Шторм по имени Френки

1

Вспыльчивая

Ты рождаешься младенцем. С этим никто не поспорит. Но не просто младенцем. О нет!

Ты целая история.

Чудесная, непоседливая, лопочущая история.

Драгоценная история, которую берегут как зеницу ока.

Да не одна, ты множество историй одновременно. Приключение, любовный роман, триллер, иногда ужастик – да, я тебя имею в виду, малыш! – всё в одном флаконе. И после твоего рождения эту историю читает вся семья.

Что тут скажешь, дети – настоящий бестселлер, и с каждым днём он становится всё увлекательнее и увлекательнее. Во всяком случае, так считают родители.

Даже если никто не разделяет их мнения.

Родители обожают говорить о своих детях, правда? Задержитесь на минутку возле школьной калитки и услышите: «моё золотце то», «мой зайчик это…» А о чём они любят говорить больше всего?

О вашем появлении на свет.

То есть о родах.

Это совершенно особенная история.

Священная.

Бесконечная.

Оглядись вокруг. Прямо сейчас.

Видите родителей неподалёку? Они заговорили о родах? У кого-нибудь из них появился трогательно-умилённый взгляд? Кто-нибудь – и это самое главное – прочищает горло?

Если хоть на один вопрос вы ответили «да», то позвольте спросить ещё кое-что. У вас есть путь к спасению? Если да, то бегите! Немедленно.

Если нет, что ж, не повезло. У вас были планы на день? Можете с ними проститься. Потому что, когда родители принимаются рассказывать о родах, это надолго и прятаться уже поздно.

Вы непременно узнаете:

а. Когда начались схватки;

б. В какой роддом они поехали;

в. Какая песня играла по радио в автомобиле;

г. Отремонтировали сломанный светофор или нет.

Ну и конечно:

а. Сколько стоила парковка;

б. Не слишком ли это дорого;

в. Какие болеутоляющие предложили мамочке;

г. И сколько весил младенец.

Последний пункт по каким-то непостижимым причинам приковывает всеобщее внимание. Будто фермеры с их призовыми репами, родители только и думают о том, сколько весят малыши. Почему? Кто знает. Спросите у них, если не жалко потратить ещё один день своей жизни.

Как бы то ни было, слушайте внимательно. Ловите каждое слово и с умным видом кивайте во всех нужных местах. Делайте вид, будто чудесно проводите время. Потому что, если будете слушать недостаточно внимательно, они обязательно почуют это своим волшебным шестым чувством, которое бывает только у родителей, и начнут рассказывать с самого начала. И тогда болеутоляющие понадобятся уже вам.

Для ушей.

И вот что ещё я скажу. На протяжении всей жизни именно в обстоятельствах твоего рождения будут искать объяснение характеру. Почему ты такой, какой ты есть. Вот как рассуждают родители: «Ой, ну ничего удивительного, что наш Джаспер такой замечательный танцор, ведь он родился во вторник, сразу после того, как я съела сандвич с беконом» или «Конечно же, Дидре копуша, ведь она родилась недалеко от шоссе М25, а там вечные пробки!». А другие родители глубокомысленно примутся кивать в ответ, будто в этих словах есть хоть какой-то смысл, нальют себе очередную чашечку чая и скажут: «Напомни-ка, сколько она весила?»

Мои родители были точно такими же. Они вспоминали обстоятельства моего рождения по поводу и без. Особенно когда я сердилась. И всегда повторяли одно и то же: «А что вы хотели? Она же родилась в шторм».

Этими словами они только масла в огонь подливали. Поймите, очень сложно обсуждать несправедливый график выноса мусора, когда твои родители то и дело переводят разговор на погоду.

Которая была одиннадцать лет назад.

Но этим дело не заканчивалось. Стоило им начать, как остановить их было невозможно. Родители настолько хорошо отрепетировали историю моего появления на свет, что рассказывали её дуэтом. Словно они на сцене. У каждого были свои реплики, и они знали их наизусть.

говорили они.

Вот как начинал папа:

– Ты родилась хмурая, как грозовая туча.

