Молчание Тайги. Когда лес начинает молчать, ты уже не один

— Медведь, — Серёга подошёл вплотную, его тяжёлые берцы погрузились во влажную подстилку.

Он не стал снимать рюкзак, лишь чуть повел плечами. Лицо его, до этого хранившее обычную собранность, застыло. Он протянул руку, и подушечки пальцев осторожно проскользнули по внутренности раны, собирая липкий сок. Серёга сжал губы. Он наклонился, почти коснувшись лицом коры, изучая скол древесины, затем отступил на пару шагов, задрав голову к верхней точке, где орудовал неведомый инструмент.

— Только ровно шло, — произнёс он. Голос прозвучал без эмоциональных окрасок, точно он зачитывал надпись на надгробной плите. — И высоко. Слишком высоко.

— В смысле — высоко? — Дима сделал шаг вперед, его сапог выдавил из мха лужу бурой воды. Он закинул голову, кадык на его шее судорожно дернулся. — Медведи разные бывают. Если крупный шатун или старый самец на дыбы встанет, он и повыше достанет. Я на Алтае читал… они так территорию метят. Тянутся вверх, сколько достанут, чтобы чужака напугать. Такой способен задрать любого.

— Способен, — Серёга ответил не сразу. Он аккуратно вытер измазанные смолой пальцы о брюки, но взгляд его удерживали раны на дереве. Согласие далось ему с видимым трудом. — Если это зверь под триста килограммов, то пусть он будет от сюда подальше.

Глухо в чаще ухнула сова-неясыть — этот одинокий, низкий звук заставил всех синхронно вскинуть головы.

— Может… может, мы вернёмся? — Кристина обхватила себя руками за плечи, хотя воздух между стволами стоял неподвижный и душный. Ее зубы выбили короткую дробь. — Дима, ну его. Давай обратно к дороге, Пал Палыч ещё не успел до посёлка доехать, поймаем на развилке…

— Ты с ума сошла? — Дима резко обернулся, его шея пошла красными пятнами, а голос взлетел вверх. — Две недели сборов! Мы снарягу полгода закупали, деньги общие, билеты… Игорь ради этого диплома грант выбивал! Из-за царапин на сушине назад поворачивать? Это тайга, Крис. Тут зверь ходит. Мы знали, куда шли. Хватит истерик.

Лёша стоял за Аней, его лицо оставалось неподвижным, но тёмные расширившиеся зрачки следили за падающими каплями смолы. Он молчал, но Настя заметила, как его правая рука опустилась к поясу, где в чехле висел охотничий нож, и пальцы мёртвой хваткой впились в кожаную рукоять. Дима, перехватив этот жест, нервно хмыкнул:

— Зря всё-таки ружьё у проводников в посёлке не перекупили. Я же говорил — места глухие, мало ли браконьеров или зверья. Серёга, у тебя же был знакомый с карабином, почему не взял?

Серёга даже не повернулся.

— Помёта нет, — резко оборвал он, присев на корточки и изучая примятую траву вокруг корней. — Ни клока шерсти на коре, ни разрывов на земле. Если бы здесь крутился крупный зверь, он бы оставил след. Медведь тяжелый, вонючий. От него пахло бы падалью за сто метров. А тут чисто. Значит, сейчас здесь никого нет. Идём дальше.

Он поднялся и первым вскинул рюкзак. Серёга не стал развивать тему, умолчав о сомнениях. Настя зафиксировала это молчание. Её ум отметил и эту паузу, и то, как Серёга перед стартом незаметно проверил ход ножа в ножнах на бедре.

К полудню, когда солнце окончательно завязло в серой пелене над головами, тропа вывела их к пологому распадку, где шумел ручей. Объявили привал. Кристина со стоном опустилась на мокрые камни у воды, сдёрнула тяжелые ботинки и стянула носок. Настя нахмурилась: на побелевшей коже пятки вздулся огромный, налитый мутной жидкостью пузырь с багровым воспалённым венчиком.

Дима с суетой бросился к рюкзаку, с треском расстёгивая клапан и вытаскивая зелёный пластиковый кейс аптечки.

— Так, сейчас, у меня тут всё есть… Палатки ставим, я обработаю, — забормотал он, перебирая ампулы. Его пальцы цеплялись за замки, он никак не мог вытащить рулон пластыря. Было видно, что эту медицинскую укладку он видел только на витрине магазина.

— Дай сюда, — Настя мягко заставила его выпустить пластик. — Ты только расковыряешь. Ищи пока сухие ветки для костра.

