам, не только из-за измены, но и из-за «отданного дневника».