Кладбище самолётов

«Земля», оповещавшая команду в ракете, сейчас вступила в разговор на корабле. Федя доложил:

– Проверка связи есть. Самочувствие у всей команды хорошее. Сердце бьётся нормально.

Объявили готовность к полёту. Пилот корабля начал раздавать поручения Юре и Саше о включении приборов. Уже более новый пульт управления кораблём распластался под руками команды. Никакого кнопочного безумия: три телевизора и стройный ряд кнопок, некоторые из которых, впрочем, не имеют особой необходимости, потому что полностью повторяют функции тачскрина и наземного ЦУПа*. Когда всё было включено и подключено, пилот объявил об этом по связи:

– Исходное положение тумблеров на пульте управления заданное. Давление и пульс в норме, уровень стресса минимален. Перед выездом прошли полный предрейсовый медицинский осмотр, замечаний нет. К вылету готовы».

Юра стал тихим голосом звать капитана, чтобы тот обратил на него внимание. Но Федя отмахивался от него, как от мухи, надоедливо жужжащей практически у самого уха. Только вот муха была полосатой и жалила своим противным голосом, отчего пилот корабля нервно крутанулся к бортовому инженеру, всплеснув руками от негодования, и увидел, как тот, лукаво улыбаясь, аккуратно показывал ему три прихваченные втихаря пачки сигарет. Федя опешил, и из его груди случайно вырвалось осуждающее: «Приехали!».

– Фёдор, всё нормально? – поинтересовалась «Земля».

– Так точно. – капитан вернулся в исходное положение, показывая жестом Юре, что следит за ним, на что тот жестом ответил, что понял, бросив в сторону улыбку. Наконец «Земля» скомандовала:

– Подъём!

Фёдор стал отрывать «Одиссею» от станции. Корабль в отличие от ракеты совсем не свистел, не гудел, более того не дрожал всем своим корпусом.

– Попутного ветра! – произнёс генеральный директор волнительно и от того ещё и шутливо. Пилот привёл корабль в действие, и скорость начала поминутно вдавливать туши всей команды в кресла корабля. Так они, уверенные в себе, положили начало экспедиции "bocetto 01".

Куда? Куда они летели? У неба никогда не виднелось дна. Нырнув с головой, Человек шёл искать Человека. Когда-то, как семена, человечество распространялось солнечным ветром от звезды к звезде. Попав на пригодную для жизни планету, оно пустило корни. На Земле его беспощадно хлестали ветры и бури, топили моря, превращали в пепел жидкие огни, били падающие звёзды. Выдержав само время, потраченное на путешествие из одной системы в другую, не страшилось оно неугодливости природы.

Полёты в космос – это большой риск. Вероятность сойти с ума при виде больших пространств, отсутствия земных условий жизни и людей на протяжении ни одного года и даже ни одного десятилетия увеличивается в разы. Невесомость, радиация, отсутствие кислорода – чуждая среда для организма человека, в которой трудно выжить. Самое большое количество часов на орбите и в космосе в целом пробыл Персиков, но долгое приключение даже у него может вызвать дурную привычку – сумасшествие.

Для верности перед полётом команде предоставили запечатанные конверты. В них находились листы с математической задачей, индивидуальной для каждого. Решать их придётся вдалеке от человеческой цивилизации, когда корабль достигнет орбиты Чёрной дыры и будет готов к финальному манёвру.

Ответ на каждую задачу – это число. При сложении трёх чисел получается единый код. Именно он разблокирует гравитационный модулятор на корпусе «Одиссеи» – устройство, которое создаёт вокруг корабля локальную деформацию пространства-времени, позволяя пересечь горизонт событий без необходимости достигать невозможной сверхсветовой скорости. Модулятор как бы «раздвигает» сингулярность, превращая точку невозврата в горловину кротовой норы.

Если разум космонавтов не пошатнётся в одиночестве космоса, если они сохранят ясность мысли через все 33 года пути, – задача будет решена. Код будет введён. И тогда «Одиссея» шагнёт за черту, где кончается физика и начинается чудо.

