Юмористические рассказы о привидениях
- -
- 100%
- +
Что касается ее костюма, то он был очень странным.
Представьте себе пагне, сделанное из узких полосок, испещренных красными и черными иероглифами, утяжеленное битумом и, по-видимому, принадлежащее только что распеленанной мумии.
В одном из тех полетов фантазии, которые обычно случаются во сне, я слышал хриплый, грубый голос торговца безделушками, монотонно повторявшего фразу, которую он так загадочно повторял в своем магазине.
– Старый фараон будет недоволен. Он очень любил свою дочь, это дорогой для него человек.
Одна странная деталь, которая вряд ли была обнадеживающей, заключалась в том, что у призрака была только одна нога, другая была сломана в лодыжке.
Она подошла к столу, где нога мумии ерзала и металась с удвоенной энергией. Она прислонилась к краю, и я увидел, как ее глаза наполнились жемчужными слезами.
Хотя она ничего не говорила, я полностью понимал ее чувства. Она посмотрела на ногу, потому что это действительно была ее собственная, с выражением кокетливой грусти, что было чрезвычайно очаровательно, но нога продолжала прыгать и бегать, как будто ее приводили в движение стальные пружины.
Два или три раза она протягивала руку, чтобы схватить ее, но безуспешно.
Затем между принцессой Хермонтис и ее ногой, которая, казалось, была наделена собственной индивидуальностью, начался очень причудливый диалог на древнем коптском языке, на котором, возможно, говорили тридцать веков назад среди сфинксов Земли Сир; к счастью, в ту ночь я прекрасно понимал коптский.
Принцесса Хермонтис произнесла голосом сладким и трепетным, как звон хрустального колокольчика:
– Что ж, моя дорогая маленькая ножка, ты всегда убегаешь от меня, но я заботилась о тебе наилучшим образом; я омывала тебя ароматной водой в алебастровом тазу; я натирала твою пятку пемзой, смешанной с пальмовым маслом; твои ногти были подстрижены золотыми ножницами и отполированы зубом гиппопотама; я тщательно подбирала для тебя раскрашенные и вышитые сандалии с загнутыми вверх пальцами, которым завидовали все молодые девушки Египта; на большом пальце ты носила кольца, изображающие священного скарабея, и ты поддерживала одно из самых легких тел. Этого могла бы пожелать ленивая нога.
Нога ответила надутым, полным сожаления голосом:
– Ты хорошо знаешь, что я больше не принадлежу себе. Меня купили и за меня заплатили; старый торговец знал, что делал. Он затаил на тебя обиду за то, что ты отказалась выйти за него замуж. Это трюк, который он сыграл с тобой. Араб, который силой вскрыл твою царскую гробницу в подземных ямах Фиванского некрополя, был послан туда им. Он хотел помешать тебе присутствовать на встрече теней в городах нижнего мира. У тебя есть пять золотых, чтобы выкупить меня?
– Увы, нет! Мои драгоценности, мои кольца, мои кошельки из золота и серебра – все это было украдено у меня, – со вздохом ответила принцесса Хермонтис.
– Принцесса, – воскликнул я тогда, – я никогда не завладевал ничьей ногой несправедливо; даже если у вас нет пяти луидоров, которых она мне стоила, я с радостью верну ее вам; я был бы несчастен, если бы я был причиной хромоты столь очаровательной девушки, как принцесса Хермонтис.
Я произнес эту речь в изысканной манере трубадура, которая, должно быть, поразила прекрасную египтянку.
Она посмотрела на меня с выражением глубочайшей благодарности, и ее глаза засветились голубоватыми огоньками.
Она взяла свою ногу, которая на этот раз подчинилась, и, как женщина, собирающаяся надеть туфли, с большой ловкостью приладила ступню к ноге.
Закончив эту операцию, она сделала несколько шагов по комнате, как бы желая убедиться, что на самом деле она больше не хромает.
– Ах, как счастлив будет мой отец, тот, кто был так несчастен из-за моего увечья – тот, кто со дня моего рождения заставил целую нацию работать, чтобы выдолбить такую глубокую могилу, чтобы он мог сохранить меня нетронутой до того высшего последнего дня, когда души должны быть взвешены на весах Аменти! Пойдем со мной к моему отцу, он будет счастлив принять тебя, потому что ты вернул мне мою ногу.
