Айвенго

Глава XXXV

Возвратимся теперь к Исааку из Йорка. Усевшись верхом на мула, подаренного ему разбойником, он в сопровождении двух йоменов отправился в прецепторию Темплстоу вести переговоры о выкупе своей дочери. Но, не доезжая четырех миль до Темплстоу, он почувствовал себя дурно: в спине и во всем теле поднялась такая ломота, что лишь с большим трудом дотащился он до небольшого торгового местечка, где проживал еврейский раввин, известный своими медицинскими познаниями и хорошо знакомый Исааку.

Натан Бен-Израиль принял своего страждущего собрата с тем радушием, которое предписывается еврейскими законами и строго исполняется. Он тотчас уложил его в постель и заставил принять лекарство против лихорадки, начавшейся у бедного старика под влиянием испытанных им ужасов, утомления, побоев и горя.

На другой день поутру Исаак собрался встать и продолжать свой путь, но Натан воспротивился этому не только как гостеприимный хозяин, но и как врач, утверждая, что такая неосторожность может стоить ему жизни.

Исаак возразил на это, что от его поездки в Темплстоу зависит больше, чем его жизнь и смерть.

– В Темплстоу? – повторил Натан с удивлением. – Но известно ли тебе, что там гроссмейстером ордена Лука Бомануар?

– Этого я не знал! – сказал Исаак. – По последним известиям, какие я имел от наших соплеменников из Парижа, Бомануар был в столице Франции.

– После этого он прибыл в Англию неожиданно для своих собратий, – продолжал Бен-Израиль. – Он явился с поднятой рукой, готовый карать и преследовать. Ты, вероятно, и прежде слыхал его имя?

– Да, оно мне очень знакомо, – отвечал Исаак. – Язычники говорят, что этот Лука Бомануар казнит смертью за каждый проступок против назарейского закона. Наши братья прозвали его тираном сынов израильских.

– Правильно дано это прозвище! – заметил Натан-целитель. – Других храмовников удается смягчить, посулив им наслаждения или золото, но Бомануар совсем не таков: он ненавидит сладострастие, презирает богатство и стремится всей душой к тому, что у них называется венцом мученика. Покарай его Бог за это!

– И все-таки, – сказал Исаак, – я должен ехать в Темплстоу, хотя бы лик Бомануара пылал, как горнило огненное, семь раз раскаленное…

Тут он наконец объяснил Натану, почему он так спешит. Раввин внимательно выслушал Исаака, выказал ему свое сочувствие и, по обычаю своего народа, разорвал на себе одежду, горестно сетуя:

– О, горе мне! Погибла краса Сиона! Когда же будет конец пленению Израиля!

– Ты видишь, – сказал ему Исаак, – почему мне невозможно медлить. Быть может, присутствие этого Луки Бомануара, их главного начальника, отвлечет Бриана де Буагильбера от задуманного злодеяния. Быть может, он еще отдаст мне мою возлюбленную дочь Ревекку.

– Так поезжай, – сказал Натан Бен-Израиль, – и будь мудр, ибо мудрость помогла Даниилу даже во рву со львами. Однако, если это возможно, постарайся не попадаться на глаза гроссмейстеру, ибо предавать гнусному посмеянию евреев – его любимое занятие и утром и вечером. Может быть, всего лучше было бы тебе с глазу на глаз объясниться с Буагильбером.

Исаак распростился с другом и через час подъехал к прецептории Темплстоу.

Обитель рыцарей Храма была расположена среди тучных лугов и пастбищ. Постройки были прочные – прецептория была тщательно укреплена, что в тогдашние беспокойные времена было нелишним. Двое часовых в черных одеяниях и с алебардами на плечах стояли на страже у подъемного моста. Другие такие же мрачные фигуры мерным шагом прохаживались взад и вперед по стенам. Аскетическая строгость устава, давно сменившаяся распутной и вольной жизнью, снова вступила в свои права под суровым оком Бомануара.

Исаак остановился у ворот, раздумывая, как ему лучше всего пробраться в ограду обители. Он отлично понимал, что вновь пробужденный фанатизм храмовников не менее опасен для его несчастного племени, чем их распущенность.

