Пышечка для орка

– Каролина, ну ты же понимаешь, что мы с тобой не пара? – и взгляд у Марка такой, словно бы он на дурочку смотрит, которая поверила что он “красавчик всея офиса” снизошел до меня.

– Не понимаю, – очень хотелось сказать, “да, понимаю” и закрыть этот унизительный разговор, но я действительно не понимала, и решила в кои то веки перестать прятаться от правды. Пусть он скажет мне в лицо, чем я ему не подхожу.

– Ну вот сколько ты весишь? - и парень приподнял бровки домиком, чем сделал выражение лица еще более снисходительным. – Девяносто? Сто?

– Какое это имеет значение? – я стараюсь протолкнуть в горло ком из непрошенных слез.

– Будет прикидываться дурочкой и делать вид что не понимаешь? – вдруг разозлился мужчина.

– Я действительно не понимаю, – вынуждаю Марка показать свое истинное лицо и сказать все прямым текстом.

– Хорошо, хочешь так, – разозлился окончательно собеседник, – тогда слушай. Ты толстая!!!

— Я такая и была, когда мы познакомились. И тебя всё устраивало, — проговорила я, и всё вдруг встало на свои места. Паутинка лжи, которую я не замечала три месяца, теперь висела передо мной, тяжелая и липкая. — Подожди. Ты ведь начал ухаживать сразу после того, как узнал, что я вхожу в комиссию по отбору кандидатов на должность начальника отдела логистики. Не так ли?

Марк замер. Его снисходительная улыбка съехала с лица, будто её сдуло ледяным сквозняком. Глаза метнулись в сторону, к барной стойке, будто ища спасения в мирно стоящем там официанте. Он поправил идеальный узел галстука.

— Ну, Каролина… Дело не только в этом, — начал он, но голос уже потерял ту бархатную уверенность, что звучал в нём все эти недели.

— Только в этом, — перебила я. Три месяца. Цветы на столе, «случайные» встречи у кофемашины, его восторженные взгляды на мои (как мне казалось) остроумные шутки. Он запоминал, какой я люблю кофе, и ненавидел фильмы про супергероев. Он был идеален. Слишком идеален. — Ты влюблял меня в себя по расписанию. Как проект. «Операция: Получение рекомендации от Каролины». Успешно завершена, должность твоя. А я… я больше не нужна.

— Не драматизируй, — он сделал глоток воды, и я заметила, как дрогнула его рука. — Мы хорошо провели время. И… мы можем остаться друзьями. Коллегами. Без лишних сцен.

Слово «друзья» прозвучало так оскорбительно, что я чуть не рассмеялась. Вместо этого я откинулась на спинку стула, оглядывая этот претенциозный ресторан с его приглушённым светом и тихим перезвоном бокалов. Он специально выбрал публичное место. Чтобы не было сцен.

— Друзьями, — повторила я с лёгкой, почти воздушной интонацией. — Марк, я, честно говоря, сегодня думала, что ты пригласил меня сюда, чтобы на коленку встать и предложить руку и сердце. А ты… ты пригласил меня, чтобы сообщить, что я — исчерпанный ресурс.

Он наконец поднял на меня взгляд. И в нём не осталось ни капли нежности, только холодный, расчётливый цинизм.

— Каролина, дорогая, — сказал он, и в его голосе зазвучала та самая ядовитая снисходительность, от которой сжимается сердце. — Ты в зеркало на себя смотрела? Серьёзно? Кто на тебе женится? Разве что орк, но Шрек уже занят.

Воздух вокруг стал густым, как сироп. Обида, стыд, ярость — всё это клокотало внутри, требуя выхода. Но вместо того чтобы расплакаться, я почувствовала, как углы губ сами собой поползли вверх. Ирония ситуации была слишком великолепна.

— Знаешь, Марк, — произнесла я задумчиво, беря в руки свой бокал с дорогим, ныне абсолютно безвкусным, напитком. — Думаю, даже орк был бы джентльменом по сравнению с тобой. У него хоть кодекс чести какой-никакой есть. Непритязательный, но есть.

Его лицо исказилось. Он явно ожидал слёз, униженного шёпота, а не саркастических сравнений с мифическими тварями.

— Ну и ладно! — буркнул он. — Главное — результат.

