- -
- 100%
- +
– Н-н-нет.
Сашка посмотрел на горстку таблеток в своей ладони, не зная, что с ними делать.
– Я не про наркотик, – уголки её губ чуть приподнялись в робкой застенчивой улыбке. – Я про вечеринку. Тебе здесь нравится? – и, не дожидаясь его ответа, предложила. – Давай уйдём отсюда.
***
– Сань, ну ты чего? – Марк стоял в дверях и растерянно улыбался. – Там все наши давно собрались, одного тебя нет. Змея два раза уже спрашивала. Ты чего здесь застрял, а?
– Я? – Сашка встрепенулся. – Я так… сейчас приду.
Он неопределённо махнул рукой, давая Марку понять, что тот пусть идёт, а он сейчас, вот только соберётся, да.
Марк пожал плечами, но сделал вид, что понял, и скрылся за дверью. Сашка тоже поднялся. Его затворническое сидение всё равно ничего не решит. Так или иначе ему придётся выйти, дойти до классов, получить соответствующие указания от Зои Ивановны и войти в нужную аудиторию. Слишком низко его не сошлют, конечно, так… куда-нибудь в энергетический комплекс или инженером в машиностроительный, и это всё же лучше, чем ничего.
Сашка открыл дверь комнаты и вышел вслед за Марком.
В школьных коридорах, несмотря на увещевания учителей и их тщетные призывы к порядку, было шумно. Своих – Марка, Нику, братьев Фоменко и Веру с её неразлучной тенью Олечкой – Сашка нашёл у двести двенадцатого кабинета.
– Сашка! – Ника бросилась ему на шею. – Ну ты вообще! Мы здесь с ума уже сходим, а ты!
– Погоди, – Сашка мягко отстранил Нику и поглядел на остальных. – Змея где?
Все знали, что в день собеседования нужно сначала подойти к Зое Ивановне, отметиться и получить от неё бланк с проставленными именем, фамилией и номером кабинета (одного или нескольких), где, собственно, их и ждало уже такое близкое будущее.
– Только что здесь пробегала, минуты две назад, и, кажись, туда, – Леня Фоменко мотнул головой влево.
Уйти Сашка не успел – его остановил насмешливый голос Веры.
– Что, Сашенька, со страха трясёшься, да?
Сашка обернулся. В сощуренных глазах Веры колыхалось презренье.
– Десять лет Змее задницу лизал, а тут такой облом, да, Сашенька?
Вера смотрела на Сашку прямо, чуть выпятив нижнюю губу. Из всей их компании она была единственной, кто его даже не недолюбливал, а откровенно не выносил. Она не просто подозревала, что он время от времени выполняет для Зои Ивановны разного рода поручения (Сашка предпочитал называть это «поручениями»), она знала это. Знала, но по каким-то своим соображениям предпочитала молчать, ограничиваясь шпильками и ядовитыми замечаниями в его адрес. Вот как сейчас.
Сашка почувствовал, как в груди поднимается раздражение. Что она понимает? Что она вообще может понимать? Звёздная девочка: дед-генерал, всю жизнь в Совете, отец – начальник снабжения, мать и бабка – обе в департаменте образования не последние люди, перед Верой красная ковровая дорожка с рождения до смерти выстлана. Он инстинктивно сделал шаг навстречу.
– Верка! Ну ты совсем рехнулась, да?
Между ним и Верой оказалась Ника, растрёпанные волосы непослушными рыжими спиральками разлетелись в разные стороны.
– Да ладно тебе, – Вера фыркнула. – Расслабься и не маши тут крыльями, как курица над цыплёнком. И Сашенька твой пусть выдохнет. На!
Вера сунула прямо под нос Сашке бланк.
– Я твой бланк у Змеи забрала. Вместе со своим. Нам обоим в четыреста пятнадцатый.
Сашка замер, не в силах поверить в услышанное. В четыреста пятнадцатом кабинете проходило собеседование в административное управление Башни. Значит, Змея… значит, всё-таки она отдала его досье… туда… в управление. Сашка сглотнул.