Я нашел это предложение вполне естественным. Я нарядился в халат огромного размера, который придавал мне чрезвычайно царственный вид, я поспешно надел пару турецких тапочек и сказал принцессе Хермонтис, что готов следовать за ней.
Прежде чем отправиться в путь, Хермонтис сняла со своего ожерелья маленькое изображение из зеленой пасты и положила его на разбросанные по столу бумаги.
– Это не более чем правильно, – сказала она с улыбкой, – что я должна заменить ваше пресс-папье.
Она протянула мне свою руку, которая была мягкой и прохладной, как кожа змеи, и мы ушли.
Какое-то время мы мчались со скоростью стрелы сквозь туманное пространство, в котором справа и слева от нас мелькали почти неразличимые силуэты.
На мгновение мы не увидели ничего, кроме моря и неба.
Через несколько минут на фоне горизонта появились высокие обелиски, колонны, наклонные очертания сфинкса.
Мы уже прибыли.
Принцесса провела меня к склону горы из красного гранита, в которой было отверстие, настолько низкое и узкое, что, если бы оно не было отмечено двумя монолитами, покрытыми причудливой резьбой, его было бы трудно отличить от трещин в скале.
Хермонтис зажгла факел и пошла впереди.
Коридоры были вырублены в живой скале. Стены с панелями, покрытыми иероглифами и изображениями аллегорических процессий, должно быть, были делом тысяч рук на протяжении тысячелетий; коридоры бесконечной длины заканчивались квадратными комнатами, в середине которых были устроены ямы, в которые мы спускались с помощью кошек или винтовых лестниц. Эти ямы вели нас в другие комнаты, из которых открывались другие коридоры, украшенные в той же причудливой манере ястребами-перепелятниками, змеями, свернувшимися кольцами, символическими тау, педумами и барисами, удивительными произведениями, которые никогда не должен видеть ни один живой глаз, бесконечными легендами в граните, которые знают только мертвые.
Наконец мы достигли зала, такого огромного, такого безграничного, такого неизмеримого, что его границы невозможно было различить. Насколько хватало глаз, тянулись ряды гигантских колонн, между которыми сверкали багровые звезды желтого света. Эти сверкающие точки света открывали неисчислимые глубины за их пределами.
Принцесса Хермонтис, все еще держа меня за руку, любезно поприветствовала мумии своих знакомых.
Мои глаза постепенно привыкли к тенистым сумеркам, и я начал различать окружающие меня предметы.
Я видел восседающих на своих тронах королей подземных рас. Это были величественные старики или высохшие, сморщенные, как пергамент, и почерневшие от нафты и битума. На головах у них были золотые украшения, а их нагрудники и горжетки сверкали драгоценными камнями; их глаза были неподвижны, как у сфинкса, а их длинные бороды были выбелены снегами столетий. Позади них стояли их забальзамированные подданные в жестких и скованных позах египетского искусства, навечно сохраняя позы, предписанные иерархическим кодексом. За спинами испытуемых современные им кошки, ибисы и крокодилы, ставшие еще более чудовищными из-за своих одеяний. Они мяукали, били крыльями и открывали и закрывали свои огромные челюсти в глупых гримасах.
Там были все фараоны – Хеопс, Хефрен, Псамметих, Сесостри, Аменотеф, все темнокожие правители страны пирамид и царских гробниц; на еще более высокой платформе восседали на троне цари Хронос и Ксиксутрос, современники потопа, и Тубал-Каин, который предшествовал этому.
Борода короля Ксиксутроса отросла до такой длины, что уже семь раз обвилась вокруг гранитного стола, к которому он прислонился, погруженный в задумчивость, словно во сне.
Дальше вдалеке, сквозь смутный проход, сквозь туманы вечности, я смутно увидел семьдесят двух царей доадамитов с их семьюдесятью двумя народами, исчезнувшими навсегда.
Принцесса Хермонтис, позволив мне несколько мгновений насладиться этим головокружительным зрелищем, представила меня фараону, своему отцу, который кивнул мне самым величественным образом.
– Я нашла свою ногу, я нашла свою ногу! – воскликнула принцесса, хлопая в ладоши со всеми признаками неудержимой радости. – Этот господин вернул ее мне.
Расы Кхеме, расы Нахаси, все расы, черные, бронзовые и медноокрашенные, повторили хором:
“Принцесса Хермонтис нашла свою стопу”.
Сам Ксиксутрос был глубоко тронут.
Он поднял свои тяжелые веки, погладил усы и посмотрел на меня своим взглядом, заряженным веками.