За иллюминаторами Земля становилась всё меньше и меньше. Чернота, пронизанная редкими точками далёких галактик, множилась, заполняя всё пространство окон. Громады усталости, накопленные за годы подготовки к полёту, не спешили уходить. Каждый из членов экипажа испытывал на себе столь странный эффект привыкания к работе, когда довольно продолжительное время сложная задача живёт в нас, но после ухода не сразу отпускает мысли. Головой человек осознаёт, что свободу можно седлать, а организм его всё ещё погружен в постоянное напряжение. Тяжелее всех во время тренировок приходилось Юре, потому что экспедиция вынудила стать его космонавтом, когда он всю жизнь был лётчиком истребительной авиации. Как и пилот с инженером-исследователем, он приходил домой, не чуя ног, и валился от усталости. Сил не хватало даже на то, чтобы поесть, но для поддержания организма в тонусе ему всё равно приходилось вставать с кровати, на которую он падал, только оказываясь на пороге дома, и брести на кухню.

Жаловаться на бессонницу никому из команды не приходилось: спали все как убитые. Даже в ночь перед днём полёта сон не будоражили представления о следующем дне. Никакие представления не сравнились бы с действительностью.

Первый год "Одиссеи" напоминал не закончившийся праздник, начатый ещё на Земле. Экипаж учился жить в невесомости, пока не раскрутил центрифугу до искусственной гравитации. Какое-то время все привыкали к глухим ударам ядерных взрывов за кормой, ритмично сотрясавших переборки корабля.

Саша с головой ушла в настройку научного оборудования. Она сутками пропадала в лабораторном отсеке, калибруя спектрографы и гравитационные детекторы, и лишь изредка выходила на связь с бортовым журналом: «Калибровка завершена, датчики работают в штатном режиме».

На Юре было обслуживание реакторов и системы конденсата Бозе-Эйнштейна. Его рабочий день длился по шестнадцать часов: он проверял герметичность камер, следил за охлаждением лазерных установок и часто ругался с автоматикой, которая никак не хотела синхронизировать подачу зарядов с импульсами магнитного поля.

Как-то перед одним из ужинов Саша влетела в столовую со словами:

– Юра, ты снова поставил гидропонику на автопилот? У нас вторая смена помидоров засохла!

Товарищи встретили её сначала удивлёнными глазами, но потом Федя, ухмыляясь, посмотрел в сторону Юры.

– Саш, ну кто же знал, что они так чувствительны к вибрациям от зарядов? Я перенастрою систему, не кипятись, – отмахнулся бортинженер.

Несмотря на подобные стычки, Федя знал, что Юра и Саша быстро найдут общий язык. Помимо распределения вахты, проверки навигационных данных, Федя был связующим звеном между этими двумя. Быстро поев, он садился в угол, делая вид, что читает отчёты, а сам украдкой наблюдал за товарищами, которые шутили над одними и теми же техническими неполадками. Правда, очень быстро замечал, что смотрел лишь на неё.

Смотрел на то, как она поправляет прядь волос…

…как смеётся, запрокинув голову…

…как касается плеча Юры, когда хочет что-то подчеркнуть.

Опуская глаза в отчёты, Федя тяжело вздыхал, стуча ручкой по бумаге.

На третьем году полёта, когда экипаж решил отпраздновать «День Земли», Саша танцевала в центрифуге под старую музыку, которую принесла с собой. Юра кружил её, и она смеялась. Федя стоял в дверях, держа в руках стакан искусственного сока, и не мог оторвать от неё глаз. Когда она случайно пересеклась с ним взглядом, он быстро отвернулся, сделав вид, что проверяет показания датчиков.

– Федя, иди к нам! – крикнул Юра.

– Я... потом. Мне нужно проверить циклограмму ядерных зарядов, – развернулся и ушёл. И не в рубку, а в грузовой отсек, где перебирал контейнеры с запасными частями.