— Результат, — кивнула я. — А скажи, раз уж результат достигнут, зачем такие траты? — Я обвела рукой зал, указывая на скатерть, хрусталь, изысканные блюда, которые я почти не тронула. — Дорогой ресторан… Романтическая атмосфера. Это что, финальный бонус в твоём «проекте»? Или… — меня осенило. — Ах да. Ты просто не хотел сцен. Слёз. Скандала в кабинете или у подъезда. Здесь я буду вести себя прилично. Так?

Он молчал. Ответом было его молчание. И это молчание было громче любого «да».

— Ох, Марк, Марк, — покачала я головой с искренним, почти материнским сожалением. — Ты так плохо меня изучил за три месяца. Ты действительно думаешь, что я не устрою сцену?

В его глазах мелькнул первый проблеск тревоги.

— Кароли… не надо…

— Надо, — мягко сказала я. — Очень надо.

Медленно, не торопясь, чтобы он успел всё осознать, я подняла свой бокал. Дорогой напиток плеснулось у самого края.

— За твой карьерный рост, Марк! — провозгласила я достаточно громко, чтобы пара за соседним столиком обернулась.

И вылила ему содержимое бокала прямо на безупречную причёску. Холодная жидкость потекла по его лбу и щекам, капая на белоснежную рубашку.

Он ахнул, замер, глаза вылезли на лоб от неожиданности. Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая только тихой музыкой из колонок.

— И за нашу прекрасную дружбу! — добавила я с сияющей улыбкой, хватаясь за его полный стакан с минералкой со льдом и отправляя и её в то же русло.

Но и этого было мало. На столе передо мной лежали остатки изысканного десерта — нечто воздушное, кремовое и ягодное. Совершенно не пригодное для метания, но разве это меня остановит? Рука сама потянулась к тарелке.

— Это от души! — весело сообщила я и с чувством, с толком, с расстановкой, шлёпнула ему этим кремово-ягодным мессиво прямо в центр дорогого галстука.

Теперь он был шедевром. Абстрактная композиция «Карьера ценой любви» в воде и малиновом соусе.

Вокруг раздались сдавленные смешки, кто-то ахнул, официант замер в нерешительности. Марк сидел, облепленный едой и напитками, с лицом, выражавшим всю гамму эмоций от шока до ярости. Он был нем, как рыба. И так же красноречив.

Я встала, отряхнула ладони о салфетку, взяла свою сумочку. Окинула его с ног до головы долгим, оценивающим взглядом.

— Знаешь, а для орка ты и правда был бы неплохой добычей, — заметила я задумчиво. — Мог бы клыками галстук почистить. Ну, всё. Сцену, как ты и хотел, свели к минимуму. А дружбу нашу… пусть её отмоет химчистка. Удачи на новой должности, Марк. Обещаю, мне будет очень интересно наблюдать, как долго ты на ней продержишься.

И, гордо выпрямив спину, под всеобщим взором восхищённых, шокированных и просто любопытствующих посетителей, я направилась к выходу. Не оборачиваясь. За спиной стояла гробовая тишина, которую вдруг разорвал одинокий, сдавленный смешок бармена. Это был самый сладкий звук на свете.

Дверь ресторана закрылась за мной с тихим щелчком. Ночной воздух пах свободой. И чуть-чуть — подгоревшим кремом.

День рождения — отличный день, чтобы получить ценный подарок: освобождение от иллюзий, сувенирный синяк на самооценке и виртуальную порцию мороженого «Пломбир с дерзостью» от подруг. Хотя нет, от липкой жалости в их глазах мне хотелось закутаться в плед и смотреть бесконечные сериалы, но они притащили меня в наше любимое кафе силой. И, как оказалось, правильно сделали.

Мы сидели за угловым столиком, и я, методично протыкая вилкой невинный чизкейк, выложила им вчерашнее ночное шоу под рабочим названием «Ужин с альфонсом, или История одного предательства».

– И что, он ПРАВДА предложил остаться друзьями? – ахнула Оля, ее глаза округлились, как два блюдца с синим узором. Она всегда была нашей совестью в юбке-карандаш. – После всего этого… этого цирка в ресторане? После того как ты его… эм… искупала?

– Не просто предложил, – с важным видом отпила я латте, изображая его бархатный, пропитанный самовлюбленностью тон. – Он изрёк это с таким благородным видом, будто жаловал мне титул герцогини Сопливой и поместье в болотах. «Мы можем остаться коллегами, Каролина, без лишних сцен». Представляете? Я, оказывается, должна быть польщена таким великодушием. Это вам не «давай останемся друзьями», это уже «давай останемся винтиками в одном механизме, только ты покруче».