Френсис Фрида Рипли – это я, кстати. Привет! Только, пожалуйста, не называйте меня Френсис. Лучше Френки.

А потом подхватывала мама:

– Дорогой, ты несправедлив. Френки была очень спокойной малышкой. Промокшей, конечно, и озябшей, но совершенно безмятежной. Такой тихой. Вид у тебя был на удивление беззаботный.

Вообще, это признаки гипотермии, мама.

– Ну да, ты была спокойной целую секунду, – добавлял папа. – Пока не сделала свой первый вдох, – и родители обменивались улыбками, нежными, мимолётными, словно взмахи птичьих крыльев. – Вот тогда ты начала бушевать. И до сих пор остановиться не можешь. – Затем, поймав мамин взгляд, он добавлял сквозь зубы: – Но мы любим тебя такой, какая ты есть! – и спешил в свой сарай-мастерскую.

А я скажу так: чего они ожидали? Конечно же я разозлилась, когда родилась. Вы только подумайте, это ведь они решили родить ребёнка на холодном пляже! Прямо на гальке! Посреди зимы! В шторм! Неудивительно, что я вспылила. Любой разумный ребёнок на моём месте поступил бы так же.

2

История моего рождения

Ивообще я не виновата. Это им вздумалось отправиться на пляж в тот день, хотя мама была глубоко беременна мной. Их не отпугнули даже тяжёлые чёрные грозовые тучи, кружащие над нашей деревушкой.

А могли бы поступить благоразумно. Например, съездить в ближайший роддом на всякий случай, а заодно и выяснить, во сколько обойдётся парковка и стоит ли она таких денег. Возможно, тогда из меня получился бы совершенно другой ребёнок, и я бы сейчас рассказывала вам совершенно другую историю.

Но они не были практичными людьми.

– Мне захотелось написать шторм, – говорил папа. – Постоять внутри него. Увидеть все его краски.

Папа часто такое говорил. Он был художником. Помешанным на красках. Зарабатывал он тем, что рисовал портреты домашних животных. Любых – чешуйчатых, мохнатых, симпатичных и страшненьких. Если вы могли позволить себе выложить 275 фунтов за изображение вашего питомца размером девять на двенадцать дюймов (без рамки), то папа, именуемый также Даги Рипли, или

был к вашим услугам.

А в свободное время он писал море.

– Мне никогда не удастся изобразить море таким, каким я вижу его в своей голове, – говорил он нам, мне и Бёрди, моей шестилетней сестрёнке.

– Зачем тогда рисовать? – спрашивали мы.

В ответ он загадочно улыбался своей кривой улыбкой.

– Меня тянет к нему, – произносил он наконец. – Сопротивляться невозможно.

Что это означало, непонятно.

А про маму даже не спрашивайте. Она была беременна уже почти девять месяцев в тот день, когда поднялся шторм. Лучше б она сидела на диване и жаловалась на отёкшие ноги, как все нормальные беременные женщины. Она могла бы сказать: «Нет, Даглас Рипли, мы не пойдём на пляж в разгар урагана ни за какие коврижки! Отвези меня в ближайший роддом, чтобы я спокойно родила этого младенца, и включи радио, потому что это, по-видимому, очень важно».

Но она поступила иначе.

– Мне надоело сидеть в четырёх стенах, Френки, и я решила, что морской воздух пойдёт и мне, и тебе на пользу. До родов оставалась ещё целая неделя, так что нечего так на меня смотреть.

Вот что они с собой не взяли:

1. Телефон;

2. Машину;

3. Что-то практичное, на тот случай если у одного из них начнутся роды.

А вот что они взяли:

а. Изъеденное молью одеяло для пикника;

б. Мамину любимую коралловую губную помаду;

в. Папин мольберт с красками.

В общем, как и следовало ожидать, у мамы начались схватки, как только они добрались до галечного пляжа у пристани. Кроме них, там не было ни души, потому что был январь. И шторм. А у нормальных людей есть мозги.

