Полуденные врата

Я посмотрел на него. Обычно, чтобы незнакомый человек мне понравился, требуется время. Но этот великан почему-то сразу внушил мне доверие. Он и правда напоминал Джипа, как будто все люди, наделенные даром угадывать верный путь, обладают сходными характерами. Если Джипа что-то тревожило, к его чутью всегда стоило прислушаться. Голова у него варила куда лучше, чем можно было ожидать, глядя на него. Очевидно, и с Те Киоре тот же случай.

– Почему ты так считаешь? – спросил я.

– С одной стороны, Шимп прав. Чего им было так тебя мордовать? Никакого смысла. Ну а вдруг смысл всё же есть? А вдруг они хотят кому-то ещё помешать? Шимп – парень мозговитый, но об этом не подумал.

– Черт возьми! Куда ты гнешь?

– Ну, не знаю, Шимп нам мало чего сказал, но дал понять, что у тебя не один враг, ещё кому-то охота прищемить тебе хвост. – Он быстро огляделся. – Может, эти твои враги не слишком жалуют друг друга. Может, каждый хочет заполучить тебя первым и сам желает захватить контейнер? А другие поэтому стараются тебя прикончить. Чтобы тем насолить, понимаешь? Собаки на сене.

Во рту у меня пересохло, я мигом забыл про свои синяки и ушибы. Мне припомнились зловещие тени, которые отбрасывал странный костёр Шимпа. Сейчас они вытягивались и вытягивались, чуть ли не огибая половину земного шара. Эта загадочная третья тень – на чьей она стороне? И кто представляет её в этой игре?

– Здорово продумано! – сказал я. – Ты, я вижу, в таких вещах собаку съел!

Те Киоре подмигнул мне.

– А это у меня в генах! В старину у нас, у маори, самым лихим воином считался тот, кто мог сыграть такую штуку – пригласить к себе своих врагов на праздник примирения, оружие оставлялось у ворот, и всё такое, а чуть праздник начинался, гостям разбивали башки вдребезги. Этому у нас сам Аль Каноне мог бы поучиться. Вот какой-то малюсенький ген и сидит у меня внутри и подсказывает, как и что может быть.

– Ну спасибо тебе, – сказал я. – Помчусь как ошпаренный, но сейчас, пока я с тобой, мне сам черт не страшен, ни полулюди, ни воскресшие мертвецы!

Те Киоре покивал головой.

– Счастливо, парень! До завтра – так я надеюсь! – Лягушка снова забултыхалась в кадке с дождевой водой, и дверь захлопнулась.

С минуту я стоял неподвижно. Больше всего мне хотелось нырнуть обратно за дверь, в безопасность. На крыльце действительно никого не было, теплый ветер играл промасленными обертками от гамбургеров и прочим мусором. Три-четыре девицы на краю тротуара, видно, не вызвали у Те Киоре опасений, так же как и несколько других у стоянки рикш или те, что прогуливались взад-вперед под фонарями. Этих и я не боялся, с опасностью такого рода я справляться умел. Я пошарил в кармане, намереваясь достать бумажонку Шимпа с указанием маршрута, но только я её вытащил и начал разворачивать, как порыв горячего ветра подхватил бумажку и погнал по грязному тротуару. Неуклюже пригнувшись, я кинулся следом, понимая, что привлекаю к себе внимание. Так оно и оказалось: направляясь ко мне, застучали острые каблучки. Я схватил записку, выпрямился – и увидел перед собой лицо Джеки.

Но нет, не Джеки!

– Sawaddee !— Голос был мягче, но чуть хрипловатый. Да и лицо было смуглее, в нем больше ощущался Восток, черты казались мельче, хотя не настолько, как мне запомнилось. Однако не только лицо поражало сходством, но и густые светлые волосы, обрамлявшие его, гибкие плечи, полная грудь, стройные бедра, чуть надменная посадка головы, – до чего же похожа на Джеки; в первый раз я не так остро ощутил это.

