Кузница в Лесу

– Разве неудивительно, когда это, похоже, уже происходит с нами? – с беспокойством проворчала Иле. – Элоф, сколько времени мы отсутствовали? Мне показалось, что нас не было лишь два-три дня.

– На самом деле три недели, а может быть, даже четыре… откуда мне знать, если вы сами не знаете? На строительство кузницы ушло три недели.

Путники тревожно переглянулись, но Керморван отвел глаза.

– Возможно, наше чувство времени притупляется по мере того, как наши тела перестают стареть, – тихо сказала Иле. – Не знаю, понимает ли это Тапиау, ведь он вроде бы не принимает определенную форму – человеческую или любую другую. Но после этого как-то трудно доверять ему…

– Откуда мне знать? – внезапно взорвался Керморван. – Когда ты передал мне слова Тапиау, я поверил, что мы достигли цели своих поисков, что после всех ужасов нашего путешествия я открыл нечто более великое, чем мог надеяться, – прошлое, о возвращении которого я так мечтал!

– «Теперь пусть больше никого не обманут призраки, вернувшиеся из нашего прошлого!» – мрачно процитировал Элоф. – Чьи это слова?

Керморван ударил кулаком по раскрытой ладони.

– Но как я могу судить? Как добраться до истины в этой головоломке? Какая выгода для Тапиау в том, чтобы держать нас в силах, когда он мог одним движением смахнуть нас с лица земли или велеть своим существам, чтобы они растерзали нас в клочья? В этом нет смысла, Элоф! Мне нужны доказательства. И даже если он наш враг, как мы будем бороться с ним или спасаться от него. Можем ли мы поднять руку на одну из живых Сил или противопоставить ей свою волю?

Элоф заколебался, но в конце концов, поскольку все остальные хранили молчание, осмелился заговорить:

– Да, это будет нелегко. Но именно в этом я мог бы помочь тебе. Теперь, когда у меня есть кузница…

Он не поднял головы, но чувствовал, что все взоры устремлены на него.

– Ты готов выступить против Сил этого мира со своим кузнечным мастерством? – спросил Бьюр с сомнением и изумлением в голосе.

– Человек должен пользоваться тем, что он имеет! Я готов обратить свое искусство против Вершителей Судеб, если они будут угрожать тому… тем, кого я люблю!

Неистовое рвение, прозвучавшее в его собственных словах, поразило Элофа; даже не задумавшись над ними, он обнажил чувства, о существовании которых вряд ли подозревал. Он ощущал свой дар так остро, как никогда раньше – ревущее пламя кузнечного горна, жаждущее найти пищу и применение. Тогда он обуздал этот огонь своим разумом и сжал до игольно-острого ослепительного сияния – тонкого луча, направляемого силой духа.

– Но я и не помышлял об открытой битве, – продолжал он. – На нас воздействуют скрытно, и лучше всего будет отплатить той же монетой.

Элоф повернулся к Керморвану, который не ответил ему.

– Итак? Мне кажется, мы пришли сюда в недоброе время для тебя, когда ты усомнился в своем умении возглавлять людей и даже в решении предпринять этот поход. Возможно, Лес уже начал испытывать на тебе свою силу, как испытывал ее на мне. Но я остался прежним, и ты все еще наш предводитель. Ты просишь доказательства; я постараюсь найти его, хотя попытка может быть опасной. Настолько опасной, что, если ты пожелаешь, я могу отказаться от нее. Каким будет твой выбор?

Керморван выпрямился и некоторое время молча смотрел на лесные просторы. Но в следующее мгновение он заговорил, и его голос был ясным и спокойным.

– Ты можешь поступать по своему усмотрению.

Путники спустились с гор, сгибаясь под тяжестью заплечных мешков, нагруженных рудами и другими камнями, которые они с радостью оставили в кузнице Элофа по пути к лесному чертогу. Но Иле задержалась, а Рок сразу же начал деловито прибираться в кузнице, как много раз делал раньше. Элоф посмотрел на него.

– Тебе не нужно принимать в этом участие, если ты не хочешь. И тебе тоже, Иле.

Иле хмыкнула и прислонилась к столу. Румяное лицо Рока перекосилось в кривой ухмылке.

– Не только ты умеешь держать в руках молот! Наши руки тоже стосковались по работе. Тебе понадобятся добрые помощники, хотя бы для того, чтобы время от времени стучать тебе по затылку, чтобы ты спустился с небес на землю. Верно, леди?