Очень скоро маму и папу осенило, что рожать меня придётся прямо на старом одеяле для пикника. Так что они просто швырнули его на жёсткую неровную гальку и стали надеяться на лучшее. Что полностью противоречит рекомендациям Национальной службы здравоохранения, особенно пункту под названием «Подходящие места для родов».

Медсёстры не спеленали меня в мягкую больничную простынку и не ворковали надо мной умилённо. Вместо этого меня завернули в сырой худи, и над моей головой пронзительно кричали чайки. А в довершение всего я открыла рот в поисках молока, но вместо него получила солёные брызги. Вот так я впервые попробовала жизнь на вкус:

я полной грудью вдохнула ШТОРМ.

Как считала мама, это и определило мой характер – навсегда.

– В тот миг ты изменилась, – говорила она. – Я своими глазами видела, как шторм охватил тебя внезапно, словно лихорадка. Ты сжала крошечный кулачок и возмущённо закричала прямо в небо, будто соревновалась, кто громче, – и улыбка кораллового цвета мелькала на её губах, словно рыбка, блеснувшая в воде. – Иногда мне кажется, что частичка того шторма так и поселилась внутри тебя.

Затем она неспешно направлялась в кабинет, задержавшись на пути, чтобы приготовить себе сотую чашку кофе за день. И вдруг, когда я уже надеялась, что на этот раз пронесёт, она говорила:

– Кстати, не забудь вынести мусор.

Вот так я и родилась.

А теперь я напомню вам один неизбежный факт, связанный с рождением любого человека. Можно дожить до 101 года, добиться оглушительного успеха, покорить все вершины и обзавестись толпами поклонников, но как бы ты ни жил и чем бы ни занимался, история твоей жизни закончится смертью.

Твоей смертью.

Вот такие пироги. Все человеческие истории заканчиваются более-менее одинаково. На последней странице. Где написано «конец».

Но, поскольку ты уже мёртв, то вряд ли ты узнаешь, чем дело кончилось.

Хотя бывают исключения.

3

Жужжание

В то Рождество – наше последнее Рождество – я сама себя не узнавала. Меня переполняли дикие эмоции, настроение не поддавалось никакому контролю. Я хлопала дверьми и рыдала по самым неподходящим поводам.

– Гормоны, – вздыхая, говорила мама папе, когда думала, что меня нет поблизости.

О гормонах я уже слышала. Правда, плохо представляла себе, на что они похожи, но подозревала, что они плохие. Словно крошечные чёрные монстры с крылышками, которые трепыхаются где-то внутри меня. Как гигантское осиное гнездо, которое мы обнаружили когда-то в стене, в комнате Бёрди.

Вот я и думаю, может, между мной и моими гормонами тоже всего лишь тонкая стенка. И если снять с меня кожу, то глубоко в костях я увижу злобное, пульсирующее гнездо, и все мои слова превратятся в жужжание,

Я часто слышала и другие слова: вспыльчивая, своенравная, капризная, несдержанная, слишком строптивая для одиннадцатилетней. Их писали в моём школьном дневнике. Произносили на родительских собраниях. Говорили в мой адрес так часто, что они крепко засели у меня в голове.

Я ни в коем случае не оправдываюсь сейчас, просто рассказываю. Для полноты картины, так сказать.

Наступил последний день рождественских каникул. Я была в мамином кабинете. Разговаривала по телефону со своей лучшей подругой Айви.

– Придёшь сегодня в «Краболовку»? – спросила она.

«Краболовкой» назывался новый ресторан у пристани. Внутри я ещё не была, но слышала хорошие отзывы. Вся деревня восхищалась их чизкейком с белым шоколадом. Айви говорила, он тает во рту.

Теа Трабвелл тоже так считала.

Теа Трабвелл ходила за нами, как приклеенная, всю четверть. По ней было видно, что она мечтает стать лучшей подругой Айви вместо меня. Казалось, будто я участвую в невидимом соревновании, о котором все молчат, но которое я, очевидно, проигрываю.

Теа была в одной команде скаутов с Айви, а я нет.