– Привет, Стивен, – проговорила девушка по имени Рангда. – Очень рада, что ты вернулся. Ты ведь и собирался вернуться, ты же мне слово дал!

Она взяла мои руки в свои, обтянутые тонким черным кружевом. Я не мог произнести ни слова. Передо мной была Джеки. Даже пахло от Рангды, как от Джеки, или это были просто модные духи? На Рангде был черный шелковый китайский cheongsam[65]— он ничем не походил на строгий костюм Джеки: ткань искрилась и переливалась, как вода в порту, в которой отражается яркий свет реклам, – но несходство костюмов лишь подчеркивало сходство девушек. Передо мной была Джеки, но доступная, горячая, готовая стать моей игрушкой, как любая из девиц в этом проклятом кабаре. Может, не надолго, может, только пока денег хватит, – ну и что? Не беда! Какая разница теперь, когда настоящая Джеки потеряна для меня навсегда? Может, эта Джеки как раз из моего мира, отвечающая моим требованиям?

Я пошатнулся, ведь я все ещё не протрезвел. Нет, мне нужна настоящая Джеки! Её образ искушал меня весь вечер, пока длилась эта дурацкая пародия на секс-шоу. Но разве у меня есть надежда вернуть её, исправить ошибку шестнадцатилетней давности? Ведь тогда мне представлялось, что, по-свински бросив Джеки, я поступил правильно – так требовали обстоятельства, казавшиеся мне тогда крайне важными. Я поступил не грубо, не по-хамски, говорил я себе, мы расстались спокойно, как взрослые зрелые люди, без слез, без суеты. Просто произошло постепенное, спокойное охлаждение, медленное отдаление друг от друга. Может быть, не без легких сожалений, но такое расставание было к лучшему, только к лучшему. И вдруг теперь, спустя годы, потрясающая, блестящая женщина пробудила меня, как неожиданно пробуждает свет луны, льющийся на лицо. Открыла мне глаза на то, кто я и что я наделал, – я понял это с пронзительной ясностью.

И встреча с ней заставила меня обнаружить, что я вовсе не хотел расставаться с ней. Мне стало понятно, что, как бы тяжело я ни ранил её, в десять раз больше пострадал я сам, и никакая карьера, никакая гордость – ничто не может возместить потерю той Джеки, и, сколько ни пей, горя не заглушишь. Но что же побудило меня на тот роковой шаг? Молодость, раздутое самомнение. Я обрубил наши отношения просто так, не задумываясь о том, как это отразится на моей жизни. А ведь можно было сообразить, чем все обернется. Вот что было потешно, ну просто смешно до чертиков!

Избитый, ещё не протрезвевший, истерзанный муками совести, сожалениями и откровенной тупой похотью, я сбросил с себя, как груду кирпичей, все запреты и ограничения и в смятении чувствовал, как, падая, они освобождают меня. Я не испытывал надежд, не подыскивал оправданий, я запутался в паутине горькой потерянности, в которую затянуло меня это кабаре. Раз я себя обманывал, если у меня не хватало сил выбраться из того эмоционального водоворота, в который ввергла меня Рангда, внезапно появившись передо мной, если я не могу вернуть Джеки, то по крайней мере попробую забыться.

– Привет, Рангда, – ответил я, улыбаясь, – ты была права, шоу у вас ни к черту не годится, а вот снова увидеть тебя – очень приятно.

Она ответила мне томной улыбкой.

– По этому поводу следует выпить. Отпраздновать встречу.

Продолжая улыбаться, она сжала мою руку, закинула её себе на плечо и, увлекая меня за собой, двинулась назад, к дверям кабаре. Но я был не настолько пьян.

– Нет, Рангда! Только не туда!

Она снова улыбнулась, немного печально, подняла на меня большие и мудрые глаза – не глаза, а озера. Утонуть в них озабоченному человеку ничего не стоило. Она опустила мою руку к себе на грудь и мягко прижалась ко мне.