Там капитан сел на полу, закрыв лицо руками. Он ненавидел себя за эти взгляды, потому что был старше и был смешон с этой «детской влюблённостью». Чувства на него обрушились ливнем ещё с той секунды, как он увидел её на тренировке. Она стояла в своём дурацком скафандре, что-то доказывала инструктору, а Федя сразу понял, что инженером-исследователем возьмут её.

Он придумывал себе дежурства, которые не были нужны, лишь бы не сидеть с товарищами в общей гостиной. Он уходил в рубку управления, когда они начинали играть в шахматы, потому что не мог видеть, как она улыбается Юре.

К пятому году Федя научился жить с этой болью. Он выработал ритуалы: вставал на два часа раньше всех, чтобы не встречаться с ней на завтраке; всегда оставлял записи в бортовом журнале, когда остальные спали; делал вид, что увлечён расчётами траектории, хотя реально они были давно рассчитаны.

Ежедневно экипаж занимался двухчасовой тренировкой. Не только потому, что в условиях невесомости снижалась мышечная масса и плотность костей, но и потому, что физическая активность минимизировала риск развития депрессии. Правда, даже так монотонность в жизни приводила к зелёной тоске. Мысли об одиночестве, об изолированности вводили в состояние апатии. Избегая молчания, каждый в команде начал не нарочно озвучивать свои действия, свои планы. Не для других, а просто для самого себя.

Новые встречи и знакомства им заменили книги, которых, к счастью, было много. Каждый раз, заканчивая читать какой-либо текст, неважно научный или художественный, интересный или нет, члены экипажа сообщали друг другу о том, какую прочли книгу. Не стоило, конечно, считать это за рекомендацию, даже если книга была захватывающая, потому что они условились на молчании о своём мнение ровно до тех пор, пока другие два участника экспедиции не прочтут эту книгу. Заведомо известный сюжет мог привести к нежеланию читать тот или иной текст, что говорило о свободных минутах наедине с собой, которых стоило избегать, чтобы не закопаться в размышлениях. Оттого самой, наверное, сложной внештатной ситуацией случилось быть четырёхдневной поломки связи. Тяжело было слышать, как с ними связывается Земля, но при этом не иметь возможности дать ответа, даже самого односложного. Благо, Феде и Юре привести в работу радиоаппаратуру получилось без особых проблем. Во время ремонта инженеру (и иногда Саше) приходилось слышать, как капитан читал себе под нос отрывки из какого-то стихотворения. Как догадался Юра (и весьма верно догадался), Федя начал учить стихи. Долго он не мог запомнить ритма стиха, только отдельные слова. Строчки явно не были отрывками тех отрывков, запомнившихся ещё со школьных времён и валяющихся в ящике памяти со всякою безделицей. Только однажды, когда он менялся с капитаном ночью для дозора, на кровати заметил сборник стихов Рождественского с закладкой на одной из страниц и, наконец, узнал, что бормотания капитана оказались прекрасными "Мгновениями".

Связываясь с Землёй, Федя стал находить свои действия просто смешными, потому что возникало чувство, будто мертвец обращается к людям, покамест остающимся в живых. Капитан замечал, что человек, которому докладывали о состоянии как корабля, так и команды, уже не раз менялся. В этом не было ничего странного. Через сто лет космос никуда не денется, следовательно, и те, кто занимается его изучением – тоже. Но как страшен этот ужасный, вселяющий ужас поток времени! Там тоже были мертвецы!

Всё также Федя любил «Одиссею» и «сдувал с неё пылинки». Он не страдал из-за одиночества. Всё уже предопределено – ничего не попишешь. Но, когда мыслям всё-таки удавалось найти ход в душе Феди, он невольно сравнивал себя с незрячими людьми. По его мнению, причина, которая держала всех земных страдальцев, что испытали на своём веку боль от потери и утрат, – это желание видеть белый свет. Когда же человек слеп, мир перестаёт существовать, и причин прозябать на берегу Вселенной вовсе не остаётся. Невидящие меньше всех держаться за свою жизнь, потому что не созерцают жизненному круговороту. А Федя взглянул в самую суть положения дел и осудил себя до последнего своего вздоха на вечную темноту и холод.