Меня выгнали из-за разногласий с лидером скаутов. То есть я называю это разногласиями, а она называет это поджогом. Но я не собиралась устраивать пожар во время ежегодной благотворительной дискотеки скаутов. Во всём виноваты свечки. Бракованные попались, и, как я сказала следователю, не нужно быть специалистом по противопожарной безопасности, чтобы это понять.

У Теи была лошадка.

У Теи были блестящие каштановые волосы, которые не пушились под дождём.

Теа никогда не устраивала поджогов.

Насколько мы знаем.

– Кстати, Теа Трабвелл тоже придёт. Не возражаешь? – спросила Айви.

Конечно, я возражаю.

– Ладно, – сказала я.

Теа Трабвелл притащит всю свою семью, только этого не хватало.

– Наши мамы очень дружат, – сказала Айви. – Они вместе занимаются йогой в ратуше. То есть занимались, пока её не закрыли на ремонт…

– Ясно.

– В общем, увидимся в Ка Эл.

– Где?

Айви рассмеялась.

– Да это мы так называем «Краболовку». Ка Эл.

– А, понятно. Супер. Увидимся в Крабе. Это мы его так называем, я и… э… другие люди.

Я положила телефон и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Затем направилась в гостиную.

По телевизору уже десятый раз показывали «Секретную службу Санта-Клауса». Бёрди собирала свой новый пазл. Мама листала журнал, поглядывая одним глазом на экран. И единственная йога, которой она занималась, – тянулась за бутылкой игристого возле своих ног и подливала вино в чашку со сколом, на которой большими буквами было написано

Папа возился с бумагой и растопкой у камина.

– Мы можем пообедать в «Краболовке»? – спросила я.

– В этом дорогущем месте на пристани? – сказал папа с таким видом, будто я предложила перекусить в крематории. – Наверное. Когда-нибудь.

– Нет, СЕГОДНЯ! Айви идёт со своей семьей, и она пригласила нас. Я сказала, что мы придём.

– Надо было сначала спросить нас, – заметил папа, поджигая скомканную газету на каминной решётке.

– Вот сейчас и спрашиваю.

Мама и папа переглянулись.

В горле сразу запершило. Так ВСЕГДА НАЧИНАЕТСЯ. Внутри рождаются слова, сильные и скользкие. Они так и норовят выпрыгнуть наружу, словно лосось из воды.

– Чудесная мысль, дорогая, – сказала мама, даря надежду и тут же разрушая её. – Но надо было предупредить пораньше. К тому же какой смысл обедать в ресторане, когда у нас холодильник забит едой? Индейка, между прочим, сама себя не съест. В другой раз сходим.

– Но если не хочешь обедать дома, – сказал папа совершенно не в тему, – устроим шикарный обед на лоне природы, в саду. У нас лучший вид во всей деревне, причём совершенно бесплатно – с этим не поспоришь.

Он действительно считал, что в плохую погоду нужно обязательно выйти из дома, и всё будет замечательно. Вот и сейчас он смотрел из окна на моросящий дождь и бурлящее море так, словно это самое красивое, что он когда-либо видел.

Наш дом неспроста называли Домом с видом на море. Трёхсотлетний, маленький рыбацкий коттедж, построенный на вершине холма за Клиффстоунсом, предлагал панорамный вид на – как вы уже догадались – море из каждой задней комнаты. Когда мама и папа купили его, тут не было ни электричества, ни водопровода. Как они частенько напоминали, наш дом стал результатом любви и большого труда. Почти каждый вечер и каждые выходные они ремонтировали его. Папа сидел на крыше в день их свадьбы, а в свой медовый месяц они ставили оконные рамы.

И хотя папа говорил о доме так, будто это лучшее его творение, честно говоря, я сомневаюсь, что это творение можно было назвать завершённым. Дом получился хлипким. И шатким. Мы мёрзли зимой, если заканчивались газ и дрова. Крыша всегда где-то протекала. Чистотой и порядком он тоже не отличался. Как говорили родители Айви, мои мама и папа были «людьми свободного духа». Я, конечно, не знаю, чем занимались люди свободного духа в других местах, но в моём доме они допоздна слушали чудовищную фолк-музыку, водили нас в походы, в лес, без туалета, а работа по дому вызывала у них аллергию.