Она присела перед Кристиной, смочила вату перекисью и принялась обрабатывать края сорванной кожи. Кристина шипела, впиваясь пальцами в Настины колени, ее лицо побледнело от резкой боли.

После обеда, когда остывший котелок отмыли от гречневой пригари крупным речным песком, шаг окончательно потерял лёгкость. Дело заключалось не в физической усталости — гудящие суставы и забитые икры стали привычным фоном. Сама окружающая среда уплотнилась, границы пространства сдвинулись. Воздух сделался сырым, вязким, застревал в гортани, заставляя грудную клетку расправляться с усилием, с глухим треском сухих рёбер. Настя почувствовала этот сдвиг первой: в затылок въелась тупая, тяжёлая боль, медленно расплывающаяся к вискам тёмной пульсацией. Подобный зажим в черепе возникает перед шквальным грозовым фронтом, когда скачет давление, но над головами всё так же неподвижно висело мутное, белёсое марево.

— Меня тошнит, — выдохнула Кристина спустя полчаса после того, как отряд оставил ручей.

Она двигалась, уткнув подбородок в штормовку, носки её ботинок загребали прелую траву, шаг сбивался.

— Живот… узлом завязывает. Выворачивает изнутри.

— Это от сырой воды, — Дима застыл на месте, проведя тыльной стороной кисти по лбу.

Его собственные губы посинели, а вокруг рта проступила нездоровая, серовато-зелёная тень. Он попытался вытащить из бокового кармана топографическую карту, но пальцы дрожали настолько мелкой, неконтролируемой дрожью, что плотная бумага с сухим треском смялась, едва не выскользнув в липкую грязь волока.

— Мы же кипятили её… Котелок ключом бил минут десять. Не откуда там…

— Всё равно крутит, — Кристина уткнулась лбом в согнутый локоть, вторая её рука судорожно сжала рёбра.

Настя ощущала то же самое. Внутренности сводило не от испорченной тушёнки. Внизу, в самом нутре, разрасталось давящее, душное беспокойство. Если на секунду замедлить шаг и плотнее прижать подошвы к мшистому ковру, сквозь плотные стельки угадывалась низкая, на грани восприятия, вибрация. Она проходила сквозь кости, заставляя мелкие органы внутри живота сжиматься в тугой завязавшийся узел. Настя дважды замирала, оглядываясь назад, на темнеющие заросли багульника, пытаясь уловить источник этого глухого, гудящего давления, но ловила лишь собственный хриплый выдох да молоточки крови, стучащие в перепонках.

Птицы исчезли. Настя заметила эту стерильную тишину ближе к пяти часам вечера, когда цепочка группы выбралась на небольшую плешину поляны, заросшую корявым ивняком, где Серёга приказал ставить лагерь. За весь день пути — за все выматывающие километры по бурелому — слух не зацепил ни единого писка, ни дробного стука дятла, ни треска кедровки. Лес сохранял внешние признаки жизни: мохнатые еловые лапы покачивались от редких порывов ветра, ствол старой сосны скрипел на изломе, но вокруг царила глухая, зачищенная немота. Всё, что имело крылья и способно было подавать голос, покинуло этот массив задолго до того, как первый подошвенный протектор оставил след на мху. Тайга замолчала.

Костёр разложили быстро. Когда первые оранжевые языки лизнули смолистые сучья лиственницы, тяжёлая взвесь, висевшая над поляной, словно немного рассеялась. Огонь возвращал привычное, городское чувство безопасности. В закопчённом котелке шумно закипала гречка с жирными пластами свинины, затягивая стоянку густым парным дымом. Кристина, растянувшись на спальном мешке у самого пламени и вытянув туго забинтованную ногу, тихо пересказывала старую студенческую байку. Шутке не хватало соли, но все засмеялись — слишком громко, нервно, с надрывом, словно этот взрыв хохота требовался им, чтобы забить звенящую пустоту, наплывающую из межствольного мрака.

— А вот когда я в прошлом году по Алтаю на Шавлинские ходил, — Дима перехватил разговор, с треском бросив в очаг кряж, отчего в темноту метнулся сноп оранжевых искр, — там перевалы стояли… ого-го, категории куда серьёзнее. Тропа над обрывом в локоть шириной, шаг в сторону — и костей не соберешь. А тут? Лес да кочки. Пройдём.

— Дима, ты про свой Алтай ещё в купе трижды рассказал, — беззлобно, но с отчётливой сухостью перебила Аня.