Элоф посмотрел на них обоих и улыбнулся. Тяжкий груз забот как будто упал с его плеч, и темное облако, омрачавшее его душу, внезапно рассеялось. Он обвил рукой широкие плечи Иле и взъерошил густые волосы Рока, упавшие ему на глаза.

– Упрямец! И все-таки я счастлив, что вы будете рядом со мной. Но сомневаюсь, что для такой работы понадобится много рук. Она будет медленной и тонкой.

– Да, и тайной, – тихо добавил Рок. – Тебя беспокоит, что у Леса повсюду есть глаза и уши. Мы можем как-нибудь отвлечь его…

– И разделить опасность со мной. Я тебя хорошо знаю, парень, но вряд ли это будет необходимо.

Он взял Гортауэр, благоразумно оставленный снаружи, и показал им, как уменьшается тень от меча.

– Тапиау сказал, что от его талисмана будет мало пользы в холодных каменных постройках людей, и действительно: на стенах Кербрайна чары рассеялись. Так он сам раскрыл мне пределы своей силы! Думаю, поэтому Лис Арвален был достроен в дереве, а не в камне, куда его мысль не может проникнуть. И разумеется, Лес должен опасаться открытого огня, как и обитатели замка. Поэтому я под вполне благовидным предлогом создал такое место, на которое не распространяется его власть, темное пятно в глубинах его разума.

Элоф с чувством мрачного удовлетворения обвел взглядом голые каменные стены своего нового дома.

– Здесь, в Лесу, я построил себе кузницу, но он не может войти в нее.

– Ого! – восхитился Рок. – Значит, ты уже обратил свое мастерство против одной из Сил?

– И победил! – тихо добавила Иле. Ее глаза сияли.

– Только на первом этапе, – предупредил Элоф. – Не думаю, что Тапиау уже догадался, ведь до сих пор я проводил здесь мало времени. Но когда я начну свой труд, он узнает, рано или поздно. Едва ли он станет что-то предпринимать против нас: пока что ему больше хочется склонить меня на свою сторону. Но он не будет вечно сдерживать свою мощь, поэтому в моем распоряжении есть лишь одна попытка. А я еще точно не знаю, какую вещь собираюсь изготовить.

Рок ошеломленно уставился на него.

– Вообще не имеешь представления?

– Этого я не говорил. Я знаю, что мне нужно, и знаю, как трудно будет достигнуть этого – труднее, чем сделать меч, убивающий на расстоянии. Ибо для этого понадобится не принуждение, а сила, освобождающая от оков…

– Я начинаю понимать, – прошептала Иле. – Но сколько труда и времени понадобится, чтобы создать такое! Ты можешь снова попробовать послойную сварку или легирование, но одно может оказаться слишком грубым, а другое – слишком тонким. Тебе придется пробовать снова и снова, пока ты не найдешь равновесия… Элоф, здесь нужно иметь великое мастерство и огромные знания.

– Знаю, – отозвался Элоф, стараясь скрыть дрожь отчаяния в голосе. – Но где я найду здесь новые знания? И все-таки я должен попробовать.

– В прошлом ты часто изумлял самого себя, не говоря уже обо мне, – заметил Рок, невозмутимо жевавший стебелек травы. – Когда тебе понадобится наша помощь, мы будем рядом. У тебя в очаге горит огонь, на столе есть хлеб и мясо, твои книги и инструменты под рукой. А нам, пожалуй, пора вернуться в замок.

Иле кивнула, немного печально, как показалось Элофу.

– Ближе к ночи мы вернемся – хотя бы посмотреть, не спишь ли ты. Я тебя знаю, Элоф!

Элоф улыбнулся, наблюдая, как они уходят по травянистой тропе между деревьями. Здесь, в этой грубо сработанной хижине, он почему-то снова почувствовал себя свободным. Лишь после того как на землю опустились длинные тени, а птицы завели свои вечерние песни, он оторвался от чтения и внезапно понял, в чем дело. Перед его мысленным взором возникли камыши, шелестевшие на ветру, и длинные полосы утреннего тумана. Это место очень напоминало старую кузницу на болотах, где он искал и нашел исцеление, а потом обрел свое имя. Элоф глубоко вздохнул; воспоминания вернулись к нему и снова были живыми и яркими.