– Ну ты даешь, Кароль! Вылила на него весь бар?! – Аня, наша главная бунтарка с розовыми волосами и татуировкой единорога на запястье, сияла от восторга. – Я б ещё стейк ему в лоб запустила! Под соусом «Песто»! И салат «Цезарь» за шиворот! Чтобы хрустело при каждом шаге!

– Стейк был уже съеден, к сожалению, – с драматическим вздохом призналась я. – Он его уплетал с таким видом, будто завоевывал трофей. Пришлось импровизировать с десертом. Думаю, он теперь до конца дней будет морщиться при слове «тирамису» и смотреть на ягодный соус как на личного врага. У него, наверное, развилась пищевая травма.

Подруги дружно захихикали, но в их смехе, как изюм в булке, застряли комочки той самой, сладкой и липкой жалости. От нее мне хотелось сжаться в комочек и провалиться под стул, прикинувшись забытой сумочкой.

– И что теперь? – спросила Оля, осторожно, как будто касалась синяка. – Ты пойдешь к Леониду Петровичу? Расскажешь, какой Марк… гм… карьерист-манипулятор-гаденыш?

Я покрутила ложкой в воздухе, глядя, как тают сливки на моем пирожном. Это было гипнотизирующее зрелище — гораздо приятнее, чем вспоминать лицо Марка в малиновом соусе. – Нет. Не пойду.

– Как нет?! – возмутилась Аня, хлопнув ладонью по столу так, что наши чашки подпрыгнули. – Да его надо выставить на мороз! Пусть знает, что с такими как ты не шутят! Пусть моет туалеты в нашем же офисе! Я лично прослежу!

– Он и так знает, – пожала я плечами. – Знает, что я знаю. И этого ему хватит на ближайшую вечность унизительных взглядов в лифте и шепота за спиной. Представляешь, каждый раз, когда он будет поправлять галстук, он будет вспоминать мой кремовый «автограф». Вечное напоминание. А к боссу я не пойду, потому что, хоть Марк и первоклассная сволочь, но логист он – блестящий. Я бы и так его рекомендовала на эту должность. Он три месяца зря парился, строил из себя принца на белом мерседесе… тьфу, на белом скакуне. – Я отставила чашку с характерным стуком. – Я не Марк. Я умею отделять тараканов в чужой голове от профессиональных навыков. Пусть себе сидит в своем новом кожаном кресле и давится им. У него теперь отличный стимул работать еще лучше, чтобы никто не усомнился, что он получил повышение по заслугам, а не по моей наивной протекции. Его карьера теперь будет моим личным мерилом успеха: чем выше он взлетит, тем сильнее будет его мучить мысль, что он всем обязан моей рекомендации. Это изысканная месть, понимаете? Я просто отпускаю его… вверх.

Наступила тихая пауза. Оля смотрела на меня с уважением, смешанным с легким ужасом. Аня – все еще с легким непониманием, но уже без желания немедленно идти жечь кабинет.

– Сильная ты, – наконец выдохнула Оля. – И опасная. Я бы, наверное, спалила бы ему всю карьеру к чертям, а ты… ты подкладываешь ему угольки в топку его же успеха. Ледяная.

– А я вот не хочу быть такой, как он, – просто сказала я. – Мстить в лоб, опускаться до его уровня — это скучно. Это как обмениваться оскорблениями с попугаем: шумно, бесперспективно, и в итоге вся квартира в перьях. Лучше я буду пить с вами этот прекрасный, горьковатый кофе.

– Ну и правильно! Забудь этого… этого… – Аня замялась, яростно перебирая в голове все приличные и не очень эпитеты.

– Орка? – услужливо подсказала я, и мы все трое вдруг фыркнули, как перегруженные паровозики.

– Да! Орка! – подхватила Оля, давясь смехом. – Он же тебе сказал, что на тебе только орк женится! Прямо так и сказал!

– Ну, я так понимаю, в его вселенной Шрек — это эталон успешного и семейного зеленого мужчины, – с грустной иронией добавила я. – Жаль, что у меня другие вкусы. Даже в орках. Мне бы, знаете ли, чтобы не только силуэтом на закате был хорош, но и чтобы посуду за собой мыл.