Она устроилась на поваленном стволе вплотную к нему, плечо в штормовке касалось его рукава. Её смех прозвучал чуть громче обычного; она запрокинула голову, подставляя под вспышки огня точёную шею и подбородок, а взгляд быстрым скользящим росчерком метнулся через костёр — туда, где в тени сосны стоял Лёша.

Сцена предназначалась ему. Лёша принял этот удар не шелохнувшись. Он неподвижно смотрел на краснеющие угли, лицо выпрямилось каменной маской, но пальцы обеих рук с такой силой впились в жестяные бока кружки с кипятком, что тонкий металл под ногтями начал беззвучно проминаться.

Дима достал из внутреннего кармана флягу, с сухим щелчком свинтил колпачок и запустил её по часовой стрелке.

— Для дезинфекции и укрепления духа, — бросил он, подмигнув.

Фляга дошла до Серёги, но тот даже не протянул кисть. Он сидел чуть в стороне от общего круга, прижавшись спиной к тенту палатки, и его фигура практически растворялась в наплывающих сумерках. Взгляд мужчины проходил мимо пламени и закипающей каши. Он смотрел сквозь людей — туда, где за чертой освещённого пятачка смыкалась непроницаемая таёжная тьма. Серёга застыл, чуть повернув голову к правому плечу, словно вылавливал из треска горящей хвои посторонний, чужеродный шумок.

Позже, когда пламя опало и угли подёрнулись пепельной сединой, а размякшая компания потянулась к палаткам, Настя задержалась у воды, оттирая ложку мелким гравием. Возвращаясь, она заметила, как Серёга поднялся, подошёл к Игорю и, жёстко обхватив его за локоть выше сустава, отвёл на три шага в темноту, к самым лапам молодой ели. Слова тонули в шипении угасающего костра, но Настя увидела, как Серёга коротким, рубящим жестом указал на силуэты деревьев, а затем что-то выговорил парню, не отводя взгляда от его лица. Улыбка сошла с губ Игоря мгновенно. Его плечи опали, он медленно перевёл взгляд на тушку видеокамеры, висевшую на груди, а потом молча, не глядя на остальных, побрёл к палатке.

Настя нагнала его у самого входа, когда он пальцами нащупывал бегунок молнии. Ночь пала тяжёлая, сырая.

— Игорь, — тихо окликнула она, касаясь плотной ткани его рукава. — О чём вы? Что Серёга сказал?

Игорь замер. Его рука с зажатым замком застыла. Он долго смотрел в проём расстёгнутого тента, и Настя слышала, как прерывисто, с выдохом, поднимается его грудная клетка.

— Он сказал… — Игорь выдохнул слова так тихо, что ей пришлось наклонить голову к его губам. — Сказал убрать хреновину в чехол и не вытаскивать без приказа. И ещё… сказал: если ночью в объективе или просто глазом увидишь что-то опасное… не вздумай снимать. Бросай всё и беги к костру.

— Это потому, что ты всё время лес снимаешь?

— Да. Как даешь медведи тихие когда охотятся?

Настя ничего не ответила. Слова, произнесённые сдержанным, обычно ироничным парнем, повисли во влажном воздухе. Они не выглядели глупостью или паникой.

Ночь затянула лагерь плотным, мокрым пологом, сквозь который не проникал ни один звёздный луч. Настя лежала в спальнике, уставившись открытыми глазами в невидимый брезентовый потолок. Сон не приходил. Лес снаружи жил своей жизнью. Сквозь ткань доносились мелкие, привычные звуки: шорох полёвки в сухих листьях, далёкий щелчок сучка, лопнувшего от ночного холода на самом краю слышимости. А затем со стороны дальних скальных гряд донёсся долгий, низкий звук. Он зародился на пределе слухового восприятия, перетёк в глухой грудной гул и оборвался. Волки так не выли — их голос звучал тоньше, чище. В этом звуке ощущалась жуткая, плотная гортанность.

Наступила тишина.

Не привычная ночная пауза, когда засыпает лагерь. Пространство погрузилось в мёртвую, вакуумную немоту. Лес исчез, превратившись в пустую камеру. Настя застыла, перестав дышать, виски жгло от напряжения.

За вибрацией пришли шаги.

Они раздавались редко, размеренно. Тяжёлые, массивные удары по дёрну. Так не передвигается ни один медведь — зверь идёт мягко, переваливаясь, с лёгким шумом подлеска. Здесь же имела место острожная, двуногая, ритмичная поступь.