Он отложил книгу. Иле и Року не нужно заходить к нему в эту ночь, как и в любую другую. Спешка и беспокойство могут привести к тому, что он упустит нечто очень важное. Поэтому каждый вечер перед наступлением темноты Элоф отправлялся на лесную прогулку вдоль берега ручья. В летописи сказано, что во время таких прогулок ему часто доводилось беседовать с Тапиау.

Сначала он нервничал, когда слышал этот голос, говоривший многими голосами, и как будто знал о его опасениях. Но Лес все еще хотел склонить его на свою сторону; Элоф разговаривал с ним и задавал вопросы так же свободно, как раньше, и узнал много чудесных вещей. Когда лето начало клониться к осени, он слышал голос в шелесте сосновых крон под порывами ветра, в монотонном грохоте небольшого водопада, а однажды – со страхом – даже в глухом реве оползня на дальнем склоне холма. Именно тогда, гневаясь на свой испуг, он набрался храбрости и спросил Тапиау, почему тот не выберет себе определенную форму для выражения своей сущности, если на это способны меньшие Силы, нарушающие границы его владений.

Ответ пришел из мелодичного журчания воды на отмели у берега ручья.

Меньшие Силы могут делать это без труда. Смог бы ты собрать этот ручей в свое каменное корыто или перелить глубокий омут в свою кружку? Ты уловил бы столько, сколько может вместить твой сосуд. То же самое и с Силами высшего порядка.

–  Но я слышал, что некоторые из них иногда могут это делать. Например, тот, кого называют Вороном…

Поистине так. Такие, как мы, могут принимать человеческий облик или любой другой, по нашему желанию. Но когда мы делаем это, то становимся лишь малой гранью самих себя. Чем больше наше величие, тем труднее нам это дается; обладание телом становится тяжким бременем, а дух, обитающий в нем, меньше похож на нас самих. Конечно, он – или она, ибо пол распространяется за пределы телесной оболочки – превосходит любого обычного человека, но стоит гораздо ниже самой Силы. Плоть гнетет нас, как оковы. Наша мудрость и знания так велики, что мы не можем в полной мере обладать ими, пока не вернем свою истинную форму. Хуже того, мы попадаем под власть странных плотских желаний и часто справляемся с ними хуже, чем те, кто был рожден во плоти. Многие становятся слишком похожими на людей, капризными и своенравными; они выбирают окольные пути для достижения своих целей или даже предаются противоестественным удовольствиям и злобным проделкам. Я не стану ронять свое достоинство подобным образом. Кроме того, я не собираюсь становиться столь уязвимым: увечье или смерть во плоти причиняет нам боль и истощает нашу силу, порой даже навсегда. Немногие готовы идти на такой риск. И это благо для ваших мелких народов и ничтожных творений, ибо вред, который Силы Льда причиняют вам теперь, – ничто по сравнению с тем, что могло бы случиться, если бы они свободно расхаживали среди людей. Их сила огромна, но большая ее часть вложена в совместное усилие по сохранению и укреплению Льда, их самого мощного оружия. Поэтому они чуждаются любой истинной формы и остаются бестелесными во Льду и в его окрестных владениях. Таков и Туон, чье царство граничит с моим, – моя тень, мой насмешник и смертельный враг, повелитель Блеклых Земель. Когда они желают предстать перед глазами смертных, то в крайнем случае напускают на себя наполовину овеществленный покров мощи и ужаса.

–  Кажется, однажды я видел нечто подобное, когда ночь застигла меня на Льду…

Я слышу это по дрожи в твоем голосе. Но такое усилие может ввергнуть их в человеческую форму. Там, где Лед не поддерживает их, им часто приходится искать новых проводников, иные орудия, послушные их воле.

Элоф вспомнил покойного мастера-кузнеца и кивнул. Но потом ледяной холод с новой силой сжал его внутренности: он угадал следующие слова Тапиау еще до того, как они были произнесены.

Лишь величайшие среди этих холодных разумов достаточно сильны, чтобы облечься в форму, которую они презирают и ненавидят. Некогда, в прошлую эпоху, Туон был их предводителем; поддерживаемый своими более слабыми собратьями, он блуждал по земным путям и склонял людей на службу своим смертоносным целям. Но я друг всем людям, и мне помогали многие, кому не безразлична их судьба. Я сразился с ним, одолел его и загнал туда, откуда он пришел, лишенного тела и превратившегося в тень своей былой силы. В наши дни правит другая – хитроумная и беспощадная мастерица интриг, которая часто появляется в прекрасном облике и соблазняет сердца людей. Облеченная плотью, она являет лишь малую часть своей красоты и грозного величия, но я слышал, что для любого человека этого более чем достаточно.

