Прометей. Ледяное безмолвие

22 марта 2063года

Москва

Что-то синее с фиолетовым отливом

Дверь, ведущая в лабораторию, валялась метрах в десяти от проема. Из помещения валил густой дым. Он был фиолетового цвета. Противопожарная сигнализация орала, как сумасшедшая.

– Стой здесь!

Шелихов разбил стекло противопожарного гидранта и стал обвязываться шлангом.

– Я с тобой!

– Стой, я сказал! Это приказ! Если перестану дергать шланг, вытаскивай меня оттуда.

Девушка кивнула, зажимая при этом нос. Яр сделал глубокий вдох и скрылся в дыму. Через несколько секунд он появился вновь с тремя лабораторными противогазами. Один протянул Маре:

– Надевай!

Натянув на голову свой противогаз, Ярослав снова скрылся в проеме.

Мара встала в позу «перетягивателя» каната и стала потихоньку травить шланг, который время от времени слегка подергивался.

Прошло какое-то время, показавшееся девушке вечностью, как в лаборатории раздался сильный грохот. Явно что-то упало. После этого шланг перестал дергаться. Мара сорвала маску и стала кричать:

– Ярослав! Что случилось? Ярослав!

Никто не отзывался. Девушка нервно потянула за шланг. Он тащился на удивление легко. На другом его конце явно никого не было.

В голове мелькали самые жуткие мысли. Натянув противогаз, Мара без колебаний бросилась в дымное небытие, но тут же столкнулась с препятствием. Это был Ярослав, волочивший по полу что-то синее, с фиолетовым отливом.

Маша сорвала маску:

– Ты почему не отвечал?

Шелихов задрал лицевую часть противогаза на лоб. Красный и мокрый от пота он выдохнул:

– Что ты орешь? Как я тебе отвечу в противогазе?

– Я испугалась. А почему ты шланг перестал дёргать?

– Господи, Мара! Я возвращался. Как я его буду дёргать?

Ярослав вновь потащил груз подальше от лаборатории. Мара продолжала истерить:

– Ага! Там как грохнет! Я думала, крыша рухнула.

– Это я Вита из завала выдернул.

– А где он?

Ярослав наконец остановился и незлобно буркнул:

– Ты дура что ли? Я что, мешок картошки тащу?

Дым немного рассеялся, и только теперь Мара поняла, что «синее с фиолетовым отливом» – это и есть «лучший в мире технолог».

– Он жив?

Ярослав распрямился и ладонью вытер потное лицо, моментально покрывающееся изморозью:

– Не знаю. Делай искусственное дыхание!

Девушка растерялась:

– Как?

Ярослав схватил её за шкирку и с силой нагнул к земле:

– Быстро! И молча!

Сам тут же расстегнул на Бузмакове полярную куртку и сел на его ноги. Он начал давить пострадавшему ладонями на грудь, считая:

– Раз, два, три… Вдыхай ему в рот! Раз, два, три. Вдох! Раз, два, три. Вдох!

Маша забыла обо всем и старалась из последних сил вдохнуть в легкие Вита как можно больше кислорода. Он не шевелился и не открывал глаза.

Выбившись из сил, Ярослав со всей силы долбанул Бузмакова по груди:

– Работай!

Тот сразу сел с криком:

– Охренеть! Больно же!

И тут же зашёлся в тяжёлом кашле. Отдышавшись, выдавил подобие улыбки, переводя взгляд с Мары на Ярослава и обратно:

– Что? Испугались?

– Испугались, испугались. Маш, бери его за другую руку. Уходим.

Подхватив с двух сторон пострадавшего, они вернулись в помещение охранников. Там, успокоившись, Вит рассказал о произошедшем:

– Совсем чуть-чуть до розлива оставалось. Перегретые газы должны были сброситься через перепускной клапан в накопитель. Я слышал, как клапан открылся. Но смотрю – давление не снижается. Думаю, ну всё – байпасную линию морозом прихватило. Сейчас рванет. Сначала хотел тикать, но жалко ведь. Столько труда. Схватил фторопластовую чушку, которая лет сто там валяется, и полез по лестнице. Хотел постучать по трубе. Может гидратную пробку сорвет. Стучу, стучу. Не срывает. Думаю: «Нет, зараза! Меня не победишь». При этом слышу: пробка под давлением по трубе начала тихонько двигаться. Сейчас, думаю, всё получится. Но не получилось. Смотрите, какой я красивый, – он оттопырил полы куртки, показывая её новый цвет. – Можно теперь дальнейшие опыты на моей куртке продолжать.