Настя приподнялась на локте, пальцы судорожно впились в ткань спальника. Шаги миновали тент — метрах в двадцати, не ближе — и стали медленно, безногими глухими ударами удаляться к хребту, пока окончательно не растворились в чаще, оставив после себя звенящую немоту.

— Аня… — Настя протянула руку во тьме, нащупала плечо соседки и из всех сил тряхнула её. — Аня, вставай. Ты слышала? Слышала?!

Аня тяжело заворочалась, недовольно крутанулась в мешке и брыкнула ногой. Приоткрыла один глаз, в котором тускло отразился бледный свет от далёких углей, пробивающийся сквозь брезент.

— Насть, отвали, а… — выдохнула она, голос прозвучал вязко, с глубокой дремотой. — Показалось тебе. Лось прошёл или ветка рухнула. Спи, завтра пилить и пилить.

Она повернулась к брезентовой стенке и спустя минуту задышала ровно и глубоко, уходя в сон.

Настя осталась лежать на спине, боясь закрыть веки. За тканью снова восстановились обычные ночные шумы, зашелестела хвоя под порывом ветра, но тело продолжало помнить ту глубокую, подлёдную тряску земли. Она так и не сомкнула глаз до рассвета, ловя каждый шуршащий звук и наблюдая, как по брезентовому потолку с первыми лучами холодного таёжного солнца расползаются пятна.

Глава 3. Ночные шаги

Утро открылось слепящей, режущей глаза ясностью. Плотные солнечные лучи пробивали хвойный навес столетних лиственниц косыми жёлтыми столбами, внутри которых лениво кружилась золотистая пыльца и мелкая мошкара. В сухом, прогревающемся воздухе отчётливо пахло мокрой хвоей, прелым черничником и остывшей золой вчерашнего очага. Физиологический осадок ночной бессонницы, сжимавший грудь душными спазмами, под этим ярким светом терял очертания. Настя сидела на поваленном стволе, притянув колени к подбородку, и наблюдала, как над седыми углями поднимается едва заметная сизая струйка. Веки набрякли, под кожаными складками сухо покалывало, точно под веки занесло прибрежную пыль.

— Держи. Горячий.

Игорь опустился рядом беззвучно. Он протянул закопчённую жестяную кружку, над которой клубился пар с запахом сушёного смородинового листа и крепкого чая. Его сухие пальцы чуть заметно подрагивали.

Настя не сразу выпростала руки из промокших рукавов. Она мазнула взглядом по его лицу — побледневшему, с глубокими темными тенями у губ и отпечатавшимся на щеке рубчиком от складки спальника. Взялась за эмалированную кружку обеими ладонями, вжимая горячий металл в онемевшие подушечки пальцев. Сухое тепло поползло к запястьям, снимая судорожный зажим в предплечьях.

— Не очень спалось, да? — Игорь не подбирал её взгляд, уставившись в носки потемневших от росы берцев.

— Со времён зимней сессии на третьем курсе такого не помню, — Настя сделала глоток, обжёгши кончик языка. Помедлила, ловя слухом, как Дима на противоположной стороне поляны с сухим металлическим стуком пакует котелки. — Когда зачёт по анатомии сдавали, я у тёти Вали в коммуналке засыпала под шум трамваев на Бауманской… Там хоть понятные звуки были. А тут тишина давит. И шаги слышала. Осторожные.

Игорь не повернул головы, не сыграл удивления. Он только кивнул. Это молчаливое согласие отозвалось в Настином затылке ледяным сколом. Не показалось. На соседней лиственнице с коротким писком перепорхнула синица, стряхнув с ветки ком мха.

— В городе всё иначе, — негромко произнёс Игорь, носком ботинка разрывая мокрый мох. — Машины во дворе гудят, соседи за стеной телевизор включают, мать на кухне кастрюлями гремит перед сменой в больнице. Включаешь наушники — и вроде один. А здесь каждый хруст в ушах застревает.

— Слушайте, когда мы до этой базы дойдём, там хоть какая-то вышка будет поблизости? — Кристина неподалёку деловито затягивала клапан рюкзака. Она двигалась быстро. На лице проступил ровный слой тонального крема, перекрывший ночной недосып. — Мне необходимо выложить хоть одно фото. Для факультета. Пусть видят: я забралась в глушь. А то Соколов с параллельного потока опять начнёт язвить, как после того студенческого слёта в Тарусе. Попадёшься им на кафедре — скажешь, что в тайгу уехала, так они заявят, что в Подмосковье в пансионате с мамой сидела и круассаны ела.