–  Как ее зовут? – прошептал Элоф.

Ее истинное имя – Туонетар, ледяная супруга Туона. Но существо, под видом которого она появляется среди людей, называет себя Лоухи.

Элоф почти не помнил, как вернулся домой в тот вечер. Он почти не ел и мало спал, беспокойно ворочаясь с боку на бок под меховым покрывалом. Могло ли случиться, что Тапиау проведал о его собственных поисках и теперь пытается чинить ему преграды? Возможно… но, хотя Властелин Деревьев мог исказить истину в своих целях, он не стал бы прибегать к откровенной лжи.

Лоухи тоже взяла себе ученицу… То, что имеет эта девчонка, принадлежит Лоухи… Не кузнец сковал мои цепи, и даже если бы ты был величайшим из людей, то не смог бы разорвать их… Слова, произнесенные разными голосами, сливались и пылали в его памяти, становились одним голосом, гулким эхом над необъятными холодными просторами. Ничто… Ты не можешь… Если Лоухи такая, как говорил Тапиау, то кем была Кара? Кого он посмел полюбить? Кого он отправился искать по всей этой обширной земле, по всему миру, если понадобится? Но потом, словно в ответ, он услышал ее тихие слова, вспомнил биение ее сердца, когда она поднесла его руку к своей груди. Я не из простых смертных… Я не изменюсь.

Элоф лежал неподвижно. Его мысли успокоились; теперь осталась лишь горечь. Она не изменится? Тогда и он тоже. Он любит то, что любит – не больше и не меньше. Он может лишь продолжить начатое и стремиться к цели так же непреклонно, как он стремился уничтожить колдовской меч, как стремился заново отковать Гортауэр…

Тогда к Элофу пришло озарение. Из воспоминаний о долгих поисках в остатках библиотеки мастера-кузнеца всплыло некое обстоятельство, которое он в то время счел незначительным. Возможно, само по себе оно не представляло большого интереса, но если он сможет использовать это в своем замысле… Тут Элоф наконец заснул.

Его сон был недолгим: он проснулся с первыми лучами солнца и отправился в лесной чертог, где с нетерпением ждал, когда проснутся Иле и Рок.

– Что я знаю… о чем ты спрашиваешь? – сонно пробурчала Иле. – О поведении меди и железа в едких растворах. Многое, хотя я не лучше всех среди нашего народа разбираюсь в подобных вопросах. Конечно, они подвергаются коррозии, но насколько, как быстро, что они образуют…

– Что они создают! – взволнованно прошептал Элоф. – Понимаешь, что я имею в виду? Нет? Скоро поймешь! Нам понадобится много едкого раствора, а также чистое листовое железо и медь – настолько чистое, насколько нам удастся получить. Еще тот рассыпчатый черный камень, которым мастер-кузнец пользовался для пометок на рукописях…

– Такого добра можно сколько угодно найти в холмах, – сказал Рок и широко зевнул. – Он содержится в аспидных сланцах, верно? А свинец тебе не подойдет?

– Нет. Этот камень мне нужен не для того, чтобы делать пометки. Шевелитесь, вставайте, нам нельзя терять ни одного дня! У нас впереди не одна неделя работы!

Он не ошибся, хотя недели растянулись в месяцы. В тот день, как и в следующие дни, они трудились до позднего вечера, подготавливая кузницу к работе. Потом они на несколько недель исчезли в горах вместе со Стражами, добывая редкие минералы, драгоценные камни и самую чистую глину, какую удавалось найти. Элоф нещадно гонял Рока и Иле, пока не увидел, что они совсем избавились от вялой доброжелательности, навеянной жизнью в лесном чертоге. Когда зарядили осенние дожди, он целыми днями работал в кузнице, а ночью отблески пламени озаряли длинные сосновые стволы, бросая вызов мраку своим теплом и энергией. Многие спрашивали, над чем он трудится с таким усердием, но он отвечал лишь, что готовит некий подарок. Наконец наступила ночь, когда маленькая кузница сияла как маяк среди деревьев – так ярко горели ее огни. Из каждой щели в ставнях и дверном косяке пробивался свет, как будто каменный пол расплавился от подземного жара. Немного позже ставни распахнулись, выпустив облако горячего пара, и Рок с Иле устало побрели по нахоженной тропе на ночлег. Но Элоф задержался: удары молота и потрескивание обожженных глиняных форм еще долго раздавались в ночи. Он отправился в замок лишь под утро, когда подморозило и трава серебрилась от инея. В лесу было так тихо, что он не сразу уловил внезапную перемену в мерном журчании ручья.