– Сашка! Сашка!
Он стоял и ничего не слышал. Рядом весело хохотала Ника, дёргая его за рукав. Марк что-то говорил, хлопая Сашку по плечу. По лицам Фоменок растеклись глупые и добрые улыбки. Даже Вера уже не выглядела такой насмешливой. Что до Оленьки, так та и вообще светилась радостью.
***
Человек, который проводил собеседование в четыреста пятнадцатом, был какой-то тусклый. Не серый, не неприметный, нет, а вот именно – тусклый. Другого слова Сашке было трудно подобрать.
– Александр Поляков? – тусклый протянул Сашке руку и как-то вымученно улыбнулся.
Сашка кивнул и пожал ладонь, вялую и тёплую.
– Антон Сергеевич Кравец, – представился тусклый и сделал Сашке знак садиться.
Стул был маленьким и неудобным. Четыреста пятнадцатый кабинет был оборудован под начальные классы, и со стен на Сашку взирали алфавит, таблица умножения и правила личной гигиены. Непонятно, по каким критериям кабинеты вообще отбирались для собеседования.
«О чём ты думаешь, идиот?» – одёрнул себя Сашка и постарался сесть поровней.
– Так-так-так, – Кравец постучал пальцами по столу и вопросительно посмотрел на Сашку.
Тот опять мысленно дёрнулся. Чего тусклый от него хочет?
– Шура, значит. У меня вот сына тоже Шуриком зовут, смышлёный пацан растет. Да… Вы, кстати, не против, чтобы я вас Шурой называл?
Сашка кивнул и выдавил из себя улыбку.
– Ну и славненько, ну и славненько… – замурлыкал себя под нос Антон Сергеевич и принялся листать досье. Сашка терпеливо ждал.
Разумеется, странно было бы предполагать, что с его досье не ознакомились заранее. Со стороны Антона Сергеевича это был фарс, игра, как и это нелепое, ниоткуда взявшееся имя «Шура». Но Сашка включился в игру и почтительно застыл на своём неудобном маленьком стульчике.
– А отметки ваши, Шура, впечатляют. И по точным наукам, и по гуманитарным. И… – Кравец оторвал взгляд от созерцания Сашкиного досье. – Я смотрю, вы ещё и староста.
– Да, с пятого класса.
– Такие люди, как вы – молодые, умные, талантливые – очень нужны нашему обществу. И особенно среди управленцев.
– Я, – Сашка замер на полуслове. – Я… я готов.
– Ну, конечно, вы готовы, – рассмеялся Антон Сергеевич. – Мы даже не сомневаемся, что вы готовы. Вот только…
Тусклый снова придвинул к себе Сашкино досье, задумчиво положил руки на папку и принялся разглядывать свои розовые ухоженные ногти. Сашка замер.
– Только вот это происшествие… с лодкой.
Антон Сергеевич внимательно посмотрел на Сашку. Что-то такое мелькнуло в его глазах, хищное, нехорошее.
– Я, – забормотал Сашка. – Я сожалею.
– Ну-ну, – тусклый поднялся со своего места, аккуратно обошёл письменный стол, встал рядом с Сашкой и по-отечески положил руку ему на плечо.
– Разве я не понимаю, – сказал вкрадчиво. – Разве я не понимаю. Дело молодое, удаль свою перед девочками показать захотели, так?
Сашка снова кивнул.
– А девчонки-то какие, а? – заговорщически подмигнул тусклый. – Одна Ника Савельева чего стоит, ну? Звезда! Да я б сам, будь помоложе…
Кравец фальшиво рассмеялся. Сашка заставил себя улыбнуться. Он всё ещё не понимал, куда тот клонит.
– Вы ведь с ней дружите?
– Да, – выдавил из себя Сашка.
– Это хорошо, хорошо…
Тусклый снова вернулся на своё место. Уставился, не мигая, на Сашку.