– Дурак он, Кароль, – серьезно сказала Аня, кладя свою руку, украшенную серебряными кольцами, поверх моей. – Полный, круглый, квадратный дурак. Ты заслуживаешь принца. Не из диснеевской сказки, а самого что ни на есть настоящего. Который принесет тебе не хрустальную туфельку, а теплые тапочки и чашку какао, когда ты устанешь.

В этот самый момент, словно по заказу к нашему столику подошла официантка. В ее руках был маленький, но до невозможности нарядный тортик, увенчанный одной-единственной свечкой в виде хрупкой розы.

– От нашего заведения имениннице! С днем рождения! – улыбнулась она сияющей, профессиональной улыбкой.

Мы зааплодировали, привлекли внимание соседних столиков, и мне на секунду стало неловко, а потом — очень тепло. Я посмотрела на это маленькое, трепещущее пламя, отражавшееся в глазури темного шоколада. Год назад, на прошлый день рождения, я бы, наверное, загадала встретить мужчину своей мечты. Высокого, успешного, в идеально сидящем костюме и с обаятельной улыбкой, как из рекламы кредитов. Теперь это желание казалось мне таким же пустым, липким и искусственно-сладким, как вчерашний десерт на отутюженном галстуке Марка.

Я сделала глубокий вдох, вбирая аромат кофе, свежей выпечки и поддержки двух самых лучших на свете подруг. Оля и Аня смотрели на меня с теплой, чуть печальной улыбкой. «Главное, чтобы хороший человек, – подумала я, глядя на огонек. – Честный. Порядочный. Который не играет в шахматы твоими чувствами. Который не считает сантиметры на талии и нули на банковском счете. Пусть даже… он будет зеленый орк.»

И я задула свечу. Теплый воск пах медом и надеждой. Мысленно я произнесла желание, но потом решила, что тишина — не мой конек сегодня. И сказала вслух, чтобы подруги расслышали сквозь наш смех и всеобщие поздравления:

– Хочу встретить свою любовь. Настоящую. И плевать, орк он, гоблин, тролль или просто инженер из соседнего отдела с вечной котлеткой в бороде. Лишь бы сердце было на месте, а слово – крепче гранита. И чтобы с чувством юмора было все в порядке. А то я, кажется, уже испорчена пагубным пристрастием поржать от души.

– Ура! – крикнули девчонки, звеня ложками о бокалы. – И чтобы клыками галстуки не чистил! – добавила Аня, и мы снова залились беззаботным смехом, от которого дрожал стеклянный столик.

Это был хороший день рождения. Горьковато-сладкий, как этот шоколадный торт, но настоящий, наш, пропитанный дружбой и решимостью двигаться дальше. Мы просидели еще час, болтая о ерунде, и мир снова начал казаться цветным, а не черно-белым, как вчерашний костюм Марка.

А когда вечером я вернулась домой, в свою пустующую, но такую уютную и безопасную квартиру, меня ждал сюрприз. Не цветы от тайного поклонника с анонимной открыткой. И не смс с извинениями от неизвестного номера (хотя мозг тут же услужливо подсунул картинку: Марк, весь в пятнах, пишет мне с фальшивой симки). Нет.

На полу, прямо посреди комнаты, на моем любимом ворсистом ковре, лежал странный, грубо обработанный камень. На нем были высечены какие-то загадочные, угловатые руны, которые светились слабым, едва уловимым изумрудным светом. Утром этого камня точно не было. Воздух в комнате пах не привычными ароматами дома — кофе, книгами, моим любимым лаймовым освежителем.

Он пах озоном после грозы, сырой землей, сосновой хвоей и… чем-то диким, незнакомым, мощным. Как будто кто-то только что распахнул окно не в соседний двор, а в дремучий, древний лес, полный тайн и других, совсем не городских, законов. И этот запах был куда интереснее любого парфюма. Я взяла в руки этот камень и ощутила, что проваливаюсь в какой-то водоворот, что возник под ногами. От страха я зажмурилась и прижала руки к лицу, но забыв что у меня в одной руке камень, я с силой шибанула себя на лбу и отключилась.

Выбираем как же выглядят наши герои

Глава 1.

Открыв глаза, первое, что я ощутила, была пульсирующая боль в виске. Я непроизвольно поморщилась, поднесла руку ко лбу и наткнулась на знакомый шероховатый край камня, все еще зажатого в ладони. Но ощущения были… другие. Не гладкий ворс ковра, а что-то прохладное и упруго мягкое. Трава.