Ярослав сидел за столом, уперев в него локти и обхватив голову:

– Кончились теперь наши опыты. А ты скажи спасибо, что морду не сжег. Всё-таки четыреста градусов.

– Я же технолог, а не дурак! Защитная маска была на мне.

– И где она? – поинтересовалась Мара.

– Откуда я знаю? Я же без сознания был. И умер бы. Но принцесса поцеловала принца, и он воскрес, – Вит состроил взгляд влюблённого юноши. – Тебе понравилось? Мне очень. Ты так старалась.

– Вот кобель! – Мара попыталась осторожно стукнуть по наглой морде кулаком, но Бузмаков перехватил его, сжав в своей крепкой мужской ладони. – Отпусти! – настойчиво закричала девушка. – Отпусти, говорю!

Яр созерцал их возню отстранённым взглядом. Всё рушилось. Надеяться на продолжение эксперимента где-нибудь в Сочи не приходилось. В настоящий момент изобретение материалов с новыми технологическими свойствами уже никого не интересовало. Не до этого! Все средства государства брошены на переселение людей и на обустройство их быта на новом месте. Сегодня у Ярослава был последний шанс закончить начатые три года назад эксперименты. Последний шанс. Самый последний. Жаль. Не вышло. Он всё же поинтересовался у Вита:

– Ты пришел в себя?

– Да. А что?

– Не тошнит? Голова не кружится? Переломов или вывихов нет?

– Если бы были, я бы сейчас орал. Или стонал. Всё нормально.

– Повезло. Бывает, что после шока, выясняется полная «клиника». Маша ты уколы делать умеешь?

– Нет! А зачем?

– Затем, что мы все надышались испарениями «сусла». Необходимо в течение часа вколоть антидот. Сходи к входным дверям. Там за столом охранника на стене большой стеклянный щит. В нём хранятся ампулы и пистолет со шприцами. Я сам всем вколю.

После проведения процедуры Ярослав приказал сидеть целый час, пока антидот не всосётся организмом. Слава богу, всё было нормально.

– Давайте на всякий случай восстановим картину происшествия, чтобы зафиксировать условия формирования структуры вещества.

Ярослав достал голофон и стал вносить в файл техпроцесса данные, которые зафиксировал в памяти Вит: время, давление, температуру и т.д.

– Ну, всё, работнички. Всем спасибо. Шарашка закрывается на клюшку навсегда.

Бузмаков сидел и старался оторвать от куртки хоть кусочек фиолетового вещества. У него ничего не получалось:

– Ты посмотри, как липнет. А ведь по замыслу у него должна быть нулевая адгезия.

– Адгезия здесь ни при чём. Гидроудар пробил поры ткани насквозь. Поэтому сусло и прилипло к куртке, – пояснила Мария.

– Ладно, согласен, ты права, – мотнул головой технолог. – Но давайте перед уходом заглянем в лабораторию. Всё-таки столько лет в ней провели. Попрощаемся хоть. Дым скорее всего уже рассеялся.

В лаборатории работало аварийное освещение. В его свете фосфоресцировало всё пространство, покрытое плотным слоем сине-фиолетового вещества.

– Бузмаков, ты везунчик. Разрыв синтез-колонны произошёл с другой стороны. Тебя снесло срикошетившей от стены струёй. Вот если бы гидроудар был направлен в тебя, мы с Марой сейчас бы размышляли, где спрятать твоё тело.

Вид разрушенной лаборатории был ужасным.

– Пойдёмте отсюда, – не выдержала Кузнецова.

Друзья молча дошли до помещения, где работал дизель.

Непривычно грустный Бузмаков пробормотал:

– Зажигайте факела. Пойду выключу генератор.

Но только он двинулся с места, как Шелихов заорал:

– Стой! Стой, говорю!

Вит обернулся, удивлённо уставившись на начальника: шутит или по-настоящему орёт? Но Ярослав был серьёзен:

– Никто не заметил ничего необычного в лаборатории?

Бузмаков и девушка отрицательно повертели головой.

– Разворачиваемся.

Они вернулись в лабораторию.

– Посмотрите ещё раз. Внимательно.

– Не томи, академик, – съязвил технолог. – Чего тут не так?