Кофейные чашки усеивали всю свободную поверхность в мамином кабинете и стояли там неделями, незаметно обрастая неповторимой индивидуальностью, пока маме не приходило в голову поступить с ними самым радикальным образом, а именно отнести на кухню. Стопки бумаг на её письменном столе громоздились такими пластами, что вполне могли вдохновить на археологические раскопки.

Папа был ненамного лучше: он носил одни и те же джинсы, пока они не порвутся, всегда ходил с грязными ногтями, и за ним повсюду тянулся запах масляных красок, терпентина и сигарет-самокруток. И, как вы могли понять по его последнему заявлению, у него были очень странные идеи о том, как нам следует проводить свободное время – уж явно не обедать в «Краболовке». Он был уверен, что, если хочешь заняться чем-то по-настоящему увлекательным, нет ничего лучше, чем порисовать в бурю, родить ребёнка в совершенно непригодном для этого месте или – в крайнем случае – сидеть дома и смотреть в окно.

– Впитываем краски, девочки! – самый популярный лозунг в нашем доме. – Наслаждаемся видами!

Как вы понимаете, это сильно раздражало. Если вас интересует моё мнение, море бывает только трёх цветов: синее, зелёное и серое. Получается, мне постоянно советовали любоваться синяком.

4

Аномальное землетрясение

Я сделала ещё одну попытку попасть в «Краболовку».

– Но я сто лет не видела Айви! – воскликнула я. – Все каникулы! Пожалуйста, давайте сходим. Ну, пожалуйста!

– Увидишься с ней завтра, – сказала мама, – когда начнётся новая четверть.

Я в отчаянии оглядела комнату и заметила над рождественскими открытками на камине разочарованную физиономию. Себя. Глядящую из зеркала.

Мама часто повторяла, что когда-нибудь я научусь любить свою внешность, но ей-то легко говорить. Её подбородок и рот замечательно сочетались друг с другом, и, хотя волосы тоже завивались мелкими кудряшками, как и мои, они никогда не пушились.

Папа советовал мне принять мою уникальность. Звучало неубедительно. Ему-то прекрасно живётся с густыми чёрными бровями, почти сросшимися на переносице, румяными щеками и квадратным волевым подбородком, который затмевал собой всё остальное. В любом случае почти всё своё время он проводил в сарае в саду, да и вообще мог отрастить бороду.

Мне досталась не лучшая генетика, это точно. Бёрди походила на маму, со своими карими глазами и шелковистыми волосами, которые совершенно не выглядели так, будто их случайно ударило током.

Папа зашуршал газетой. Мне попался на глаза заголовок:

АНОМАЛЬНОЕ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ НА БЕ…

Мама отпила из кружки и пошевелила пальцами ног.

– Сегодня особенный день, последний день каникул, да? Все мы вместе, дома, и нам некуда спешить.

– Что тут особенного, если торчишь дома всю неделю? – пробурчала я.

Папа бросил на меня предостерегающий огорчённый взгляд. В нашем доме можно было терять носки и домашнюю работу, даже портфель с учебниками можно было терять как минимум раз в неделю, – не будем называть имён (это я про тебя, Бёрди!), – но ни за что и ни при каких обстоятельствах нельзя было терять самообладания.

«Крики порождают негативную энергию и вредную межличностную токсичность, – говорил папа. – К тому же от них голова болит».

– Френки, – сказал он сейчас строго.

Бёрди поморщилась от беспокойства. Она похлопала по ковру рядом с собой.

– Хочешь собирать пазл вместе со мной? – предложила она. – Смотри, тут подсолнухи!

И она робко улыбнулась.

Мысли в голове вспыхивали и гасли, как гирлянда на ёлке. Вспыхнут.

Погаснут.

Вспыхнут…

Погаснут.

Чем дело кончится, неизвестно.