– Клянусь Омсом, адским псом, и Тмеей, дочерью Солнца и Истины, вот храбрый и достойный молодой человек, – сказал фараон, протягивая ко мне свой скипетр, который заканчивался цветком лотоса. – Какого вознаграждения ты желаешь?
Нетерпеливо, с той дерзостью, которая бывает в мечтах, где нет ничего невозможного, я попросил у него руки принцессы Хермонтис. Ее рука в обмен на ногу показалась мне противоположным вознаграждением, в достаточно хорошем вкусе.
Фараон широко раскрыл свои стеклянные глаза, удивленный моей любезностью, а также моей просьбой.
– Из какой ты страны и каков твой возраст?
– Я француз, и мне двадцать семь лет, почтенный фараон.
– Двадцать семь лет! И он желает жениться на принцессе Хермонтис, которой тридцать веков! – воскликнули хором все троны и все круги наций.
Одна только Хермонтис, похоже, не сочла мою просьбу неподобающей.
– Если бы тебе было даже две тысячи лет, – продолжал старый фараон, – я бы с радостью даровал тебе принцессу, но разница слишком велика. Кроме того, у наших дочерей должны быть мужья, которые будут жить долго, а вы больше не знаете, как сохранить себя. От последних людей, которые были доставлены сюда едва ли пятнадцать веков назад, теперь не осталось ничего, кроме щепотки пепла. Смотри! Моя плоть тверда, как базальт, мои кости – стальные прутья. Я буду присутствовать в последний день с тем телом и чертами, которые были у меня при жизни. Моя дочь Хермонтис просуществует дольше, чем бронзовая статуя. Но к тому времени ветры развеют последние крупицы твоей пыли, и сама Исида, которая знала, как восстановить фрагменты Осириса, вряд ли смогла бы воссоздать твое существо. Посмотри, какой я все еще бодрый и как велика сила моей руки, – сказал он, пожимая мне руку на английский манер так, что его кольца врезались мне в пальцы.
Его хватка была такой сильной, что я проснулся и обнаружил своего друга Альфреда, который тянул меня за руку и тряс, чтобы заставить встать.
– О, смотри сюда, ты, сводящий с ума спящий! Должен ли я затащить тебя на середину улицы и запустить фейерверк рядом с твоим ухом, чтобы разбудить тебя? Сейчас полдень. Разве ты не помнишь, что обещал заехать за мной и сводить посмотреть испанские картины месье Агуады?
– Святые небеса! Я совсем забыл об этом, – ответил я, поспешно одеваясь. – Мы можем отправиться туда немедленно, приглашение у меня здесь, на столе.
Я подошел, чтобы взять его; представьте мое изумление, когда я увидел не ногу мумии, которую купил накануне вечером, а маленькую фигурку из зеленой пасты, оставленную на ее месте принцессой Хермонтис!
Призраки-соперники
Автор: Брандер Мэтьюз
Добрый корабль мчался по своему пути через спокойную Атлантику. Согласно маленьким картам, которые компания щедро раздала, это был обратный путь, но большинство пассажиров направлялись домой после летнего отдыха, и они считали дни до того, как смогут надеяться увидеть огни острова Файр. На подветренной стороне судна, удобно укрытая от ветра, прямо у двери капитанской каюты (которая днем принадлежала им), сидела небольшая группа возвращающихся американцев. Герцогиня (она была в списке казначея как миссис Мартин, но ее друзья и знакомые называли ее герцогиней Вашингтон—сквер) и малышка Ван Ренсселер (она была достаточно взрослой, чтобы голосовать, если бы ее пол имел право на это, но как младшая из двух сестер она все еще была ребенком в семье) – герцогиня и малышка Ван Ренсселер обсуждали приятный английский голос и не неприятный английский акцент мужественного молодого лорда, который собирался в Америку ради спорта. Дядя Ларри и дорогой Джонс заключали пари на завтрашний рейс корабля.
– Ставлю два к одному, что он не сделает 420, – сказал дорогой Джонс.
– Принимаю, – ответил дядя Ларри. – Мы сделали 427 на пятый день в прошлом году.
Это был семнадцатый визит дяди Ларри в Европу, и, следовательно, это было его тридцать четвертое путешествие.
– И когда вы добрались? – спросила малышка Ван Ренсселер. – Меня ни капельки не волнует пари, главное, чтобы мы поскорее приехали.