– На колонну предварительной сепарации смотри.

– Сепаратор, как сепаратор. И чего?

Мара наморщила лоб:

– Странно, что не пострадал. Стеклянный всё-таки.

– Не раскололся и хорошо. Но дело не в этом. Зрите в корень.

– Поняла, – обрадовалась Мара своей догадке. – Всё кругом синее, а он чистый.

Бузмаков присвистнул, высказав таким образом свое согласие. Маша шагнула к сепаратору, дотронулась до его поверхности и тут же отдёрнула руку:

– Ух ты! Током бьётся.

– Не бойся. Здесь понижающий трансформатор. Всего 24 вольта, – Вит подошел к сепаратору и осмотрел его силовую часть. – Понятно всё. От мороза лопнула изоляция. Вот и пробивает на корпус.

Ярослав поднял с пола небольшой кусок ткани. Он сжался в плотный клубок размером с кулак:

– Вот оно наше изделие. Почему оно так свернулось?

– Очевидно, что его таким образом сжимает плотность кристаллической решетки. Надо подумать, почему это произошло, – Маша потрогала комок в руках Шелихова. – Твердый достаточно. Как будто и не ткань.

– Ты права, – Ярослав попробовал растянуть комок, но тот вообще не отреагировал на его старания, – но ведь он явно большой по площади. Сколько площадь у этой стороны сепаратора?

– Квадрата три. Не меньше, – прикинул навскидку Вит. – А помещается в ладони. Смотри, какой тонкий край торчит. Пару микрон – не больше

– Возможно, что взрыв привел к формированию наноструктуры, – продолжал рассуждать Ярик. – Всё это произошло при мгновенном остывании кристаллической решётки. Наша чудо-ткань при этом приобрела шарообразную форму сепаратора. Но что заставило её сжаться?

Мара пожала в ответ плечами.

– Ладно, – подвел черту завлаб, – уже совсем поздно. И есть охота. Я не умею думать на голодный желудок. Уходим.

Опять все двинулись к выходу. И опять Шелихов всех остановил:

– Я сейчас! – и он вновь вернулся в лабораторию.

Когда туда вошли Вит с Марой, Ярослав гремел в дальнем углу.

– Помочь? – крикнул Бузмаков.

– Не надо, нашел.

Начальник перелез через завалы и вернулся к входу в лабораторию:

– Это твоя маска? – Шелихов в вытянутой руке держал маску с прозрачным защитным щитком.

– Откуда я знаю? Такая же, но эта ли?

– Эта! Вот смотри, – Ярослав вытащил из-за спины руку, в которой держал кусок синего материала. Он приложил его к маске:

– Оно?

Бузмаков опять свистнул – сопряжение было идеальным. Маша взяла в руки материал и стала его щупать:

– Странно. А ведь этот кусок достаточно мягкий и не такой тонкий.

– А главное он не сжался в ком, – подытожил Ярослав. – Вопрос: почему?

– Материал у сосуда и маски разный. Сила удара жидкости о поверхность тоже была разной. Маска-то улетела вместе со струёй. А сосуд остался на месте.

– Может быть. Всё может быть, – в раздумье промолвил Ярослав. – Но мне кажется, что дело не в этом.

– А в чём? – оживлённо заинтересовалась Кузнецова.

– Давайте, пока мы здесь, проведём маленький эксперимент.

Бузмаков тяжело вздохнул, оглядывая лабораторию. Яр продолжил:

– Вит, ты можешь найти два провода, чтобы подать 24 вольта на поверхность этого куска ткани? – Ярослав снова достал из кармана жёсткий комок.

– Ах, э-э-это! Легко.

Он шагнул к ближайшему раскуроченному агрегату и дернул подводящий кабель. Изоляция трухой рассыпалась в его руках, оголив медные жилы.

Бузмаков вновь вздохнул, вытащил кусачки и зачистил концы провода.

– Фаза, ноль, – он поискрил проводами. – Что делаем? Замыкаем?

Шелихов положил странный комок непонятного вещества на станину сепаратора и скомандовал:

– Давай!

Бузмаков поднес оголенные концы к комку. Произошел хлопок и технолога словно ветром сдуло. Маша и Ярослав от неожиданности отскочили в сторону.

– Ни фига, себе! – сидя на попе, воскликнул Вит. – Добром сегодняшний день для меня точно не кончится.