В это время Лука Бомануар прогуливался в садике прецептории, который лежал в границах внешних укреплений, и вел доверительную и печальную беседу с одним из членов своего ордена, вместе с ним приехавшим из Палестины.

Гроссмейстер был человек преклонных лет; его длинная борода и густые щетинистые брови давно уже поседели, но глаза сверкали таким огнем, который и годы не в состоянии были погасить. Он был высок ростом, статен и, невзирая на старость, держался прямо. Его мантия из грубого белого сукна с красным восьмиконечным крестом на левом плече была сшита со строгим соблюдением всех правил орденского устава. В руке он держал ту странную абаку, или трость, с которой обыкновенно изображают храмовников. Собеседник великого сановника носил такую же одежду. Однако крайнее подобострастие в его обращении с начальником показывало, что равенства между ними не было. Прецептор шел даже не рядом с гроссмейстером, но несколько позади, однако на таком расстоянии, чтобы тот мог с ним разговаривать, не оборачиваясь.

– Конрад, – говорил гроссмейстер, – дорогой товарищ моих битв и тяжких трудов, тебе одному могу я поверить свои печали. Тебе одному могу сказать, как часто с той поры, как я вступил в эту страну, томлюсь я желанием смерти и как стремлюсь успокоиться в лоне праведников. Ни разу не пришлось мне увидеть в Англии ничего такого, на чем глаз мог бы остановиться с удовольствием, кроме гробниц наших братьев под тяжелой кровлей соборного храма в здешней гордой столице.

– Совершенно справедливо, – отвечал Конрад Монт-Фитчет.

– Прости мне, брат, но ты знаешь, как я жил, как соблюдал каждую статью нашего устава, как боролся с бесами, воплощенными в образе человеческом или потерявшими его, как поражал этого рыкающего льва, который бродит вокруг нас. Всюду, где он встречался мне, я его побивал как рыцарь и усердный священнослужитель, согласно велению блаженной памяти святого Бернарда. Клянусь святым Храмом, кроме тебя и очень немногих соблюдающих строгий устав нашего ордена, не вижу я таких людей, которым в глубине души мог бы дать священный титул брата. Что сказано в нашем законе и как они исполняют его? Сказано: не носить суетных украшений, не иметь перьев на шлеме, ни золотых шпор, ни раззолоченных уздечек. А между тем – кто самые большие щеголи, как не наши воины Храма? Устав велит им быть умеренными в пище, питаться кореньями, похлебкой, кашей, есть мясо не более трех раз в неделю, а посмотришь – столы их ломятся от изысканных яств. Им следует пить одну воду, а между тем среди веселых гуляк сложилась уже пословица: пить как храмовник. Взять хотя бы этот сад. Он гораздо более похож на сад, окружающий гарем какого-нибудь мусульманского владыки, чем на скромный участок земли, на котором христианские монахи разводят необходимые им овощи. Ах, Конрад, я поступлю так, как повелели мне отцы-основатели ордена: я очищу стены Храма, а рассадник заразы я вышвырну вон.

– Подумай, преподобный отец, – сказал Монт-Фитчет, – ведь эта плесень благодаря времени и привычке въелась глубоко. Твои преобразования будут праведны и мудры, но не лучше ли приступить к ним осторожнее?

– Нет, Монт-Фитчет, – отвечал суровый старик. – Это нужно сделать резко и неожиданно. Мы должны выбросить накопленные сокровища, которые соблазняют великих мира сего, мы должны отбросить всякую самонадеянность и надменность, мы должны искоренить распущенность, которая опозорила нас на весь мир. Иначе, попомни мое слово, орден рыцарей Храма исчезнет с лица земли, и народы не найдут его следов.

– Боже, сохрани и помилуй от такого бедствия! – молвил прецептор.

– Аминь! – торжественно произнес гроссмейстер.

В эту минуту на дорожке сада появился оруженосец в поношенном платье (новички, поступавшие в этот монашеский орден, обязаны были одеваться в обноски старших рыцарей). Он почтительно поклонился гроссмейстеру и молча остановился перед ним, ожидая позволения говорить.