– Мы пересекли мелководье в воскресенье вечером, всего через семь дней после того, как покинули Квинстаун, и бросили якорь у Карантина в три часа утра в понедельник.
– Я надеюсь, что на этот раз мы этого не сделаем. Кажется, я совсем не могу заснуть, когда судно останавливается.
– Я мог, но не спал, – продолжал дядя Ларри, – потому что моя каюта была самой первой на судне, а двигатель, который опускал якорь, был прямо у меня над головой.
– Итак, вы встали и увидели восход солнца над заливом, – сказал дорогой Джонс, – и электрические огни города, мерцающие вдалеке, и первый слабый проблеск зари на востоке, прямо над фортом Лафайет, и розовый оттенок, который мягко распространялся вверх, и…
– Вы возвращались вместе? – спросила герцогиня.
– Поскольку он ездил тридцать четыре раза, вы не должны думать, что у него монополия на рассветы, – парировал дорогой Джонс. – Нет, это был мой собственный восход солнца, и к тому же он был очень красивым.
– Я не сравниваю рассветы, – спокойно заметил дядя Ларри, – но я готов поддержать веселую шутку, вызванную моим восходом солнца, против любых двух веселых шуток, вызванных твоим.
– Я неохотно признаюсь, что мой восход солнца вовсе не вызвал веселой шутки.
Дорогой Джонс был честным человеком и не стал бы выдумывать веселую шутку под влиянием момента.
– Вот тут-то и звонит мой восход, – самодовольно сказал дядя Ларри.
– Что это была за веселая шутка? – таков был вопрос малышки Ван Ренсселер, естественный результат женского любопытства, возбужденного таким художественным образом.
– Ну, дело вот в чем. Я стоял на корме, рядом с патриотически настроенным американцем и прогуливающимся ирландцем, и патриотически настроенный американец опрометчиво заявил, что нигде в Европе вы не увидите такого восхода солнца, и это дало ирландцу его шанс, и он сказал: "Да, вы не видите восход, пока мы с ним не покончим".
– Это правда, – задумчиво сказал дорогой Джонс, – у них там действительно есть кое-что получше, чем у нас; например, зонтики.
– И платья, – добавила герцогиня.
– И предметы старины, – таков был вклад дяди Ларри.
– И у нас в Америке действительно есть кое-что гораздо лучше! – запротестовала малышка Ван Ренсселер, еще не испорченная каким-либо поклонением изнеженным монархиям деспотической Европы. – У нас много вещей, которые намного вкуснее, чем в Европе, особенно мороженое.
– И хорошеньких девушек больше, – добавил дорогой Джонс, но на нее не взглянул.
– И привидений, – небрежно заметил дядя Ларри.
– Призраков? – спросила герцогиня.
– Привидений. Даю слово. Призраков, если вам так больше нравится. У нас самые качественные призраки…
– Вы забываете милые истории о привидениях на Рейне и в Шварцвальде, – перебила мисс Ван Ренсселер с женской непосредственностью.
– Я помню Рейн и Шварцвальд и все другие пристанища эльфов, фей и гоблинов, но для хороших честных привидений нет места лучше дома. И что отличает нашего призрака – spiritus Americanus – от обычного литературного призрака, так это то, что он отвечает американскому чувству юмора. Возьмем, к примеру, рассказы Ирвинга. "Всадник без головы" – это комическая история о привидениях. И “Рип ван Винкль” – подумайте, какой юмор, и какой хороший юмор, есть в рассказе о его встрече с командой гоблинов из людей Хендрика Хадсона! Еще лучшим примером этого американского способа обращения с легендами и тайнами является чудесная история о призраках-соперниках.
– Призраки-соперники! – хором спросили герцогиня и малышка Ван Ренсселер. – Кем они были?
– Разве я никогда не рассказывал вам о них? – ответил дядя Ларри, и в его глазах вспыхнул огонек приближающейся радости.
– Поскольку рано или поздно он обязательно расскажет, нам лучше смириться и услышать это сейчас, – сказал дорогой Джонс.
– Если ты не будешь более терпимым, я вообще не буду этого рассказывать.
– О, расскажи, дядя Ларри! Ты же знаешь, я просто обожаю истории о привидениях, – взмолилась малышка Ван Ренсселер.