– Не поняла, – Маша подошла к месту эксперимента и подняла с пола злосчастный клубок, – а что так хлопнуло?

– Он развернулся! Я видел! – отряхиваясь, прокричал Бузмаков.

– А потом снова что ли свернулся?

– Выходит, так, – технолог развёл руками, подтверждая правдивость своего свидетельства.

Кузнецова недоумевала:

– Яр, наш материал, что – реагирует на электричество?

В ответ Шелихов медленно покивал головой и тут же спросил:

– Вит, а реостат у тебя есть?

– А то ж!

– Давай его сюда. И провода найди длиннее, чем эти.

– Понял уже, – буркнул Бузмаков.

Они прицепили мощными крокодилами концы проводов к разным концам комка необычной ткани. Далее в схеме присутствовал реостат и выключатель. Другие концы длинного провода Вит снова прикрутил к источнику 24-вольтового тока.

Комок положили на открытое место и отошли от него на безопасное расстояние.

– Давай, Вит! Включай. Теперь потихоньку загружай через реостат.

Технолог кивнул, перекрестился и стал дожимать ползунок реостата.

Комок вдруг стал набухать и разворачиваться, и в предельном положении ползунка превратился в полусферу, которая идеально соответствовала поверхности сепаратора.

– Вот ни хрена себе, чудо!

– Вит! «Ни хрена себе» – это новая историческая фраза изобретателя, – повеселевший Шелихов уже склонен был шутить.

Маша заглянула внутрь раскрывшейся под действием тока полусферы:

– Яр! Вит! Смотрите сюда!

Все последовали её призыву. В идеальном сферическом зеркале внутренней поверхности полусферы отражались восхищенные, удивлённые и несомненно смешные лица исследователей. Смешные они были потому, что зеркало было сферическим, как в аттракционе «Комната смеха».

23 марта 2063 года

Эгейское море, 70 миль к югу от пролива Дарданеллы

На мели

Судно остановилось. Капитан, обходивший в это время палубу, решил вернуться в рубку.

– Что случилось? – обратился он с вопросом к помощнику. – Ледокол сломался?

Корабль двигался в составе большого каравана, возглавляемого мощным атомным ледоколом.

– Нет, Станислав Владимирович, впереди затор. Грузинское судно на мели.

– Хреново, мазуты вонючие, – привычно выругался капитан. – Ежа им между булок.

Заместитель невесело улыбнулся:

– Полгода ждали, когда турки пророют фарватер через свои проливы, а встряли в Эгейском море.

Капитан, мрачно глядя вдаль, вздохнул:

– Будет только хуже. Боюсь, что теперь мы сможем попасть в Россию только через дальневосточные гавани.

Эгейское море, как и все шельфовые моря, всегда было мелководным. Спад уровня мирового океана превратил его в комбинацию озёр, протоков и луж. Такая же ситуация сложилась во многих регионах мира. Суэцкий канал, Берингов, Ормузский, Татарский и многие другие проливы перестали быть судоходными. Суша соединила Чукотку и Аляску, Сахалин и континент, Кубу и Флориду, Сицилию и Тунис, Испанию и Африку, Калимантан и Австралию.

24 марта 2063 года

Москва

Точно! Солнце!

Бабушка при виде внука как всегда приветливо улыбнулась:

– Мать твоя уехала ни свет, ни заря. Не стала тебя будить.

– Куда уехала?

– На работу, в Сочи.

– Я тоже хочу в Сочи вкалывать, – мечтательно констатировал Яр. – Что так вдруг?

– Не говорит. Что-то важное. Хотела меня с собой забрать. Но я отказалась. Говорю, кто за Славиком будет присматривать?

Внук заботливо поправил на постели бабушки одеяло:

– Я не против, присматривай. Там последний кусочек лимона остался. Заварить чай?

– Не трогай его. Лучше старый жени.

– Там уже нечего женить: ни цвета, ни запаха.

– Да? Жаль. Думала протяну удовольствие.

– Бузгаешь пустое, а остатки лимона в это время плесневеют.

– Смеёшься? В квартире десять градусов. Он скорее замёрзнет. Ладно, заваривай, – она ласково пошлёпала морщинистой ладонью по руке Ярослава.

Вернувшись с чашкой, внук спросил:

– Может, оставшийся кипяток в грелку?

– Я не замёрзла. Лучше скажи: чего ты там всё утро кряхтел и сверлил?