— Вышка-то там дальше по маршруту есть, — вклинился Дима, поправляя лямку на плече. — Только старая совсем и давно отключённая. Я перед выездом на одном сталкерском форуме тему отрыл — там парни, которые в этих краях лазали, отписывались. Писали, что главная сеть там не пашет, но висит слабое напряжение. Дежурная линия связи для таёжников, аварийная. Никаких твоих соцсетей она, Крис, естественно, не потянет. Только для служб.

— Тебе реально важно, что там Соколов подумает? — Настя чуть наклонила кружку, следя за тёмным паром над чаем. — У тебя перед отъездом декан два дня заявление на практику подписывать не хотел.

— Да при чём тут Соколов! — Кристина поджала накрашенные губы и с сухим щелчком защёлкнула пластиковую пряжку. — У нас на кафедре социологии если полевой отчёт без кадров принесёшь, тебе на диплом такую унылую тему дадут — весь год в архиве просидишь. Мне дядя перед вылетом из Шереметьева полчаса твердил: «Крис, сиди в Москве, целее будешь». Если я отсюда даже снимка с кедрами не привезу, мне в деканате эту поездку до самого выпуска вспоминать будут.

Лагерь сворачивали с суетливой поспешностью. Никто не затягивал завтрак, никто не оставался на пенках. Спальники скручивали в тугие жгуты, росистый брезент тентов с треском втискивали в чехлы. Ощущение общего движения вперёд сквозило в каждом резком жесте. Волоковая тропа, согласно описанию Пал Палыча, должна была вывести к строениям старой геологоразведки до того, как солнце зацепит вершины западного хребта. Требовалось просто шагать. Без пауз.

Первые два часа марша прошмыгнули легко. Тайга повернулась привычным, безопасным боком. Лес наполнился густым птичьим свистом — в кронах перекликались кедровки, ритмично и сочно стучал дятел, в подлеске шуршала мелкая живность. Этот живой звук настолько контрастировал с ночной немотой, что мысль о пережитом страхе сжалась до обычного переутомления. Городской организм, сдавленный непривычным давлением и тишиной, достроил картинку к обычному вывалу или осыпи. Настя двигалась в ритме Игоревых шагов, чувствуя, как лямки больше не режут плечи.

А затем тропа упёрлась в завал.

Поперёк волока, перегораживая проход от стены до стены кустарника, лежала сосна. Дерево вымахало колоссальным — в два человеческих обхвата, с почти чёрной корой. Но лежало оно не так, как падают стволы от корневой гнили или порыва ветра. У сосны отсутствовали вывернутые корни с кусками глины, не имелось и ровного поперечного излома.

Ствол разнесло вдоль. От самого комля до середины кроны древесину расщепило на две части. Волокна вывернулись наизнанку, разорванные с такой силой, что во все стороны торчал частокол белых длинных щеп, похожих на клыки ископаемого ящера. Дерево выглядело так, будто в его сердцевину на лету вогнали тяжеленный невидимый клин.

— Молния, — Дима застыл перед завалом, тяжело опустив ладони на бёдра. Он закинул голову, сканируя вершины соседних лиственниц. Голос прозвучал избыточно громко, с той избыточной твёрдостью, за которой спрятана растерянность. — Линейный удар. Попало в макушку, вскипятило сок, ствол и разорвало паром. На географической практике под Тверью такое видел. Обычное дело.

— Ни облачка ведь. Третий день ни одного облака, Дим, — Игорь опустился на колени в мох у самого раскола.

Камеру он прижал к щеке, объектив полз вдоль рваных волокон. Голос его на последней фразе дал сбой, опустившись до шепота. В кадр попал излом — там отсутствовали следы обугливания, копоть или гарь. Древесина оставалась чистой, слепяще-белой, истекающей соком.

— Ну, может, метеорит чиркнул, — пошутил Лёша сзади.

Он попытался растянуть губы в улыбке, но рот лишь судорожно дёрнулся, обнажив зубы. Группа откликнулась сухим, слишком коротким смехом — тем самым резким звуком, каким пробуют заслониться от непонятного.

— Да хорош вам жути нагонять, — Дима сделал шаг и с силой ударил ладонью по шершавой коре. От толчка осыпалась сухая чешуйка. — Медведи тут ходят. Здоровенный самец тёрся спиной после спячки, территорию метил. Навалился тушей, сушина и лопнула. У них мускулатура — гидравлика.