Итак, кузнец? Над чем ты трудишься так долго и неустанно?

Элоф натянуто улыбнулся.

– Это будет серебряная отливка, Повелитель Леса. Украшение и подарок для великого лорда.

Не сомневаюсь, что дар будет достоин его. Но будь осторожен, когда ходишь в этих лесах так поздно без Стражей. Ты знаешь, что у меня есть и другие подданные; для многих из них ночь – время охоты и бодрствования. На тропе, ведущей к замку, тебе ничто не угрожает, но не сходи с нее!

Листья тревожно зашелестели, и Элоф невольно пригнулся, когда чья-то большая тень опустилась на него сверху. Но тень пролетела над головой, сложила крылья и уселась на ветке перед ним: огромная сова с блестящими желтыми глазами, над которыми, как рожки, торчали два перистых хохолка. Взгляд птицы был холодным и совершенно нечеловеческим. Элоф перевел дух и сглотнул комок в горле.

– Я слышал тебя, Повелитель Леса, – сказал он и подтвердил свои слова кивком. – Я не сойду с тропы. Доброй ночи!

Но улыбка Элофа, когда он миновал последние деревья, была мрачной, как и удовлетворение, которое он чувствовал. Да, он не сойдет с тропы… с той тропы, на которую ступил с самого начала. Тапиау наконец приоткрыл свою маску, но, хотя это было интересно по многим причинам, теперь ему нужно было спешить изо всех сил, насколько позволяла работа. И не поддаваться жалости. Элоф плотнее запахнулся в плащ, как будто хотел защитить свое сердце от пронизывающего холода. Где-то глубоко внутри него скрывалась эта стальная пружина беспощадной и безличной целеустремленности, позволившая ему создать колдовской меч ценой жизни другого человека. Он ненавидел ее, но сейчас должен был снова прибегнуть к ней ради большего блага. Ему опять предстояла работа, достойная великого мастера.

На следующее утро все было готово; теперь он не мог отступиться от задуманного. Листы меди были скатаны в цилиндры со вставленными внутрь железными стержнями, а сами цилиндры помещались в небольших стеклянных банках, которые Иле выплавила из кварцевого песка и наполнила корродирующим раствором. Многожильные шнуры, свитые из тянутой меди, вели от банок к каменному корыту, наполненному дурно пахнущей жидкостью; внутри был подвешен тяжелый предмет, имевший форму наконечника копья и сделанный из самого чистого золота, которое им удалось добыть. На каменной скамье стоял плавильный тигель с серым минералом, размолотым в порошок и смешанным с яичным белком и другими веществами, а рядом с ним – легкий и причудливый каркас из гнутого серебра, отполированного до зеркального блеска. Иле с Роком завороженно смотрели, как Элоф взял его и, то и дело сверяясь с россыпью пергаментов и табличек на соседнем столе, опустил тонкую кисть в тигель с порошком и начал вычерчивать на серебре затейливую вязь, состоявшую из крошечных символов. Затем, надев перчатку, он прикоснулся к каркасу медными жилами, предварительно отведенными от главного сплетения. Рок издал сдавленный возглас, когда посыпался дождь миниатюрных голубых искр, но лицо Иле просветлело от внезапного понимания, и она удовлетворенно кивнула, когда Элоф плотно прикрутил медные жилы к серебряному каркасу, ухватил его длинными щипцами и аккуратно опустил в корыто с раствором. Он жестом призвал друзей к молчанию и смотрел до тех пор, пока не увидел ниточку мелких пузырьков, поднимавшихся и лопавшихся на маслянистой поверхности. Тогда он начал тихо напевать, сначала без слов, но потом с легким пришептыванием, в котором они время от времени могли разобрать отдельные фразы:

Проснись! Проснись!