К чему люди до последнего влачат на своих плечах бремя жизни, когда легче было бы сбросить всё и спокойно уснуть? Команда добровольно вышла на безлюдную и суицидную тропу космоса. К чему? Не они первые, не они последние способны заняться такой ерундой, как самоубийство. Странная штука понимать абсурдность принятых решений не сразу, а через время. Не только он, Федя, но и Юра с Сашей дали своё согласие на полёт по неизвестной причине.

Бортинженер никогда много не рассказывал о себе, а всё больше говорил об отстранённых вещах, не имеющих к нему никакого отношения. Эти белые пятна, правда, никак не мешали Феде считать бортинженера другом. Капитан без проблем видел его хорошие качества, о которых, впрочем, знал только сам Юра. Наверное, даже бортинженер заметил, что Федя понял его взгляд на мир, его странности и даже принял их. Лишь капитан мог использовать его дурость во благо, оттого Юра подчинялся его требованиям беспрекословно, так как был уверен в том, что Федя не мог посоветовать плохого. В общем сказать, друг к другу Юра с Федей испытывали большое уважение.

Но Юра скучал без людского общества. Именно в том проявлении, когда мимо глаз проносятся тысячи разных лиц. С точки зрения смертности, социальная изоляция подобна выкуриванию 15 сигарет в день. И теперь не курение убивало Юру, потому что три пачки сигарет он умело растягивал на целую жизнь. Настолько любил он этот яд, что даже придумал себе один день в году для выкуривания трубочки с табаком. Он ждал этого дня с огромным нетерпением, и никогда не позволял себе сделать это раньше, чем положено. Его выдержке стоило позавидовать, хотя многие назвали бы его психом или ещё кем похуже.

Примерно на восьмой год у Юры случился нервный срыв. Он пытался перепрограммировать навигационный компьютер, чтобы тот «показывал Землю», хотя это было невозможно: они улетели слишком далеко. Феде пришлось силой оттаскивать его от панели, пока тот вырывался и кричал:

– Пусти! Пусти, слышишь?! Мне нужно её увидеть!

Молча Федя взял его в объятия, похлопав по плечу. Сжимая в руках комбинезон капитана, Юра порывисто дышал. Перед носом, словно пылая огнём, оказались вышитые на одежде слова: "Поехали". Бортинженер затих.

Через время затихло и радио. Одиссейцы знали, что так должно быть, но тишина в эфире оказалась тяжелее, чем любая катастрофа.

На двенадцатом году один из защитных экранов дал микротрещину от небольшого метеорита. Их облучило дозой, которая в земных условиях считается смертельной, но в космосе – «терпимой». Им пришлось заваривать экран в открытом пространстве. Они сделали это за 4 часа, но после Саша потеряла сознание от перегрузки и стресса. Её откачивали двое суток. Всё это время Федя не спал. Он сидел рядом с ней. Юра стоял у входа, сложив руки, и смотрел на спину капитана. А потом, морщась, качал головой и уходил, в мыслях добавляя их реплики, которым, видимо, никогда не суждено было прозвучать: "Прости, что я не сказал тебе на Земле. – Прости, что я не спросила тебя об этом раньше."

Когда Саша очнулась, первое, что она увидела – это осунувшееся лицо Феди, его покрасневшие глаза. Едва шевельнувшись, она тихим голосом произнесла:

– Выглядишь хуже меня. Шёл бы ты спать...

Впервые за много дней Федя улыбнулся и ответил:

– Вообще-то я должен доставить нас всех к Чёрной дыре целыми и невредимыми.

Она не поняла, что скрывалось за его словами, подумала, что это просто долг. А он знал, что это не долг. Это была его личная, выстраданная, никем не разделённая любовь, которую он нёс в себе, как ядерные заряды, готовые взорваться, но он запрещал себе даже думать об этом.