– Нет, Рангда! – хрипло воспротивился я. – Мне надо вернуться в гостиницу.

Аромат, исходивший от нее, обвил меня, как облако, голова закружилась.

– Мы можем выпить… там. Если захочешь поехать со мной…

Она крепче прижалась ко мне и пробежала пальцем по моим губам, будто намечая место для поцелуя. Ногти были не нежно-персикового цвета, а сверкали свежим кроваво-красным лаком.

Откуда ни возьмись, появилось такси, не samlor, a вполне пристойная закрытая машина, и мы поехали в гостиницу. Всю дорогу, сидя на заднем сиденье, мы, как пара тинейджеров, обнимались и целовались, не в силах оторвать руки друг от друга. Рангда сразу распалилась, я ещё не встречал девушек, проявлявших такую мгновенную готовность; под моими жадными руками она дрожала и сама обследовала меня, прикасаясь то нежно и щекочуще, то по-звериному откровенно. Я запустил руку ей под колено и водил пальцами вниз-вверх, с каждым разом забираясь все дальше, поднимаясь по скользкому склону…

Дым. Жара. Стиснутые тела, переплетенные руки и ноги. Мелькание бритв.

Я выкинул это видение из головы и, добравшись до влажных натянутых кружев, принялся их массировать, а Рангда крепко сжимала ногами мою руку, потом вдруг убрала её и подсунула свою. Её пальцы, ласкавшие мое бедро, то сжимали его, то пробегали снизу доверху, как пальцы флейтистки. Я приник лицом к её шее и заметил, как напряглись её соски под черным шелком. Едва придя в себя, когда такси остановилось, мы, шатаясь, выбрались из него, пересекли пустой холл, притом что дежурный за конторкой подчеркнуто нас не видел, и, словно в агонии, впились друг в друга в летящем лифте. Руки у меня так тряслись, что я никак не мог открыть дверь, но вдруг она распахнулась, и мы ввалились в номер. Я старался сорвать с Рангды облепивший её шелк чонсама, но она, сильная, как пантера, отбросила меня, присела, выпрямилась и одним змеиным движением сбросила черный шелк, как кожу, оставшись в обрывках залитых потом кружев, которые единственно для того и существовали, чтобы их срывать.

Я задохнулся от благоговения, смешанного с ужасом, мир отступил куда-то, я весь был во власти того, что открылось моим глазам. Я сделал шаг вперед, и её руки стали сдирать с меня одежду. Её глаза были будто большие зеленые озера, я ощущал их свежесть, целуя её губы. Мне страстно хотелось одного – окунуться в эти озера, погрузиться в них, потонуть и послать к черту все на свете! Я целовал её груди, с жарким обожанием уткнулся головой меж её ног и отрешился от всего – словно зарылся в зеленые листья, смоченные дождем. Мы перекатывались по прохладным чистым простыням, и я чувствовал, как меня затягивает все глубже. Я прижимал её к себе так, как ей хотелось, прижимал все теснее и крепче, отчего кожа наша будто плавилась, а мы прорастали друг в друга. Последнее, что я ещё ясно помнил, было её лицо, когда она нависла надо мной во время секундной передышки, хотя наши бедра уже снова ходили ходуном, и медленно прошептала:

– Любимый, меня зовут – мое настоящее имя – Кала Наранг!

Потом все застлало бархатом. Остались только ласкающий бархат и острые когти.