– Шура, я ведь вас хорошо понимаю. Как мужчина мужчину понимаю, но дисциплинарное нарушение есть дисциплинарное нарушение. В управлении с этим строго.
Сашка опустил голову.
– Обидно, да? Столько лет учиться, стремиться, принципами своими где-то поступаться, жилы рвать ради своей мечты, а из-за какого-то дурацкого случая, всё коту под хвост. А ведь кому-то такое запросто с рук сходит. Кому-то, но не нам.
Это неожиданное «нам» резануло слух. Сашка вскинул голову. Его удивление не осталось незамеченным для Антона Сергеевича.
– Я ведь тоже, Шура, как и вы, из низов. Знаю, каково это. Вы с какого этажа?
– С шестьдесят пятого.
– А я с семьдесят первого. Родители всю жизнь мусор сортировали. Брат в артели работает, бригадиром, правда. А я вот лет с пяти знал, что надо подниматься. На всё был готов. А вы, Шура, на что вы готовы ради работы в администрации?
– Да на всё! – не задумываясь, выпалил Сашка.
Антон Сергеевич чуть склонил голову и пристально посмотрел на него.
– Ну а к примеру попросим мы вас докладывать, что происходит, скажем, в доме Савельевых. А, Шура?
– Я не доносчик! – вспыхнул Сашка.
– Конечно, не доносчик, – легко согласился Антон Сергеевич. Он поднялся, улыбнулся и протянул Сашке руку. – Ну, не смею вас больше задерживать. Приятно было побеседовать.
Сашка медленно встал, всё ещё не в силах поверить в услышанное.
– А ваше досье и характеристику я передам в инженерный сектор. Думаю, это очень достойное назначение. Вы, Шура, умный, успеваемость у вас высокая, и, если я не ошибаюсь, инженерный сектор вы указали в анкете вторым из приоритетных для вас направлений. И опять же с девочкой своей будете вместе учиться, ведь Ника, наверняка, пойдёт по стопам своего отца.
И он снова улыбнулся.
– Мне очень жаль, Шура, если бы не это недоразумение.
Антон Сергеевич снова, будто невзначай, открыл папку.
– Зоя Ивановна до чего скрупулёзная и дотошная дама, я и сам у неё в своё время учился. Собирает в ученические досье все факты, даже, казалось бы, самые незначительные. Очень, это, знаете ли, помогает тем, кто собеседование проводит. Вот ведь, я смотрю, тест у вас по обществоведению за восьмой класс – сто баллов, грамота похвальная за работу с младшими классами, а это за что? – Антон Сергеевич извлёк из папки листок. – Благодарность от школьного музея. О! А тут у нас что такое?
Сашка следил, как заворожённый, за ловкими пальцами Кравца.
– Ну-ка, ну-ка. Ого, докладная записка, посмотрим, посмотрим. Котовой З.И. от Полякова Александра.
Сашка узнал записку. Он сам писал её Змее, только вот не предполагал, что она приложит к досье и это тоже.
– Интересный документ, – по лицу Антона Сергеевича поползла нехорошая улыбка. – Вот, я смотрю, вы тут Зою Ивановну информируете, что на одной из вечеринок учащиеся употребляли наркотики. Ваше рвение похвально, Шура. Наркотики – это очень серьёзно. Это такое зло, что, если с ним не бороться, оно везде пролезет.
Антон Сергеевич укоризненно покачал головой.
– Вы – молодец, Шура, что заявляете об этом честно и открыто, не стесняясь называть фамилии виновных: Васнецов Степан, Эмма Вальберг, Роман Шустов, Ника Савельева…
В голове у Сашки шумело. Этот шум, нахлынувший словно ниоткуда, глушил слова собеседника. Сашка смотрел, как беззвучно шевелятся губы Антона Сергеевича, и ещё до конца не понимал, но чувствовал, что ловушка вот-вот захлопнется.
– …думаю, в инженерном секторе тоже оценят этот факт по достоинству. Не знаю, правда, как на это отреагирует Павел Григорьевич Савельев, узнав, что его дочь употребляет наркотики. Но вам, я думаю, он обязательно скажет спасибо. Даже не сомневаюсь.