Я резко села. Мир вокруг был не просто другим. Он был зеленым. Не в переносном, а в самом что ни на есть буквальном смысле. Мягкий, рассеянный свет струился сквозь гигантские, причудливые листья, похожие на раскрытые ладони древних исполинов. Воздух, густой и влажный, пах так, как пахло с того камня, только в тысячу раз сильнее: хвоя, прелая листва, сырость мха и дикий, непередаваемый аромат цветущих растений, которых я никогда не видела.

И тут я заметила их. Не сразу, потому что их зеленовато-серый, местами в веснушках, цвет кожи отлично сливался с игрой света и тени в листве. Они стояли полукругом, в пяти шагах от меня, и смотрели. Шестеро. Нет семеро! Дети.

Но какие дети!

Коренастые, крепко сбитые, будто вырубленные из цельного куска дуба. Уши… уши у них были чуть заостренными кверху и подвижными, как у настороженных котят. Сквозь взъерошенные, темные или рыжеватые волосы проглядывали маленькие, но вполне отчетливые бугорки на лбу — зачатки… рогов? А из-под пухлых губ у самых крупных мальчишек торчали аккуратные, пока еще молочные клыки. Их одежда была простой, из грубых натуральных тканей и меха, но сшита с какой-то практичной, незамысловатой аккуратностью.

Я застыла, отползла задом к дереву и вжалась спиной в его ствол, у которого оказалась. Это был галлюцинаторный бред. Сотрясение мозга от удара камнем. Кошмар наяву. Я крепко зажмурилась, потерла кулаками глаза до цветных кругов и снова открыла.

Они никуда не делись. Только приблизились на пару шагов, не нарушая полукруг. Самый смелый, мальчуган лет десяти (если судить по человеческим меркам роста, но по мощи телосложения — лет четырнадцать), с вихрастой рыжей шевелюрой и веснушками на самой переносице, выступил вперед.

— Ты кто? — спросил он. Голос был низковатым для ребенка, хрипловатым, но без агрессии. С любопытством. — И откуда упала? С неба?

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Я сглотнула комок дикого, первобытного страха, смешанного с абсурдом происходящего.

— Каролина, — выдавила я наконец. Голос прозвучал чужим, тонким и слабым в этом полном жизненных сил лесу. — Меня зовут Каролина. Я… я из Москвы.

Имя города прозвучало здесь так же нелепо, как если бы я сказала «из космоса» или «из сна». Дети переглянулись. Рыжий мальчик хмыкнул.

— Не слыхали про такую. Это далеко, наверное?

— Очень, — честно прошептала я, чувствуя, как подкатывает истерика. Очень далеко. В другой вселенной, судя по всему.

— А зачем пришла? — спросила девочка поменьше, с косичками, заплетенными из темных немного непослушных волос. В ее широко распахнутых, янтарного цвета глазах читалось не столько опасение, сколько жгучий интерес.

«Меня принес камень», — хотелось сказать. Но это звучало еще безумнее. Я разжала ладонь и показала им тот самый камень с рунами. Их свет теперь был не слабым, а уверенным, теплым, пульсирующим в такт моему бешено стучащему сердцу.

При виде камня дети ахнули, и в их глазах мелькнуло что-то большее, чем простое любопытство. Почти… уважение? Или опаску?

— Руны-зовницы, — с серьезным видом изрек рыжий мальчишка, кивнув. — Значит, не просто так. Пойдем. Староста разберется. Он мудрый. Он все знает.

«Староста». Слово прозвучало как якорь в этом бушующем море нереальности. Хоть какая-то структура, порядок. Власть, которую можно призвать к ответу.

Мне помогли встать. Мои ноги подкашивались, но не от слабости, а от шока. Руки детей, взявшие меня под локти, были крепкими, надежными, шершавыми от мелких ссадин и работы. Они вели меня по лесной тропинке, петлявшей между исполинских корней и цветущих папоротников. Дети шныряли вокруг, как щенки, то показывая на меня пальцами и шепчась, то защищая от низко висящих веток своим телом.

Я шла, механически переставляя ноги, сжимая в потной ладони теплый камень. В голове гудел один безумный, навязчивый вопрос, заглушающий все остальные.

«Неужели… я так буквально загадала?»

Тропинка внезапно вывела нас на свет. Не на яркий солнечный, а на теплый, золотистый, что пробивался сквозь прорехи в густом пологе листвы и падал на… деревню.

Я замерла на краю поляны, и рыжий мальчишка, которого звали, как я успела выяснить, Гром, идеальное имя, важно выпрямился, указывая рукой вперед.