Когда спустя вечность я открыл глаза, я обрел лишь власяницу и пепел. Власяница обжигала меня огненными нитями боли, пепел обсыпал ещё не потухшими углями. Глаза болели. В висках стучало – мне казалось, они распухли от боли. Во рту был такой вкус, будто меня несколько раз начинало рвать и эту рвоту я заглатывал. Я закостенел, замерз, все тело налилось свинцом, при малейшей попытке шевельнуться занемевшие мышцы отчаянно ныли. Но лежать дольше было невозможно – так холодно и такой шум…

Шум терзал меня, как ленточная пила. Я заставил себя открыть один глаз и увидел противный серый свет. Огромное окно в центре стены было широко раскрыто, вопреки всем предупреждениям о том, что работает кондиционер. И в окно, несмотря на то, что я находился на сороковом этаже, врывались шум и грохот Бангкока и доносились запахи начинающегося дня. Я застонал, схватился за голову и попытался разглядеть, который час. Половина шестого. Замечательно!..

И тут меня как обухом ударило. Я лежал поперек кровати, а рядом никого не было. Я чуть приподнял голову. С кровати мне была видна ванная – и там тоже никого. Я перевернулся на другой бок. Дверь в гостиную тоже была открыта. Конечно, Рангда могла растянуться там на тахте, и тогда её не было бы видно, но я знал, что её нет. Это чувствовалось по всему, тишина, царившая в номере, была значительней, чем молчание.

– Джеки… – прохрипел я и тут же в ужасе поправился: – Рангда!

Но мне было ясно, что я зря трачу время.

Я попытался приподняться на локтях, но взвыл и упал обратно на кровать. Когда адская боль утихла, я увидел, что локти мои изодраны до крови, которая засохла и запеклась, смешавшись с каким-то песком, – так мои локти выглядели, когда я в детстве падал с велосипеда. Это было ужасно, но ещё ужасней выглядел живот. Господи, да что же я вытворял ночью? Мне запомнилась только звериная неистовость происходившего. При одном воспоминании об этом на меня опять накатила тошнотворная волна боли. Надо мной надругались – меня истерзали, изъели, унизили! Попользовались и сравняли с грязью – вот, наверное, как чувствуют себя проститутки! И она даже не задержалась после этого…

Приступ гнева заставил меня забыть о слабости, и я подвинул столик, стоявший у кровати, но тут же завопил от боли. На столике лежала небольшая кучка оберток из фольги; значит, ночью я ещё что-то соображал. И часы мои лежали рядом, а они стоили много дороже содержимого моего бумажника. Где он, кстати? Снова вскрикнув, я перекатился на живот; колени болели ещё больше локтей. Хотя, как ни странно, на простынях почти не было крови.

Морщась от боли, я свесился с кровати и ухватил валявшийся на полу пиджак. Все на месте – и бумажник, и кредитные карточки, и деньги, и чековые книжки, и паспорт. Я обрадовался, насколько мог в таком состоянии радоваться, но был несколько озадачен. Значит, она встала и ушла, не прихватив ничего!

Кожа у меня блестела, и её жгло от высохшего пота и других выделений. Внутри тоже всё, мягко говоря, было не на месте. В комнате уже делалось жарко и её наполняли ядовитые выхлопные газы. От постели разило, от меня разило. Комната провоняла. Нечего было и думать заснуть снова. Трясясь и содрогаясь, я заставил себя встать на сопротивляющиеся ноги. Окно было слишком далеко, и я побрел в ванную. Шаг за шагом, опираясь о стену, я добрался до неё. Удовлетворив самую насущную нужду, я ухитрился встать под душ. После того как боль от отмывания болячек прошла, я почувствовал себя немного бодрее. Стоя под душем, я предоставил горячей воде выпарить и вычистить всю грязь изнутри и снаружи. И конечно, как только я начал приходить в себя, зазвонил телефон. Чертыхаясь, я схватил трубку. Если это клерк вздумал шутить… Но звонили из города, и взволнованный тайский голос прокричал: «Khun[66] Фишер?» Я ответил.

– Говорит капитан Суванафонг из охраны аэропорта Дон Муанг. Контейнер для пересылки был зарегистрирован за вашей фирмой? – И он произнес какой-то бесконечно длинный номер.

– Да, – начал было я, но тут же воскликнул: – Что значит «был»?