– Зачем ты пришел?

– Преподобный отец, – отвечал оруженосец, – у ворот стоит еврей и просит дозволения переговорить с братом Брианом де Буагильбером.

– Ты хорошо сделал, что пришел доложить мне об этом, – сказал гроссмейстер. – Что касается этого Буагильбера, то нам особенно важно знать о его делах, – прибавил он, обращаясь к своему спутнику.

– По слухам, это храбрый и доблестный рыцарь, – сказал Конрад.

– Это слух справедливый, – сказал гроссмейстер. – В доблести мы еще не уступаем нашим предшественникам, героям креста. Но когда брат Бриан вступал в наш орден, он казался мне человеком угрюмым и скромным. Однако с тех пор он превратился в деятельного и пылкого подвижника. Он ропщет, строит козни; он стал во главе тех, кто оспаривает наши права. Дамиан, – продолжал он, обратившись к послушнику, – приведи сюда еврея.

Оруженосец, низко поклонившись, вышел и через несколько минут возвратился в сопровождении Исаака из Йорка.

Ни один невольник, призванный пред очи могучего властелина, не мог бы с большим почтением и ужасом приближаться к его трону, чем Исаак – к гроссмейстеру. Когда он очутился на расстоянии трех ярдов от него, Бомануар мановением своего посоха приказал ему не подходить ближе. Тогда еврей стал на колени, поцеловал землю в знак почтения, потом поднялся на ноги и, сложив руки на груди, остановился перед храмовником с поникшей головой, в покорной позе восточного раба.

– Дамиан, – сказал гроссмейстер, – никого не впускать в сад, пока мы не уйдем отсюда.

Оруженосец отвесил низкий поклон и удалился.

– Еврей, – продолжал надменный старик, – слушай внимательно. В нашем звании не подобает вести с тобою продолжительные разговоры, притом мы ни на кого не любим тратить время и слова. Отвечай как можно короче на вопросы, которые я буду задавать тебе. Но смотри, говори правду. Если же твой язык будет лукавить передо мною, я прикажу вырвать его из твоих нечестивых уст.

Исаак хотел что-то ответить, но гроссмейстер продолжал:

– Молчать, нечестивец, пока тебя не спрашивают! Говори, зачем тебе нужно видеть нашего брата Бриана де Буагильбера?

У Исаака дух занялся от ужаса и смущения. Он не знал, что ему делать. Если рассказать все, как было, это могут признать клеветой на орден. Если не говорить, то как же иначе выручить Ревекку? Бомануар заметил его смертельный страх и снизошел до того, что слегка успокоил его.

– Не бойся за себя, несчастный еврей, – сказал он, – говори прямо и откровенно. Еще раз спрашиваю: какое у тебя дело к Бриану де Буагильберу?

– У меня к нему письмо, – пролепетал еврей, – смею доложить вашему доблестному преподобию, письмо к сэру благородному рыцарю от приора Эймера из аббатства в Жорво.

– Вот в какие времена мы с тобой живем, Конрад! – сказал гроссмейстер. – Аббат-цистерцианец посылает письмо воину святого Храма и не может найти лучшего посланца, чем этот безбожник еврей! Подай сюда письмо!

Еврей дрожащими руками расправил складки своей шапки, куда для большей сохранности спрятал письмо, и хотел приблизиться, намереваясь вручить его самому гроссмейстеру. Но Бомануар грозно крикнул:

– Назад, собака! Я не дотрагиваюсь до неверных иначе как мечом. Конрад, возьми у него письмо и дай мне.

Приняв таким способом в свои руки послание приора, Бомануар тщательно осмотрел его со всех сторон и начал распутывать нитку, которой оно было обмотано.

– Преподобный отец, – сказал Конрад опасливо, хотя в высшей степени почтительно, – ты и печать сломаешь?

– А почему же нет? – молвил Бомануар, нахмурив брови. – Разве не сказано в сорок второй главе нашего устава, что рыцарь Храма не должен получать письма даже от родного отца без ведома гроссмейстера и обязан читать их не иначе как в его присутствии?