— Наш дом. Деревня Крепкий Корень.

Это не было похоже ни на что, виденное мной в кино или на картинках. Никаких жалких лачуг с соломенными крышами. Дома, вернее, большие, основательные срубы из темного, смолистого дерева, стояли не в строгом порядке, а как будто выросли здесь сами — кто у подножия огромного, седого валуна, кто вокруг векового пня, превращенного в цветник с яркими, невиданными цветами. Крыши были не из соломы, а из широких, плотно уложенных плиток темного сланца или из живого, стелющегося по каркасу мха. Из каменных труб вился дымок, пахнувший не просто дровами, а чем-то сладковатым, пряным.

Между домами сновали взрослые. И да, они были… орками. Высокими, широкоплечими, с могучей мускулатурой, проступающей даже сквозь простые туники и штаны из плотной ткани. Кожа — все оттенки оливкового, болотного, серо-зеленого, у некоторых покрытая сложными, будто шрамы-украшения, татуировками. Рога — у кого маленькие, аккуратные, у кого — внушительные завитки, увенчанные медными накладками. Клыки. Взгляды.

Именно взгляды обрушились на меня волной. Не враждебные. Не агрессивные. Скорее… оценивающие. Пристальные, без тени стеснения. Я ловила на себе десятки пар глаз: янтарных, темно-карих, изумрудно-зеленых. Женщины, растиравшие в каменных ступах зерно, замерли, уставившись. Мужчина, точивший огромный топор на вращающемся круге, остановил работу, и его взгляд, тяжелый и внимательный, скользнул по моей городской куртке, джинсам и, задержался, на моем лице. Дети, игравшие у ручья, перестали шуметь и уставились, открыв рты.

Но никто не подошел. Никто не окликнул. Они просто смотрели, как на редкое, не совсем понятное, но явно важное явление. А мои юные провожатые вели себя так, будто несли древнюю реликвию. Гром шагал впереди, выпятив грудь, его товарищи окружали меня плотным кольцом, отсекая любую потенциальную попытку взрослых приблизиться. Их важность была почти смешной, если бы не давила осознанием того, что я и вправду стала для них «трофеем» — живым, дышащим доказательством их лесной находки.

Нас провели через всю деревню к самому большому дому, стоявшему у подножия скалы, из которой бил родник. Дверь была низкой и широкой, украшенной резьбой с изображением сплетенных корней и гор. Гром не постучал, а издал низкое горловое урчание, и дверь отворилась.

Внутри пахло дымом, сушеными травами, старой кожей и… спокойствием. У очага, сложенного из речного камня, в глубоком кресле, больше похожем на трон, вырезанный из цельного корневища, сидел он. Староста.

Он был древним. Его кожа, темная, как потрескавшаяся кора старого дуба, была испещрена глубокими морщинами, каждая из которых казалась летописью прожитых зим. Рога, некогда, должно быть, величественные, теперь были причудливо изогнуты временем и увенчаны простыми деревянными вставками. Но глаза… Глаза, цвета темного меда, глядели на меня не с старческой мутью, а с пронзительной, всевидящей ясностью. В них читалась такая глубина, что мой комок страха на мгновение замер, уступив место странному почтению.

— Привели, — голос старосты был тихим, похожим на шорох сухих листьев, но он заполнил собой всю комнату. — Оставьте нас.

Дети, немного поумерив свою важность, неохотно покинули дом, закрыв дверь. Я осталась стоять посреди помещения, чувствуя себя голым экспонатом под этим изучающим взглядом.

— Садись, дитя иного мира, — он кивнул на грубую, но прочную табуретку напротив. — И покажи, что принесла в своей дрожащей руке.

Я машинально разжала ладонь. Камень с рунами лежал на ней, его свет теперь казался ровным, почти домашним в свете очага. Староста протянул руку — огромную, с узловатыми, но удивительно аккуратными пальцами. Я положила камень ему в ладонь. Он взвесил его, повертел, провел подушечкой большого пальца по гравировке.

— Руны-зовницы, — подтвердил он слова Грома. — Древняя магия. Она не зовет просто так. Не приводит в наш мир случайных пылинок из иных ветров. Она находит… нужное. То, что потеряло связь со своей собственной почвой и должно укорениться в новой.

— Я… я не понимаю, — голос мой снова сорвался на шепот. — Я просто загадала желание. Дурацкое, от злости и обиды. Я не хотела…