– Давным-давно, – начал дядя Ларри, – на самом деле, несколько лет назад, в процветающем городе Нью-Йорк жил молодой американец по имени Дункан – Элифалет Дункан. Как и его имя, он был наполовину янки, наполовину шотландец, и, естественно, он был адвокатом и приехал в Нью-Йорк, чтобы пробить себе дорогу. Его отец был шотландцем, который приехал, поселился в Бостоне и женился на девушке из Салема. Когда Элифалету Дункану было около двадцати, он потерял обоих своих родителей. Его отец оставил ему достаточно денег, чтобы начать жизнь, и сильное чувство гордости за свое шотландское происхождение; видите ли, в Шотландии в семье был титул, и хотя отец Элифалета был младшим сыном младшего сына, все же он всегда помнил и всегда просил своего единственного сына помнить, что его родословная была благородной. Его мать оставила ему свою полную долю "янки" и маленький старый дом в Салеме, который принадлежал ее семье более двухсот лет. Она была Хичкок, а Хичкоки обосновались в Салеме с 1-го года. Это был пра-пра-прадед мистера Элифалета Хичкока, который был выдающимся человеком во времена увлечения салемским колдовством. И в этом маленьком старом доме, который она оставила моему другу Элифалету Дункану, водились привидения.
– Призрак одной из ведьм, конечно? – перебил дорогой Джонс.
– Ну, как это мог быть призрак ведьмы, если все ведьмы были сожжены на костре? Ты никогда не слышал, чтобы у кого-нибудь, кто сгорел, было привидение, не так ли? – спросил дядя Ларри.
– Во всяком случае, это аргумент в пользу кремации, – ответил дорогой Джонс, уклоняясь от прямого ответа.
– Это так, если тебе не нравятся призраки, а мне нравятся, – сказала малышка Ван Ренсселер.
– И мне тоже, – добавил дядя Ларри. – Я люблю призрака так же нежно, как англичанин любит лорда.
– Продолжай свою историю, – сказала герцогиня, величественно пресекая все посторонние разговоры.
– В этом маленьком старом доме в Салеме водились привидения, – продолжил дядя Ларри. – И очень выдающийся призрак, или, по крайней мере, призрак с очень выдающимися качествами.
– Каким он был? – спросила малышка Ван Ренсселер, дрожа от предвкушения восторга.
– В нем было много особенностей. Во-первых, он никогда не показывался хозяину дома. В основном он ограничивался посещениями незваных гостей. За последние сто лет это отпугнуло четырех свекровей подряд, но никогда не вторгался в жизнь главы семьи.
– Я предполагаю, что этот призрак был одним из мальчиков, когда он был жив и во плоти. – Это был вклад дорогого Джонса в рассказывание истории.
– Во-вторых, – продолжал дядя Ларри, – его появление никого не пугало в первый раз. Только во время второго визита видящие призрака пугались так, что они редко набирались смелости для третьей встречи. Одной из самых любопытных особенностей этого благонамеренного ведьмака было то, что у него не было лица – или, по крайней мере, никто никогда не видел его лица.
– Возможно, он скрывал свое лицо под вуалью? – спросила герцогиня, которая начала вспоминать, что ей никогда не нравились истории о привидениях.
– Это было то, чего я так и не смог выяснить. Я расспросил нескольких людей, которые видели призрака, и никто из них не смог мне ничего рассказать о его лице, и все же, находясь в его присутствии, они никогда не замечали его черт и никогда не замечали их отсутствия или сокрытия. Только потом, когда они попытались спокойно вспомнить все обстоятельства встречи с таинственным незнакомцем, они осознали, что не видели его лица. И они не могли сказать, были ли черты скрыты, или им чего-то не хватало, или в чем была проблема. Они знали только, что этого лица никто никогда не видел. И независимо от того, как часто они могли видеть призрака, они никогда не постигали эту тайну. По сей день никто не знает, было ли лицо у призрака, который раньше обитал в маленьком старом доме в Салеме, или что у него было за лицо.
– Как ужасно странно! – сказала малышка Ван Ренсселер. – И почему призрак ушел?
– Я не сказал, что он ушел, – ответил дядя Ларри с большим достоинством.
– Но ты сказал, что раньше он обитал в маленьком старом доме в Салеме, поэтому я предположила, что он переехал. Не так ли? – спросила молодая леди.