Он сначала бегло прочел письмо про себя, причем на лице его изобразились удивление и ужас; затем перечитал его вторично и наконец, протянув Конраду, воскликнул:

– Нечего сказать, хорошая тема для письма от одного христианского мужа к другому! Особенно если оба довольно видные духовные лица. Когда же, – спросил он, торжественно возведя глаза к небу, – когда же, Господи, отвеешь ты плевелы от зерна доброго?

Монт-Фитчет взял письмо из рук пастыря и стал читать:

– «Эймер, милостию Божьею приор цистерцианского монастыря Святой Марии в Жорво, сэру Бриану де Буагильберу, рыцарю священного ордена храмовников, с пожеланием доброго здоровья и обильных даров кавалера Бахуса и дамы Венеры. Что до нас лично, дорогой брат, мы в настоящую минуту находимся в плену у неких беззаконных и безбожных людей, не побоявшихся задержать нашу особу и назначить с нас выкуп. При этом случае узнали мы и о несчастий, постигшем барона Фрон де Бефа, и о твоем бегстве с прекрасной еврейской чародейкой, которая околдовала тебя своими черными очами. Сердечно порадовались мы твоему спасению от плена. Но тем не менее просим тебя: будь как можно осторожнее с этой новой Эндорской волшебницей. Ибо частным образом нам удалось узнать, что ваш гроссмейстер, который ничего не смыслит ни в черных очах, ни в алых ланитах, едет к вам из Нормандии, чтобы помешать вам веселиться и исправлять ваши ошибки. А потому усердно советуем вам соблюдать осторожность, дабы вас застали бодрствующими, а так как отец Ревекки, богатый еврей Исаак из Йорка, просит у меня, чтобы я замолвил за него словечко перед тобою, то я и поручаю ему сие послание и притом серьезно советую и даже умоляю непременно взять за эту девицу выкуп, так как он отвалит за нее столько денег, что на них можно будет достать полсотни девиц на менее опасных условиях. Подожди только, когда мы снова будем вместе. Тогда повеселимся, как подобает истинным братьям, причем не забудем и винной чаши.

Эймер, приор аббатства Святой Марии, что в Жорво.

Postscriptum. А твоя золотая цепь недолго у меня погостила: она досталась ворам и отныне будет красоваться на шее одного из разбойников. Он повесит на нее свой охотничий свисток, которым созывает собак».

– Что ты на это скажешь, Конрад? – спросил гроссмейстер. – Вертеп разбойников!

И, повернувшись к Исааку, он громко спросил:

– Так, значит, твоя дочь – пленница Бриана де Буагильбера?

– Это так, ваше преподобие, – проговорил трепещущий Исаак. – Какой потребуется выкуп с бедного человека, я готов…

– Молчать! – сказал гроссмейстер. – Дочь твоя занималась врачеванием или нет?

– Как же, милостивый господин, – отвечал Исаак гораздо смелее, – и рыцари, и йомены, и другие благословляют счастливый дар, ниспосланный ей от Бога. Люди могут засвидетельствовать, что она своим искусством исцелила многих. Бог благословляет ее труды.

Бомануар с горькой усмешкой взглянул на Конрада.

– Видишь, брат, – сказал он, – каковы ухищрения врага человеческого! – Потом, обращаясь к еврею, он спросил: – Твоя дочь лечит, конечно, нашептыванием, заклинаниями, талисманами и прочими каббалистическими средствами?

– Ах, нет, преподобный и храбрый рыцарь, – отвечал Исаак, – лечит она бальзамом, обладающим чудесными свойствами.

– А откуда она достала секрет этого состава? – спросил Бомануар.

– Ее научила премудрая Мириам, – сказал Исаак с запинкой. – Мудрая и почтенная женщина нашего племени.

– Ага, лукавый! – воскликнул гроссмейстер. – Это, должно быть, та самая Мириам, о колдовских кознях которой знает весь мир христианский. (При этих словах гроссмейстер осенил себя крестным знамением.) Ее тело было сожжено у позорного столба и пепел рассеян на четыре стороны. Дамиан, гони еврея вон, за ворота! Если он вздумает упираться или возвращаться назад, убей его на месте. А с дочерью его мы поступим так, как прилично нашему высокому сану.