Антон Сергеевич с интересом посмотрел на Сашку. Сашка понимал, что от него ждут какой-то реакции, понимал, но не находил слова.
– Антон Сергеевич…
– Да, Шура?
– А если… если я соглашусь… ну на…
Сашка умоляюще посмотрел на Антона Сергеевича, надеясь, что он придёт ему на помощь. Но тот молчал и улыбался.
– Если я соглашусь докладывать про Савельевых, – выдохнул Сашка.
Улыбка на губах Антона Сергеевича погасла. Его лицо неожиданно стало жёстким, по-лисьи острым.
– Отлично, Шура. Просто отлично. По рукам тогда. Работать будете в моей команде. А это, – Антон Сергеевич повертел в руках злополучную записку. – А это будет храниться у меня.
Сашка почувствовал, как на шее медленно затягивается удавка.
– И вот ещё, Шура, – видя, что Сашка уже собрался идти, Кравец остановил его жестом. – Вы на выходные наверняка собирались вниз, к родителям. Так?
Сашка кивнул.
– Повремените пока, Шура. Повремените.
– Это… совет? – сглотнул Сашка.
Антон Сергеевич весело расхохотался.
– Что вы, Шура, бог с вами, – и неожиданно жёстко добавил. – Это приказ.
Глава 8. Кир
– Куда собрался?
Отец схватил Кира за руку.
– Я к Вовке!
– Подождёт твой Вовка, никуда не денется.
Утро субботнего дня не задалось с самого начала. Отец выглядел суровее, чем обычно, смотрел на Кира насуплено. Кирилл принялся быстро перебирать в памяти события – в чём он мог провиниться? Неужели Колобок опять настучал?
– Сядь, – приказал отец. – Сейчас мы с матерью соберёмся, в столовую все вместе пойдём.
– Ну ты чего? Я тебе маленький что ли за ручку с вами в столовку ходить? – возмутился Кир и, повернувшись, обратился к матери. – Мам, скажи ему.
Мать, которая обычно поддерживала его в таких ситуациях, на этот раз приняла сторону отца:
– Послушай папу, Кирилл.
– Ну вы… – по лицу Кира поползла кривая ухмылка. Он хотел ещё немного поспорить, отвоёвывая себе право на самостоятельность, но, наткнувшись на молчаливый взгляд отца, осёкся. Понял: сегодня спорить бессмысленно.
В столовой народу в этот час было много. Кир пытался, насколько мог, держаться особняком от родителей, но тут, делай-не делай вид, что ты не с ними, всё одно – бесполезно. К тому же мать постоянно дёргала:
– Кирюша, ты кашу или запеканку будешь? Кирюша, хлебушек тебе взять?
Кириллу оставалось только молиться, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из своих приятелей или того хуже – на недругов.
Взяв завтрак, они уселись в центре зала. Отец словно нарочно выбрал место, чтобы быть у всех на виду.
Кир быстро застучал ложкой, чтобы поскорее уже проглотить размазанную по тарелке кашу и слинять. Отец, угадав его намерения, коротко усмехнулся:
– Не торопись. Всё равно нас ещё ждать будешь, – и как будто нарочно медленно разломил кусок хлеба, отложил часть в сторону, взял ложку и принялся неторопливо есть.
– Ты чего издеваешься? Если собрался пропесочить меня, то давай – песочь.
– А есть за что? – отец прищурился.
– Да ты найдёшь, – буркнул Кир себе под нос.
– Ваня, скажи уже ему, – мать повернулась к отцу. – Чего ребёнка мучаешь?
– Ребёнка? Этот ребёнок уже нас перерос, а ты с ним всё тетешкаешься. До скольки лет колыхать-то его будешь?
Родители заспорили. Кир вздохнул и отвернулся. Мать всегда была на его стороне, и, хотя её забота подчас здорово доставала, но, если б она не вступалась за него перед отцом, жизнь Кирилла стала бы совсем невыносимой. И всё же, Кир не любил, когда они ругались.