Федя посмотрел на сухую женскую руку, свисавшую с края постели, сияющую не белизной, а одним лишь обручальным кольцом. Юра вернулся с водой, и капитан обернулся к нему. На смоляных волосах бортинженера в области висков Федя заметил седину. Вот и наступил момент в жизни каждого из троих на "Одиссее", когда многое заключалось в воспоминаниях. Под слоем припорошённого временем снега Саша и Юра раскапывали голубые небеса, не таявшие в глазах капитана. Они переглядывались, стараясь быть объективными во взгляде, говорящем об оставшимся за застенками понимании, что капитан от них как был, так и остался далеко. В его глазах оживали люди из воспоминаний, люди, которых уже не было в живых.

За тридцать лет эксплуатации кислородные фильтры износились. Экипажу пришлось разобрать половину грузового отсека, чтобы пересобрать из резервных частей. Это заняло полгода. Они работали сутками, почти не разговаривая, но когда кислород восстановился, они впервые за 15 лет позволили себе алкоголь (сок, забродивший в бочке из-под гидропоники).

Юра тогда отошёл, придумав себе дело, чтобы оставить капитана и инженера-исследователя наедине. Его долго не было, а разговор что-то как-то не клеился.

– Федя, – обратилась задумчиво Саша, крутя между пальцев кольцо, – Ты веришь, что нас кто-нибудь вспомнит?

Не ожидав от женщины такого вопроса, Федя вскинул брови, но ответил довольно быстро:

– Вспомнят. Правда, для них мы уже легенда. А легенды, знаешь, живут дольше людей.

– Я бы хотела, чтобы меня вспоминали не как героя, а как ту, которая просто хотела узнать, что там, за горизонтом, – прошептала она.

Вдруг в дверях появился Юра.

– Вам постелить в моём отсеке? – спросил он.

– А ты что, уже спать ложишься? – поинтересовался Федя.

– Нет, постель меняю.

Раньше они трое спали порознь, но потом, чтобы слышать дыхание друг друга, начали спать вместе. Это стало единственным доказательством, что они ещё люди.

– Ску-у-чно, – протянул Юра, когда сел рядом с ними и прокрутился в кресле с напитком.

– И что прикажешь делать? – поинтересовался ради шутки Федя.

– Если бы я сам знал. Когда каждый день становится копией предыдущего, жизнь превращается в сплошной «день сурка». Скука сменяется апатией, и в какой-то момент ты ловишь себя на мысли, что время просто утекает сквозь пальцы, пока ты следуешь расписанию. Жаль немного, что жизнь заканчивается. Ещё столько всего хочется попробовать.

– Интересно, как там сейчас на Земле? – мечтательно расплылась в улыбке Саша, а потом ей вдруг словно осенило, – Юра, ты помнишь, как мы встретились на МКС? Ты тогда уронил гаечный ключ в шлюз, и я тебя чуть не убила.

– А я запомнил, как ты потом этот ключ поймала в открытом космосе. Ты улыбалась. Ты улыбалась даже в скафандре.

Федя, сидевший в кресле командира, слушал их и думал о том, что за 30 лет он так и не научился выражать свои чувства словами. Какое-то неясное смятение уже давно прослеживалось в их разговорах, ставших до такой степени короткими, что сердце замирало. Всё это значило одно: они понимали друг друга. Понимали, что грандиозный конец их жизней слишком печален, понимали глубокое чувство, которое носили в себе. К счастью или нет, но долгие годы, которые они разделили между собой наполнились забвением.

Перед сном, глядя в железный, трубчатый потолок, мысленно Федя, Юра и Саша произнесли «спасибо» за то, что они ещё живы, а также попросили сил и помощи, чтобы преодолеть следующий скучный день. Вряд ли в тот момент их мысли были направлены к Богу, потому что благодарность можно испытывать и без веры в него.

Бесконечные дни тянулись так долго, что у экипажа окончательно сбился режим дня: спать случалось гораздо больше и дольше, потому что время стало чересчур эфемерно восприниматься. Оставшиеся пару лет на пути к чёрной дыре были самыми ясными, так как постепенно к ним приходило приятное чувство облегчения от того, что совсем скоро наступит конец; больше не придётся мучиться от ожидания.