– «Кряхтел»? – удивился внук. – А да, кряхтел. Правда, сам я этого не слышал. Увлёкся.

– Чем?

– Принёс домой новый материал.

– Поздравляю. Получилось?

Ярослав неопределённо покачал головой:

– И да, и нет, – вопрошающий взгляд бабушки продолжал его зондировать, поэтому он расшифровал: – Ты же знаешь, что из всего института здесь остались только Машка, Вит и я. Остались мы лишь для того, чтобы закончить опыты с нашим новым продуктом.

– Знаю, естественно, – бабушка вздохнула при этом. – Полимерные материалы с повышенными криогенными свойствами. Очень важная насущная тема.

– Ну, да. Замена резиновых прокладок, на наши, морозостойкие, было бы для меня хорошим итогом трёхлетнего упорного труда. Но, увы…

– Не получилось? – расстроилась бабушка.

– Получилось то, что получилось. Нет теперь лаборатории.

– Как «нет»?

– Так. Рванула. Гидраты.

– Никто, хоть, не пострадал?

– Бузмаков маленько штаны испачкал, – усмехнулся внук, – Спасибо, что живой.

– И чего ты кряхтел?

– Пытался приспособить ручку от старого зонтика к нашей субстанции. Но материал такой – ни отрезать, ни оторвать. Даже сверлится с трудом. Три алмазных сверла загубил, пока маленькую дырочку протюкал.

– А что за «субстанция»? – заинтересовалась бабуля.

Внук сбегал в свою комнату и вернулся с синеватым клубком:

– Во! Представляешь, какая странная вещь получилась. Если этот материал попадает в электрическое поле, он приобретает первоначальную форму застывания. В нашем случае он сформировался на поверхности сферического сосуда. Хочешь, фокус покажу?

– Валяй! – бабушка с трудом оторвала шею от подушки. – Ну-ка, подложи мне под голову!

Через пару минут внучок при помощи реостата аккуратно развернул сжавшийся клубок удивительного материала в сияющую блеском зеркального отражения полусферу.

– Ого! – восхитилась бабушка. – Прям, как солнце сияет.

– «Солнце»? – машинально повторил Ярослав. – Точно! Солнце!

24 марта 2063 года

США, штат Флорида, Майами

Любознательный эксперимент закончился

Стэн Мак-Корми уже неделю не выходил из дома. Он не отвечал на звонки и на запросы по почте. Целую неделю ничего не ел. Только кофе, виски и гаванские сигары. Стэн даже не заметил, что пролетела целая неделя. Что такое неделя? Да и к чему? Всё суета. У него нет перспектив. Нет перспектив у его семьи: дочери, сына, жены. Да что там! У всей страны впереди полный ноль. Абсолютный ноль. Холодный, бесперспективный абсолютный ноль. Земля превратится в снежный ком. Погибнет всё живое. Нет, возможно останутся простейшие формы жизни. Но многоклеточные вымрут абсолютно все. Да и плевать ему на многоклеточные. С венца Статуи Свободы плевать. На всё плевать. Это ничего не изменит…

Обезьяну можно научить петь. Но это не искусство. Это уличный цирк. Обезьяну можно научить считать. Но это не наука. Это любознательный эксперимент. Наша цивилизация – это чей-то любознательный эксперимент. Отогрели, откормили, научили петь и считать. Посмотрели, что наворотили за эти 12 тысячелетий тепла. Порадовались, посмеялись, похлопали в ладоши. А теперь всё! Любознательный эксперимент закончился.