– Ну вот что, ребёнок, – отец насмешливо посмотрел на него. – Утром по громкой связи оповестили, что никто не должен покидать уровень. Матюгальник орал здорово, но у тебя же сон как у младенца.
Кир пропустил мимо ушей язвительную колкость отца.
– Чего это?
– Не сказали. Наверно, из-за гриппа. Может, на карантине подержат недельку-другую.
– А работать как? – удивился Кир.
– Никак. Будешь отдыхать.
– Круто!
– Господи, ну что ж ты за дурак-то какой растёшь, – устало покачал головой отец. – И в кого только?
***
Кирилл не знал, как отнестись в этим внезапно образовавшимся каникулам. С одной стороны, было здорово побездельничать недели две, не видеть толстого Колобка, грядки эти осточертевшие, а, с другой стороны, это же с этажа никуда не выбраться – сиди, как пень, у родителей под носом. Даже до Веселова, который жил двумя этажами ниже, и то не добежишь. Хорошо ещё хоть Вовка Андрейченко с ним на одном уровне.
Но пока его к Вовке не отпускали. Отец не объяснял, почему, просто не отпускал и всё, и Кирилл маялся от безделья, слоняясь из угла в угол. Сам отец куда-то ушёл, но ему строго-настрого велел оставаться дома с матерью.
– Мам, – несколько раз принимался уговаривать мать Кир. – Ну, мам, я только до Вовки добегу, туда и обратно.
– Нет. Отец сказал, будь дома, значит будь дома.
Она заметно нервничала. Несколько раз выходила в общий коридор, Кир слышал, как она говорила о чём-то с соседкой.
Отец вернулся часа через два.
– Ну чего, Вань? Что мужики говорят?
– Да никто ничего толком не знает, – махнул рукой отец. – Одни говорят одно, другие – другое.
– А Егор Саныч?
– Запропастился куда-то. Мы с Караваевым весь этаж прочесали – нет нигде. Как сквозь землю провалился.
У Егор Саныча, их участкового врача, наверняка, были ответы насчёт карантина. Должны были быть. Вот только где он?
– Ладно, Вань, – мать погладила отца по руке. – Потом ещё сбегаете поищите его. Должен появиться, и тогда…
Что «и тогда» мать не договорила: опять включилась система оповещения, и спокойный женский голос произнёс:
– Внимание! Уважаемые жители шестьдесят пятого уровня, прослушайте важное сообщение!
Кир замер. Системой оповещения на этажах власти пользовались регулярно – это было удобно, действенно, и к такому способу сообщения новостей и распоряжений все давно привыкли. Но сегодня, видимо, сказалась общая тревожность, туманная неизвестность, которой был окутан весь этаж, и люди высыпали из своих отсеков, хотя в этом и не было никакой необходимости – голос из матюгальника, как называл систему отец, одинаково хорошо был слышен и в коридорах, и в квартирах.
Кирилл вертел головой, натыкался на взгляды соседей – пугливые, недоумевающие или заинтересованные. Мать крепко вцепилась в Кира, словно, ему было пять лет, и он мог легко потеряться в толпе. В другой раз Кир возмутился, вырвался бы, но сейчас он просто стоял, положив свою руку на материнскую и осторожно и бессознательно сжимал её сухую ладонь, чувствуя пальцами прохладную, шершавую, уже начавшую стареть кожу.
– Сейчас будет зачитан список фамилий в алфавитном порядке с указанием номера жилого отсека и выполняемых обязанностей. Те, чьи фамилии будут названы, должны подойти к восточному грузовому лифту в указанное время. При себе иметь смену белья и гигиенические принадлежности. Время будет названо отдельно. Уважаемые жители Башни, просьба сохранять спокойствие. Нарушители будут привлечены к административной ответственности. Список зачитывается три раза. Внимание! Внимание!