– Khun, приезжайте, пожалуйста, немедленно, за вами уже послали автомобиль. Контейнер украли!

Я отшатнулся, сыпля проклятиями, будто телефон вдруг укусил меня, потом, всё ещё ругаясь, выбрался из душа и принялся искать полотенце. Не прочищенный кондиционером воздух облепил меня, и я бросился к окну. На подоконнике были пятна и следы ног. Неужели мы упражнялись и здесь? На высоте сорокового этажа? Но об этом думать было некогда. Кто украл? Рангда? Вдруг она воспользовалась каким-то моим документом? Но у меня ничего такого при себе не было. Все, что касалось контейнера, было занесено в компьютер, а он находился в городе, в нашей конторе. Какие бы документы вы ни представили, компьютер вам всё равно не выдали бы. Теперь уже голова разламывалась, словно в ней работал дробильный молот.

Она продолжала раскалываться, когда спустя два часа я приехал в аэропорт.

Поездка в Дон Муанг не смогла облегчить боль – сирена беспрерывно гудела, и два худых мрачных офицера в форме всю дорогу засыпали меня вопросами о контейнере, о проекте, обо всем. У них были значки туристской полиции, но я с первой же минуты уверился, что это просто маскировка для оправдания их отличного английского. Плохо было и то, что в списке, кого известить в экстремальной ситуации, я упомянул и контору проекта. Когда я, щуря воспаленные красные глаза, ввалился в управление охраны, к зданию подъехала маленькая машинка. Из неё выскочила Джеки в джинсах, хлопчатобумажном жакете и полосатом джемпере, и последовал новый каскад вопросов, к которому, конечно, примкнули и полицейские.

Нас провели в кабинет капитана, посадили за стол напротив него, и туристская полиция укоризненно взирала на него, опираясь на стену за нашими спинами.

– Охрана в нашем аэропорту считается одной из лучших в мире, – доказывал капитан, глядя на них. – Правительство уделяет этому большое внимание и для безопасности торговых операций, и ради борьбы с наркотиками. В три часа восемнадцать минут наша центральная сигнализация отметила помехи – не буду вдаваться в подробности, но в инфракрасном освещении что-то неясно просматривалось, возможно, очертания мужской фигуры. Вооруженному охраннику склада сразу по радио был передан приказ разобраться, и когда он просигналил тревогу, на помощь ему бегом помчался офицер. Его чем-то ударили сзади, он потерял сознание и ничего не видел. К тому времени, как подоспели другие, дверь была взломана и один контейнер похищен, остальные на месте. Порядок на складе был почти не нарушен, мы даже не сразу поняли, была ли кража. Пришлось сверяться с описью, и только тогда мы убедились, что пропал контейнер. Охранник… – Капитан в нерешительности замялся. – Может, его тоже ударили, мы не знаем, хотя признаков повреждений нет. Но он в шоке. Бормочет какие-то сказки про каких-то странных существ, я вам даже пересказать не могу эти бредни.

Я снова почувствовал, что внутри у меня все оборвалось. Бумажная чашка плохого растворимого кофе с порошковым молоком не слишком подкрепила меня после разрушительной ночи. Одному Богу известно, какое я производил впечатление.

– Этот охранник говорит по-английски? Я бы сам хотел выслушать, что он рассказывает. Могу я с ним увидеться?

Капитан барабанил пальцами по столу.

– Мы пока перестали его допрашивать. Он нуждается в медицинской помощи. Мы вызвали «скорую». – Он встал. – Но, впрочем, попробуем. Может, он вспомнит какую-то подробность. Пройдемте, пожалуйста.

Он взял небольшой магнитофон и повел нас по коридору. Комната, где находился охранник, видимо, была лазаретом, но снаружи её охранял один офицер, другой сидел внутри. На носилках в позе эмбриона лежал мужчина. Капитан осторожно потряс его.

– Тран!

В ответ раздался стон.