В научный центр, которым руководит Стэн, стекаются все данные об изменениях температуры воздуха, воды, силе основных течений нашей несчастной планеты. Да, «несчастной». Почему история цивилизованной жизни на земном шарике оказалась столь короткой? Неужели это закон космических масштабов? В молодости он, как и большинство сверстников беспрекословно верил, что вскоре человечество вырвется за пределы земной биосферы. Он очень надеялся, что новая история будет писаться не перечислением войн, не описанием взлётов и падений империй, а осуществлением колонизации новых и новых планет и галактик. Но всё это оказалось пустыми мальчишескими фантазиями. А теперь в истории земной цивилизации поставлена жирная точка. Развитие цивилизации пришло к естественному концу. Да, к «естественному». Все данные говорят о том, что новый ледниковый период нельзя сравнивать с любыми оледенениями, которые системно чередовались в кайнозойскую эру. Да, в ту эпоху оледенения происходили систематически и некоторые из них продолжались до 300 тысяч лет. Но любое кайнозойское оледенение оставляло шанс на выживание. Ледниковые покровы планеты увеличивались в несколько раз. В той же Европе появлялись могучие ледовые панцири, сравнимые по толщине с ледниковым покровом Антарктиды. Но жизнь в эти суровые времена не прекращалась. Она существовала и даже процветала в более низких широтах. Жизненное пространство сужалось, но не исчезало вовсе. Да, при подобном сценарии развития нового ледникового периода человечеству грозил голод, мор и войны. Но не смерть. Не вымирание. Не исчезновение. Когда началось резкое похолодание, у Стэна вскоре исчезли все сомнения: грядёт новая Ледниковая эпоха. Тёплый межледниковый период, как это было не раз в истории планеты, закончился. Что бы ни говорили апологеты теории глобального потепления, наступление нового ледникового периода неизбежно. Это закон. Космический закон возникновения, жизни и смерти любых звёздных систем. И Солнце в данном случае не исключение. Ему суждено погаснуть. Не сейчас, не скоро, но неизбежно суждено. Но Мак-Корми никак не мог предположить, что развитие нового ледникового периода пойдёт по самому удручающему сценарию. По сценарию, который уже осуществлялся на Земле. Подобное катастрофическое событие имело место в истории планеты. Произошло оно в эпоху Криогения неопротерозойской эры. Начался этот период более 800 млн лет назад и длился целых двести миллионов лет. Тогда вся Земля покрылась сплошным ледяным одеялом. Она стала белой. Не было ни суши, ни океанов. Тишь, да гладь. Даже облаков не было. Только мороз. Мороз, мороз и ничего другого. Не было умеренного, тропического или экваториального пояса. Жизнь не могла существовать даже на экваторе, так как условия в те временна в этих местах не отличались от климата центральной части Антарктиды. Да, чёрт возьми! Жизнь на Земле вскоре прекратится. И это факт. Об этом говорят все математические модели, построениями которых Стэн занимался всё последнее время. Последние надежды на более мягкий климатический коллапс растаяли. Вернее вымерзли. Да, по должностной инструкции, по званию большого учёного, он, Стэн Мак-Корми, должен был тут же доложить руководству страны о развитии такого сценария. Через десять лет жизнь на Земле исчезнет. Всего лишь через десять лет. Замерзание Земли идёт по нарастающей. Снежный ком, покатившийся под гору истории уже не остановить. По идее, он обязан был доложить об этом. Обязан. Но он даже пальцем не пошевелил. Отныне это всё суета. Ненужная, бессмысленная, бесперспективная суета. Страшно. Ещё ужасней то, что он теперь знает о грядущей катастрофе. Знает. И это знание давит, душит, разрушает его. Жаль, очень жаль. Лучше бы он был обыкновенным человеком: служителем банка, продавцом, рабочим. Но не учёным. Учёным, которому первым суждено познать, что ящик Пандоры уже не захлопнуть. В ближайшие 10 лет Земля замёрзнет. Это будет страшная картина. Катастрофа. Погибнут все: родные, знакомые и просто неизвестные ему люди. Страшно погибнут. В ужасе и в страданиях. Невозможно представить будущий апокалипсис. Да и зачем? Жутко. Просто жутко. Именно поэтому ему не хотелось ни о чём думать, а тем более что-то делать. Он прожил долгую жизнь. Считался большим учёным, уважаемым человеком, примерным семьянином. Но главное предназначение его «примерной», но в то же время, столь суетливой человеческой жизни, по большому счёту, оказалось всего лишь одно: сообщить всем о надвигающейся смерти. Он представил доктора, сообщающего родственникам о гибели пациента. Бр-р-р… Восемнадцать миллиардов пациентов. И сообщить о смерти надо не одному-двум, а всем. Абсолютно всем. Ужас! Дикий ужас. Такое невозможно даже представить. И что дальше? Ему не хотелось думать, что будет дальше. Уже не хотелось. Боль. Головная боль и полное опустошение. Вот всё, что он чувствовал в настоящий момент. Нет, не всё. Кроме этого, ещё нудно и противно щемило сердце. Боль. Что будет с семьёй, со страной, с миром? Ничего хорошего уже не будет. Плевать. Теперь на всё уже плевать. Он не хотел быть свидетелем вселенской катастрофы. Для себя он уже всё решил.