Игорь не ответил. Он застыл, наклонившись к глубокой щели у основания комля, где из разорванных волокон сочилась янтарная смола. Капли живицы сползали по белому излому, но его взгляд приковало иное. В густой липкой массе увяз чужеродный фрагмент. Клок шерсти.

Густой, плотный, грязно-рыжеватого оттенка. Волоски длинные — сантиметров по пятнадцать, жесткие, точно свиная щетина, с войлочным подшёрстком, в который набилась сухая хвоя и почвенная труха. Ни один из местных зверей такой шубой не обладал; она выглядела чересчур грубой для лося и длинной для бурого медведя.

— Серёга, — Игорь позвал шёпотом, но интонация заставила Диму осечься на полуслове. — Глянь сюда. Тут… есть кое-что.

Серёга приблизился бесшумно. Плавным движением опустился на корточки рядом с Игорем. Настя, стоявшая сбоку, фиксировала каждый его микрожест.

Серёга действовал без суеты. Кончиком лезвия ножа подцепил липкий клок, перенёс на ладонь и поднёс к лицу. Его ноздри хищно сжались, втягивая запах. Лицо мужчины оставалось каменным, но вокруг глаз собралась сетка жестких морщин. Он не произнёс ни слова. Сложил лезвие, завернул шерсть в кусочек полиэтилена и убрал в нагрудный карман штормовки, затянув молнию до упора.

— Ну что там? — Дима подался вперёд. — Медвежья? Старая шерсть? Чего молчишь, Серёг?

— Да. Может быть, — Серёга поднялся единым, тягучим движением. — Как сказал Дима.

— Медведи — штука опасная, — Дима попробовал вернуть голосу прежний тон, но звук сорвался на глухой сип. — Надо держаться кучней. Без отставаний.

Расколотую сосну пришлось обходить. Ствол перегородил проход так, что лезть через него с тяжёлыми баулами было безумием — торчащие во все стороны щепы, точно пики, могли распороть ткань или пробить сапог. Группа взяла вправо, пробиваясь сквозь густой бурелом. И там, среди вывернутых пней и раскисшей глины, Лёша замер.

— Стойте, — произнёс он.

Звук заставил всех застыть. Лёша стоял, опустив голову и глядя в низину между замшелыми валунами.

Земля здесь была мягкой, чёрной, сырой после прошлых дождей. На этой пластичной массе чётко отпечаталась цепочка следов. Каждая выемка достигала тридцати сантиметров — Настя сравнила её со своим тридцать седьмым размером.

Форма отпечатка выбивала воздух из лёгких. Не круглый лапчатый след с характерным сдвигом. В грязи отпечаталась чёткая анатомия: округлая пятка, плоская стопа и пять растопыренных пальцев ровной дугой. Но пальцы выглядели короткими.

— Медведь, — Дима выдохнул это мгновенно, хватаясь за слово, точно за поручень. Голос взлетел на высокую, звенящую ноту. — Четырёхлетка. Грязь размыло, след и расплылся. Обычная физика…

— У медведя пальцы по-другому расположены, Димон, — Лёша медленно опустился на одно колено, не обращая внимания на то, что штанина мгновенно впитала грязную жижу. Он занёс ладонь над отпечатком. — Большой палец у медведя снаружи, а здесь — внутри. Как у человека. И шаг… посмотри на шаг. Он шло на двух. Прямо.

— Ну и правильно. Медведи постоянн ходят на задних лапах.

Восемь человек выстроились вдоль кромки бурелома, плечом к плечу, вжимая подбородки в воротники штормовок. Выемки следов тянулись из плотного ельника, пересекали утоптанную полосу обходного пути и уходили вглубь леса, выдерживая ровное расстояние в десяток метров от волоковой тропы. Нечто двигалось сквозь подлесок в одном ритме с ними, укрытое завесой багульника и лапника. Двигалось без малейшего сучьего хруста.

— Это… это ведь шутка, правда? — Кристина огладила плечи, судорожно вжимая пальцы в сукно куртки. Лицо её исказила сухая, натянутая ухмылка. — Признавайтесь. Пал Палыч устроил перед выходом? Взял деревянный чурбак, набил когти и прошёлся на рассвете, чтобы над городскими посмеяться? Скажите, что разыграли!

— Пал Палыч уехал ещё вчера, Крис, — Игорь не отрывал окуляра от глаза. Указательный палец над кнопкой пуска дрожал, выбивая дробь по пластику корпуса. — А отпечатки совсем свежие. Смотри на дно лунки.