– Говори по-английски, Тран. Джентльмен, чей груз украли, хочет послушать, что случилось.

Я склонился над лежащим.

– Если для вас это не слишком трудно…

Голова судорожно вздернулась. Блеснули глаза. На губах выступила пена, зубы оскалились. Я вдруг вспомнил, что мне рассказывали о тех, кто впадает в амок.

Он издал леденящий кровь вопль:

– Poo'chai farung! Farung bpleu'ay bah! — и, спрыгнув с носилок, бросился к окну. Но офицер перехватил его, и он, бормоча и рыдая, врезался в ставень.

– Европеец! – тихо сказала, глядя на меня Джеки. – Он кричит: «Безумный голый европеец».

– Да, – угрюмо подтвердил капитан, когда мы снова сели на пластиковые стулья. – Смысл его бреда сводится вот к чему: на него напала стая привидений или духов под предводительством европейца. Европеец был бледный, заторможенный и двигался, как ходячий мертвец. Да, и ещё – он был абсолютно голый. Призраки схватили охранника, а европеец сам управлялся на складе – нашёл и вывез контейнер, водрузив его на какую-то старую скрипучую тележку. Когда они вышли со склада, сторож побежал за ним.

«Ну и храбрец», – подумал я.

– Но едва завернул за угол, как заблудился в тумане. А ведь у нас международный аэропорт, khun Фишер. И тумана прошлой ночью не было. Вот всё, что он нам рассказал. Но вообще-то он добавил ещё кое-что.

– Что?

– В том европейце, khun Фишер, он узнал вас.

Последовавшая за этим пара часов была весьма неприятна. Капитан признал, что, конечно, я был первым европейцем, представшим перед сторожем после случившегося, но всё равно, в интересах следствия, мне было предложено не отказать в любезности и рассказать, что я делал этой ночью.

И агенты полиции были здесь, и Джеки сидела рядом, излучая горькое недоверие, и не скрывала своего самого скверного мнения обо мне и моих замыслах. Ей даже ни к чему было указывать на меня обличительным перстом и восклицать: «Это всё твоя вина, твой грязный план извлечь из проекта выгоду для себя». А я имел вид потерпевшего крушение негодяя, вполне способного действовать самым подлым образом. Меня засыпали неприятнейшими вопросами, и я уже предчувствовал, что скоро познакомлюсь с резиновыми дубинками и другими местными орудиями пыток, пока вдруг кого-то не посетила здравая мысль свериться с моим отелем.

И тут всё перевернулось с головы на ноги. Да, дежурившие той ночью клерки видели, как khun Фишер вернулся после полуночи в некотором возбуждении и был он один. Да, он поднялся к себе в номер и, да, оставался там всю ночь. Уверены ли они в этом? Абсолютно уверены. У главных дверей отеля после полуночи всегда стоит надежная охрана, проверяющая всех входящих и выходящих. Постоянно работают видеокамеры. После полуночи khun Фишер больше не выходил из гостиницы и не входил в неё.

– Разве что, – захлебнулась смехом телефонная трубка, – разве что он ухитрился сползти с сорокового этажа, ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха, – отозвался я, а сам, подавляя тошноту, представил себя, совершенно обнажённого, карабкающегося на рассвете по стене небоскрёба. Ещё, чего доброго, спускающегося вниз головой! А потом ползком обратно наверх! Кинг-Конг в образе ободранного кролика. Повязки и пластыри на моих локтях и коленях виновато засвербили.

– Примите мои извинения, khun, — покачал головой капитан и развел руками. – Вы же понимаете… Наш охранник, конечно, совершенно не в себе, в тяжелейшем состоянии. И к тому же вы, европейцы, для нас все на одно лицо. Он прекрасный охранник. Будем надеяться, что он поправится и опомнится. А мы пока будем вести расследование.