Кир вдруг отчаянно захотел, чтобы их фамилии не оказалось в этом чёртовом списке. Хоть бы их там не было. Хоть бы не было. Хоть бы…
***
К восточному грузовому лифту они подошли с последней группой: Шороховы оказались в самом конце алфавитного списка. Невысокий кряжистый охранник раздавал каждому какие-то пакеты.
– Это что? – отец Кира показал головой на пакет.
– Сухпай. Следующий!
– Погоди! Для чего это? Куда нас повезут?
Наверно, первый раз в жизни Кирилл услышал, как голос отца дрогнул.
– Всё там, папаша, скажут. Не волнуйтесь.
– Выходим, не торопясь, никого не задерживаем. Не толкаемся, – скомандовал один их охранников, когда двери лифта наконец-то открылись. Охранников по традиции было двое – эта братия в Башне всегда ходила парами.
Люди начали выходить, и, хотя был приказ не торопиться, они всё равно отчего-то спешили, неловко суетились, озираясь по сторонам и прижимая к груди выданные пакеты и свои вещи – те, что было велено взять с собой. Кир двигался в этой живой, колыхающейся в разные стороны толпе, пытаясь приноровить шаг к всеобщему движению, но то и дело спотыкался. И ему уже почти удалось поймать этот неровный стихийный ритм, стать его частью, как вдруг невысокая женщина, с тонкими волосами мышиного цвета и невыразительным блёклым лицом, резко остановилась, сбивая общий, уже почти отлаженный ход, и тоненько закричала:
– Это что же за произвол! Власть нас за людей не считает! Это…
Она вдруг странно ойкнула и стала медленно оседать на пол прямо перед Киром. Он не сразу понял, в чём дело, и только увидев, как один из охранников, тот, что стоял ближе, лениво убирает за пояс шокер, замер от внезапно осенившей его догадки.
– Давай-ка, парень, оттащи её в сторону, – приказал охранник Киру.
– А…
– Через пару минут очнётся. Будет как огурчик, —охранник хохотнул и отвернулся.
Кирилл нагнулся, попытался приподнять женщину – она показалась ему тяжёлой, несмотря на маленький рост и бросающуюся в глаза худобу. Неожиданно почувствовал, как кто-то помогает ему, поднял голову. Это был отец.
Вдвоём они оттащили женщину к стене, уложили прямо на пол. Отец подложил ей под голову сверток – её свёрток, он выпал у женщины из рук, когда она упала. Мать, которая всё это время не отходила от них ни на шаг, принялась легонько похлопывать женщину по щекам, пытаясь привести в чувство.
– Да брось, Любаш, сама очнётся, – за напускной суровостью и безразличием в голосе отца слышалась и жалость к этой женщине, и горькая нежность к своей собственной жене, растерянной и подавленной происходящим.
– За что они с ней так? Она же ребёнка недавно потеряла, мало ей горя от этих, – шептала мать.
– Это жизнь, Люба, не начинай…
Женщина пришла в себя действительно через несколько минут, как и говорил охранник. К тому времени лифт уже уехал, а те, кого привезли вместе с ними, успели разойтись – вернее направились в центр этажа, где горел свет и откуда доносились голоса.
Этаж, пустой и гулкий, был совсем не похож на их жилой уровень. Коридоры здесь были шире, чем у них, и за счёт этого, а также за счёт полностью застеклённых помещений, которые занимали большую часть этажа, уровень просматривался почти насквозь. Кир заметил, что выход к лестницам от лифта был перекрыт – намертво заделан плотными пластмассовыми щитами, а за шахтой лифта, где на обычных этажах начинались жилые отсеки, опять шли ряды таких же помещений, как и те, что располагались по центру. Темнота и полумрак, глядящие из пустых стеклянных глазниц, пугали и вгоняли в дрожь. Кир знал, что где-то там, в конце длинных, звенящих пустотой коридоров были окна наружной стены Башни, но света от этих окон было немного. Впрочем, как и везде внизу.
– Пап, а здесь что? – тихо спросил он отца.