– Всему свое время. Элифалет Дункан проводил большую часть своих летних каникул в Салеме, и призрак никогда его не беспокоил, потому что он был хозяином дома – к большому его отвращению, потому что он хотел сам увидеть таинственного арендатора. Но он никогда его не видел, никогда. Он договорился с друзьями, чтобы они звонили ему, когда он появится, и он спал в соседней комнате с открытой дверью; и все же, когда их испуганные крики будили его, призрак исчезал, и его единственной наградой было услышать укоризненные вздохи, как только он возвращался в постель. Видите ли, призрак думал, что со стороны Элифалета было нечестно добиваться представления, которое было явно нежеланным.
Дорогой Джонс прервал рассказчика, встав и поплотнее укутав ноги малышки Ван Ренсселер тяжелым пледом, потому что небо теперь было пасмурным и серым, а воздух – влажным и пронизывающим.
– Одним прекрасным весенним утром, – продолжал дядя Ларри, – Элифалет Дункан получил замечательную новость. Я говорил вам, что в Шотландии у семьи был титул, и что отец Элифалета был младшим сыном младшего сына. Так вот, случилось, что все братья и дяди отца Элифалета умерли, не оставив потомства мужского пола, за исключением старшего сына старшего сына, и он, конечно же, носил титул и был бароном Дунканом из Дункана. Итак, прекрасная новость, которую Элифалет Дункан получил в Нью-Йорке одним прекрасным весенним утром, заключалась в том, что барон Дункан и его единственный сын катались на яхте на Гебридских островах, попали в черный шквал и оба погибли. Итак, мой друг Элифалет Дункан унаследовал титул и поместья.
– Как романтично! – сказала герцогиня. – Так он был бароном!
– Ну, – ответил дядя Ларри, – он мог бы стать бароном, если бы захотел. Но он не выбирал.
– Он еще и большой дурак! – назидательно сказал дорогой Джонс.
– Ну, – ответил дядя Ларри, – я в этом не так уверен. Видите ли, Элифалет Дункан был наполовину шотландцем, наполовину янки, и у него были два взгляда на эту удачу. Он придержал язык о своей неожиданной удаче, пока не смог выяснить, достаточно ли шотландских поместий, чтобы сохранить шотландский титул. Вскоре он обнаружил, что это не так, и что покойный лорд Дункан, женившись на деньгах, поддерживал такое состояние, какое мог, за счет доходов от приданого леди Дункан. И Элифалет решил, что предпочел бы быть сытым адвокатом в Нью-Йорке, безбедно живущим за счет своей практики, чем голодающим лордом в Шотландии, скудно живущим на свой титул.
– Но он сохранил свой титул? – спросила герцогиня.
– Ну, – ответил дядя Ларри, – он держал это в секрете. Я знал об этом, и еще один или два друга. Но Элифалет был слишком умен, чтобы написать на своей табличке ”Барон Дункан из Дункана, адвокат и советник по правовым вопросам".
– Какое отношение все это имеет к твоему призраку? – уместно спросил дорогой Джонс.
– Никакого к этому призраку, но это имеет отношение к другому призраку. Элифалет был очень сведущ в знаниях о духах, возможно, потому, что ему принадлежал дом с привидениями в Салеме, возможно, потому, что он был шотландцем по происхождению. Во всяком случае, он специально изучил призраков, белых леди, банши и привидений всех мастей, чьи высказывания, поступки и предупреждения записаны в анналах шотландской знати. На самом деле, он был знаком с привычками каждого уважаемого призрака из числа шотландских пэров. И он знал, что к личности обладателя титула барона Дункана из Дункана был привязан призрак Дункана.
– Значит, помимо того, что он был владельцем дома с привидениями в Салеме, он также был человеком с привидениями в Шотландии? – спросила малышка Ван Ренсселер.
– Именно так. Но шотландский призрак не был неприятным, как салемский призрак, хотя у него была одна общая особенность со своим трансатлантическим собратом-привидением. Он никогда не появлялся перед владельцем титула, точно так же, как другой никогда не был виден владельцу дома. На самом деле призрака Дункана вообще никогда не видели. Это был всего лишь ангел-хранитель. Его единственной обязанностью было лично присутствовать при бароне Дункане из Дункана и предупреждать его о надвигающемся зле. Традиции дома рассказывали, что бароны рода Дункан снова и снова испытывали предчувствие несчастья. Некоторые из них уступали и отказывались от затеянного ими предприятия, и оно печально проваливалось. Некоторые были упрямы, ожесточали свои сердца и безрассудно шли навстречу поражению и смерти. Ни в одном случае лорд Дункан не подвергался опасности без справедливого предупреждения.