– Да, пожалуйста, – поддержал его я. – Ваш служащий пытался спасти наш контейнер. Я хочу, чтобы ему была оказана лучшая медицинская помощь, обеспечен наилучший уход. И хотелось бы, чтобы его семье тоже помогли. Моя фирма за всё заплатит. Пожалуйста, оговорите это с нашими агентами сегодня же.

Капитан с благодарностью кивнул.

– Очень благородно с вашей стороны. Ну что же, khun, из-за всей этой истории вы остались без завтрака, не говоря уже о чём другом. Я распоряжусь, чтобы вас на нашей машине сейчас же доставили в отель.

– Спасибо, не надо, я возьму такси. Мне нужно разыскать моего… главного помощника, связаться с ним немедленно.

Смогу ли я только найти его до условленного времени?

– Разумеется, – сказал капитан и повернулся к Джеки: – А вы, миссис Квен-Свенсен?

Джеки встала, губы её были твердо сжаты.

– Я иду с мистером Фишером. Я представляю здесь его руководство, и мы тоже крайне озабочены происшедшим. Пока я нисколько не удовлетворена. Куда бы и с кем ни отправился мистер Фишер консультироваться, я иду с ним, а вы, джентльмены, – свидетели, что мы ушли вместе, на случай, если я не вернусь. Слышишь, Стивен? Я иду, чтобы услышать объяснения!

Черт побери, ну что я мог сказать в ответ? Нечего было и пытаться что-нибудь объяснять ей, а главное, как ей скажешь, что, если она пойдет со мной, выйти на моего советника будет просто невозможно. Присутствие Дейва мне, правда, в свое время не помешало отыскать путь в таверну, но, может быть, это было просто дурацкое везение, а может, мне подсказывали дорогу воспоминания. Здесь же мне не на что было рассчитывать.

Переправляться с Сердцевины на Спираль, со Втулки на Колесо удобнее всего утром и вечером. Потому что в легких сумерках нам труднее судить, что и как мы видим. Но рассуждать не приходилось. Сейчас был сияющий ясный день, и даже возвращаться в город было трудновато, а уж о других, да ещё потусторонних перемещениях и думать не хотелось. Два часа мы зря крутились по городу, истратив кучу денег, но нужного нам бара так и не нашли, а водитель такси сказал, что и не слышал о таком; в результате я решил вернуться в отель поесть и передохнуть.

Всё это время Джеки была, как затаившаяся грозовая туча, но чуть заметным кивком головы согласилась поесть вместе со мной. Когда я сказал, что хотел бы ненадолго прилечь, она отрезала:

– Я пойду с тобой!

И когда я усмехнулся, наградила меня взглядом потяжелей оплеухи. Войдя в номер, где опять царил безукоризненный порядок, она обошла все углы, ко всему внимательно приглядываясь, и объявила, что ляжет в гостиной, а я могу отдыхать в спальне. Я лежал в кровати, разглядывая потолок, и то проваливался в сон, то выплывал на поверхность. Устал я смертельно, но тревога и мелькание мыслей в голове не давали заснуть.

К счастью, кучка оберток была убрана со стола. Эта кучка усиливала моё беспокойство. Не до такой же степени я растерял тогда мозги, чтобы совсем ничего не помнить? И клерк сказал, что я вернулся в гостиницу один, а он не кривил душой, желая быть тактичным. Я готов был держать пари, что и видеокамеры засвидетельствуют то же самое – я ввалился в холл, обнимая кого-то невидимого. Счастье, что камеры не были установлены на стенах отеля. Что заставило меня совершить такой едва ли возможный для человека, а главное, безумный поступок? И почему я чувствую себя совершенно больным? Не так, как после сильного похмелья, нет! Меня как будто отравили, и отрава разъела не только мои внутренности, но и мозг, причем яд не какой-нибудь слабодействующий, он вроде ядов елизаветинской поры – жгучий, полыхающий огнем. Меня будто выжгли изнутри или промыли дочиста, и я остался пустым, как незапломбированный зуб…