Из ночных глубин,

Сокрытый в тиши,

Затми солнца блеск,

Речь, грянь, оглуши!

Из мысли – суть,

Из гроба – глас,

Из хляби – крепь,

Из века – час.

Из праха – плоть,

Из тьмы – во свет,

Из углей – огнь,

Имя – в ответ.

В покое – движенье,

В душе – отраженье,

Что было – вернется,

Что есть – остается.

Наконец Элоф улыбнулся им и опустился на скамью.

– Начинается! – сказал он.

– Что же это будет? – с иронией в голосе поинтересовался Рок.

Глаза Элофа сумрачно блеснули.

– Вещь, о которой наш покойный мастер-кузнец не мог и мечтать! Золотое покрытие, более тонкое, чем тончайшая фольга; единение металлов, более совершенное, чем при многослойной сварке, и более точное, чем в любых сплавах. Я читал об этом, как о методе извлечения металла из обедненной руды, теперь понял, как можно приспособить это для моих нужд, этим медным шнурам течет сила, которая жалит плоть не менее жестоко, чем едкий раствор, породивший ее. Не прикасайтесь к ним голыми руками! Она стремится проходить через все, но особенно хорошо протекает через воду и большинство металлов. А в этом корыте она переносит с золотого острия на серебряный каркас мельчайшие частицы золота. Мало-помалу они будут оседать на серебре, особенно густо на тех символах, которые я начертил. Затем последуют новые слои: золото, серебро, медь, хром и другие, более редкие металлы. И на каждом из них я запечатлею особое свойство. – Он рассмеялся. – Я мог бы сделать это на каждой частице, если бы захотел!

Иле задумчиво постучала ногтем по своим крупным зубам и кивнула.

– Мне бы следовало помнить. Такой метод извлечения металлов из руды действительно известен у нас, и, если необходимо, его можно применить подобным образом. Но свойства, которыми ты наделяешь свою работу… они озадачивают меня.

Элоф резко выпрямился и заглянул в корыто с раствором.

– Это лишь часть свойств, – пробормотал он. – Малая часть… Но впереди еще много работы. Рок, принеси ту широкую форму для литья, которую я сделал, и самую чистую глину. Восковая модель уже готова, теперь нужно сделать отливку!

Иле с недоумением посмотрела на изящную восковую конструкцию, которую он снял с высокой полки.

– Но какое применение можно найти для этой диковинки?

Элоф широко ухмыльнулся.

– Это щит против моих страхов, который обнаружила моя воля. Когда он будет закончен и обретет силу, ты все поймешь!

В следующие недели его почти не видели в замке. Все чаще он спал у очага и редко возвращался даже за пищей. Однако когда Иле и Рок – единственные, чье присутствие он мог вынести – приносили ему еду и питье, они обычно видели его свернувшимся без движения у одного из каменных корыт с булькающим раствором, как будто он мог проследить или ускорить невидимый поток вещества в глубине жидкости. Лишь его губы шевелились, но слова, которые он произносил, не достигали их слуха.

Два или три раза Иле резко предостерегала Элофа и советовала быть осторожнее: многие жидкости были очень ядовитыми и даже их испарения могли причинить вред. Действительно, в те дни он стал бледным и больным на вид; его лоб прорезали новые морщины, глаза и щеки глубоко запали. Но в ответ на все увещевания он лишь пожимал плечами, иногда обращался к своим рукописям и просил, чтобы его оставили в покое. Так проходили дни, а между тем лесные ветры становились все более холодными и пронизывающими, а иней уже держался долго после восхода солнца. В ранний утренний час одного из таких дней Элоф наблюдал, как последний слой, состоявший из мельчайших частиц серебра, покрывает его творение. И, хотя он мог видеть лишь тусклый блеск в глубине бурой жидкости, чутье мастера подсказывало ему, что все готово. Он взял самые длинные щипцы и осторожно, очень осторожно опустил их в раствор, так как в этом корыте содержалась самая смертоносная жидкость. Затем, взяв прочный захват, он немного постоял и впервые с начала работы заговорил громко и нараспев. Его голос был хриплым от напряжения; в нем звучало страстное желание и слышался дерзкий вызов:

Темное время настало, наша нужда велика,

Яростен пламень, который моя направляет рука,

Равен огню, что пылает в моей груди,

Что оставляет и жизнь, и смерть позади.

Оковы, падите! Сгорите в этом огне!