Может, я сяду к Бёрди. Может, буду собирать пазл. Может, мама права, и сегодняшний день надо посвятить семье и только семье.

Но вдруг я вспомнила, как легко Айви сказала: «Да это мы так называем «Краболовку». Ка Эл».

Она и Теа теперь не разлей вода, они говорят про себя «мы». Ей даже не пришлось называть её имя. Я и Айви тоже когда-то были так близки. Если я пропущу этот обед, может, она меня больше никогда не пригласит? Может, в нашем незримом соревновании Теа Трабвелл вырвется вперёд, к финишной черте?

Я перевела сердитый взгляд на родителей и посмотрела на них с чувством полнейшего бессилия и раздражения. Чего-то они недоговаривают. Дело не в забитом холодильнике. И не в драгоценном семейном общении. Дело в деньгах. Мои кости заныли.

И – у меня было время подумать, так что теперь я совершенно уверена, – именно в тот миг всё пошло наперекосяк.

5

Умирающий вид искусства

По словам его банковского менеджера, папина работа не соответствовала текущим рыночным тенденциям. Или, как говорил сам папа, портреты домашних животных были благородным, непонятым и умирающим видом искусства. Или, как говорила мама, мы были на мели.

Потому что по некой таинственной причине слишком мало жителей нашей деревни – или любой деревни, если на то пошло, – думали, глядя на своих питомцев: «Знаешь, о чём я мечтаю, моя драгоценная морская свинка? Увековечить твой образ на холсте за большие деньги!»

Папа винил Интернет. Всего за 9,99 фунта можно было загрузить фотографию вашего питомца с любого мобильного телефона, даже разбитого, и уже через два дня получить кухонное полотенце, футболку и вдобавок брелок с изображением любимой зверушки. Заплатить за всё это меньше десятки казалось большинству британцев гораздо более выгодной сделкой, чем 275 фунтов, которые брал папа за одну картину. На которую он тратил целый месяц работы, а не два дня.

И он ни за что не соглашался сбавить цену хотя бы до £274,99. Ну что ты будешь делать?!

– Мам? – я посмотрела на неё с мольбой. Мама зарабатывала тем, что подбирала персонал для кейтеринга, поваров и официанток. – Ты же говорила, что декабрь был удачным месяцем!

Но она покачала головой.

– Да, технически так и есть, но мы отложили мои комиссионные на то, без чего нам не выжить, – на еду и отопление…

– Которое всё равно не работает…

– А ну-ка! – сказал папа. – Сбавь тон. Энергетические поля в этой комнате только что скончались. Я нутром чувствую. Это очень печально.

Я закатила глаза так громко, как только могла.

– Это я тоже услышал, – пробурчал папа.

– Пожалуйста, перестаньте, – заныла Бёрди.

– Да уймитесь уже, – сказала мама. – Мой любимый фильм начинается…

– АХ, ПРОСТИТЕ! – рявкнула я. – ПРОСТИТЕ, ЧТО ПОРЧУ ВАМ ЖИЗНЬ СВОИМИ ПРОСЬБАМИ…

– Довольно! – Папа стал размахивать руками, будто отгоняя энергетические поля от источника опасности. – Уходи, Френки, – сказал он, – вернёшься, когда успокоишься.

– Но…

– Сейчас же.

Я сердито глянула на него, поняла, что смысла продолжать разговор нет, и потопала наверх, в свою комнату, а слова боли и отчаяния так и застряли в горле. Что происходит с сильными эмоциями, если тебе не разрешают их чувствовать? Куда они деваются?

Взрослые всегда начеку, правда? С самого нашего рождения они сортируют наши чувства на хорошие и плохие, наводят в них порядок, сминают, придавая им другую форму, если им не нравится, как они выглядят, будто чувства сделаны из пластилина. Детская песенка «Тише, малыш, не плачь» – на самом деле длинная лекция о том, как важно молчать, только положенная на музыку. А когда мы взрослеем, нам то и дело говорят «Не сердись!», «Успокойся!», «Не вешай нос!» и «Ни в коем случае не устраивай пожар в ратуше, даже случайно».