– Это школа, – отец оглянулся, посмотрел долгим взглядом в тёмную глубину, лениво и равнодушно дышащую у них за спиной.
– Школа? В смысле?
– До Закона не было никакого интерната, это его уж после организовали. А раньше были просто школы. По одной на несколько десятков этажей. В этой я учился. И мама твоя. Странно, я уж думал, отсюда всё растащили, а оно вон как… Ну, раз власти здесь не убирают ничего, видимо, надеются однажды всё вернуть, как было.
Сзади тихонько всхлипнула очнувшаяся женщина. Кир с отцом обернулись: она уже стояла на ногах, слегка покачиваясь, и уцепившись за мать Кира.
– Ну же, Марина, – приговаривала та. – Уж соберись, соберись, пожалуйста. Нечего расклеиваться.
– Давайте-ка, обопритесь об меня, – отец подошёл к женщине. – И пойдём потихоньку. А ты, – он кивнул Киру. – Вещи все возьми. И наши, и Маринины. Чего застыл истуканом?
В голосе отца послышались прежние недовольные нотки.
Глава 9. Борис
Когда-то здесь был сад.
Великолепный сад: причудливое сочетание цветов и камней. Нежно-сиреневые островки лаванды, разбавленные белоснежными звёздами эдельвейсов, и золотые гроздья барбариса в обрамлении изумрудных листьев; голубые лужицы незабудок и лохматые разноцветные астры; ощетинившийся колючками можжевельник и плотный, пряный ковёр тимьяна с вкраплениями пушистой серебряной полыни – и среди всего этого пёстрого разнотравья щедрой пригоршней разбросаны массивные валуны, серые камни, безмолвные свидетели коротких людских жизней. Серпантины дорожек, извилистые и петляющие. Журчащие ручьи, спотыкающиеся о камни и проливающиеся мини-водопадами. Круглые блюдца озёр с неземными кувшинками-нимфеями… Да, это был прекрасный сад. Сад, который умер вместе со своим садовником.
Сегодня от сада остались лишь камни да чахлый пыльный кустарник, остервенело, словно человек, цепляющийся за жизнь. И ещё – то тут, то там – ржавые остовы труб, по которым некогда подводилась живительная влага.
Борис опустился на один из валунов. Не то чтобы он чувствовал себя уставшим, но это место – уже не живое, но ещё и не мёртвое – требовало особого настроя и созерцания. А разве можно созерцать на бегу? Губы Бориса растянулись в грустной улыбке.
С тем, что осталось от сада, так и не решили, что делать. Воду давно перекрыли, а сам участок обнесли – отгородили от всего мира уродливыми пластиковыми щитами. Люди, гуляющие в парковой зоне, натыкаясь на серый забор, спешили его обойти, уйти подальше, словно уныние и тлен могло как-то коснуться и их. Что ж… отчасти Борис понимал их, хотя сам и не разделял этого иррационального страха. Напротив, само место ему нравилось. Нравилось даже больше, чем во времена его юности, когда здесь царило буйство красок, и кипела жизнь. Сегодня умирающий сад был едва ли не единственным уголком, где можно было уединиться, а в их муравейнике это дорогого стоило.
Борис взглянул на часы. До встречи с Анной оставалось десять минут.
Он ещё раз мысленно пробежался по событиям последних недель, перед глазами – у Бориса была отличная фотографическая память – замелькали строчки отчёта, переданного Антоном. Юноша Александр Поляков исправно докладывал обо всём, чем жило семейство Савельевых. О всех мелочах, незначительных разговорах, пересудах. «Удивительно старательный мальчик и так быстро на всё согласился», – Борис брезгливо поморщился. Увы, пока всё, что он сообщал, не стоило внимания. «Может, поднадавить на парня?» – подумал он, но тут же одёрнул себя. Не надо торопить события. Он, Борис, умеет ждать. Да и Антон своё дело знает. Подождём ещё. Подождём. Никто не безгрешен, даже Паша Савельев. Его лучший друг. Его единственный друг…