Настало время вскрывать конверты.

«Одиссея» вошла в зону действия чёрной дыры, когда свет начал искривляться и пространство вокруг корабля потекло, как расплавленное стекло, они сели в круг. Юра начал решать свою задачу – это была квантовая головоломка, где нужно было вычислить вероятность туннелирования частицы через потенциальный барьер. Саше попалась астрофизическая задача по орбитам звёзд вблизи фотонной сферы. Федя же получил навигационную задачу, связанную с искривлением пространства в пятимерной проекции.

Они решали молча, не глядя друг на друга. Слышен был только скрип карандашей по бумаге и тихое гудение реакторов.

Через несколько часов Чантурия поднял глаза:

– У меня получилось число 37. А у вас?

– У меня – 42, – сказала Мадиева.

– У меня – 25, – тихо произнёс Персиков.

Они посмотрели на сумму. То самое число. Период вспышек. Жертвенный цикл звезды, которая каждые 104 дня отдавала себя чёрной дыре.

Они ввели код. Затворка разблокировалась. Модулятор кротовой норы загудел, вибрация прошла по всему корпусу «Одиссеи». Экипаж всё сильнее стал замечать, как Чёрная дыра меняла вид окружающего пространства. Цвета объектов сменились из-за того, что свет терял энергию при движении в сильном гравитационном поле. Чем ближе они становились к Чёрной дыре, тем больше свет смещался в красную сторону спектра, изгибаясь под воздействием гравитации.

Команда весьма логично предположила: с какой бы стороны они не подлетели, всегда выходил бы перед. Именно с такой точки зрения им стало видно свет вокруг Чёрной дыры, то есть фотонную сферу – область, в которой свет орбитирует вокруг Чёрной дыры. Внутри неё виднелась темнота, которая является горизонтом событий. Вне его начиналось искаженное изображение звёзд и галактик.

Если бы члены экспедиции могли посмотреть в этот момент на Чёрную дыру сбоку, то заметили бы, как она вытянула изображение объектов, которые находятся позади, потому что гравитация чёрной дыры неодинакова в разных точках пространства. Её стоит воспринимать, как кривое зеркало: чем ближе к центру Чёрной дыры, тем сильнее гравитация. Если бы члены экспедиции могли посмотреть на Чёрную дыру сзади, то увидели бы свои затылки, потому что свет от их голов также изгибается под воздействием гравитации Чёрной дыры и возвращается к ним же. Словно они смотрели бы в зеркало, которое находится за их головами.

Наконец вся команда почувствовала разницу во времени и силе гравитации между разными частями "Одиссеи" и собственного тела. Тяготение, оказываемое на ноги, многократно превышало тяготение, действующее на голову. Гравитация усилилась, и время замедлилось. Юра взглянул на часы на запястье. Они шли привычно, отмеряя секунду за секундой. Но он знал: если бы он мог сейчас взглянуть на часы, оставшиеся на Земле, те бешено крутили бы стрелки. Их собственное время текло для них неизменно, а внешний мир – ускорялся. У горизонта событий, где гравитация искажает самый ход мироздания, их минута стала вечностью для тех, кто остался дома. И в этой тишине, когда каждая секунда казалась последней, они чувствовали, как сама реальность застывает вокруг них, словно время устало бежать. Последним, что увидела команда перед падением в горизонт событий, стал искажённый свет звёзд: он сжимался в ослепительно-белую точку, которая на миг вспыхнула синевой и погасла.

«Одиссея» пересекла горизонт событий, однако на радарах Земли, пристально следивших за экспедицией, точка корабля осталась до конца дней стоять на одном месте. Последний сигнал, поступивший с "Одиссеи", вошёл в историю человечества, как слова шагнувших в неизвестность во Имя Родины. Теперь слова эти можно встретить лишь в онлайн-сборниках «Пространство-время. От телескопа до марсохода», печатающихся бездушной рукой «в стол».