Бедного Исаака схватили за шиворот и вытолкали вон из прецептории.

Глава XXXVI

Альберт Мальвуазен, настоятель, или, на языке ордена, прецептор, обители Темплстоу, был родным братом Филиппа Мальвуазена. Подобно своему брату, он был в большой дружбе с Брианом де Буагильбером.

Среди развратных и безнравственных людей, которых немало числилось в ордене Храма, Альберт из Темплстоу по праву занимал одно из первых мест, но, в отличие от смелого Буагильбера, он умел скрывать свои пороки и честолюбивые замыслы под личиной лицемерного благочестия и пылкого фанатизма. И когда Альберт явился на зов, гроссмейстер встретил его с необычайной суровостью.

– В здешней обители ордена рыцарей святого Храма, – строго сказал Бомануар, – находится женщина еврейского племени, привезенная сюда одним из наших братьев во Христе и водворенная здесь с вашего разрешения, сэр прецептор.

Альберт Мальвуазен был крайне смущен. Злосчастная Ревекка была помещена в одной из самых отдаленных, потайных частей здания. Были приняты всевозможные меры предосторожности, дабы ее присутствие осталось неизвестным. Во взгляде гроссмейстера прецептор прочел гибель и себе, и Буагильберу, в случае если он не сумеет предотвратить надвинувшуюся бурю.

– Что же вы молчите? – продолжал гроссмейстер. – Как могло случиться, чтобы один из братьев привез сюда любовницу, да еще колдунью?

– Колдунью? – повторил Альберт Мальвуазен. – Силы небесные!..

– Да, да, брат, колдунью, – строго произнес гроссмейстер. – Именно так. Посмеешь ли ты отрицать, что Ревекка, дочь подлого ростовщика из Йорка и ученица колдуньи Мириам, в настоящую минуту находится в стенах твоей прецептории?

– Благодаря вашей мудрости, преподобный отец, – сказал прецептор, – темная завеса спала с глаз моих. Я никак не мог понять, почему такой доблестный рыцарь, как Бриан де Буагильбер, мог так увлечься прелестями этой женщины. Я принял ее в обитель с той целью, чтобы помешать их дальнейшему сближению.

– Стало быть, до сих пор между ними не было ничего такого, что было бы нарушением обетов? – спросил гроссмейстер.

– Как? Под нашим кровом?! – с ужасом произнес прецептор, осеняя себя крестным знамением. – Сохрани нас, святая Магдалина и десять тысяч праведных дев! Нет! Но его страсть к ней казалась мне до того странной и противоестественной, что я мог приписать ее только припадку умопомешательства. Но раз ваша высокочтимая мудрость обнаружила, что эта распутная еврейка занимается колдовством, быть может, этим и объясняется его непонятное и безумное увлечение.

– Так и есть! Так и есть! – воскликнул Бомануар. – Вот видишь, брат Конрад, в настоящем случае брат Бриан заслуживает скорее жалости, чем строгой кары, более нуждается в поддержке, нежели в наказании лозою. Вот случай доказать, что наши увещевания и молитвы могут вернуть заблудшего. А английские законы дозволяют и предписывают каждому судье чинить суд и расправу в пределах, на которые простирается его правосудие. Всякий барон имеет право задержать, судить и приговорить к казни колдунью. Приготовьте большой зал для суда над колдуньей.

Альберт Мальвуазен поклонился и вышел, но, прежде чем распорядиться приготовить зал для суда, он отправился искать Бриана де Буагильбера, чтобы сообщить ему о вероятном исходе дела.

Он застал Бриана в бешенстве от отпора, который он снова только что получил от прекрасной еврейки.

– Какое безрассудство! – кричал он. – Какая неблагодарность отвергать человека, который среди потоков крови и пламени рисковал собственной жизнью ради ее спасения!

– А по-моему, вы одержимы дьяволом, – сказал прецептор. – Сколько раз я вам советовал соблюдать осторожность! Не я ли вам повторял, что на свете многое множество христианских девиц, которые сочтут грехом для себя отказать такому как вы. Я начинаю думать, что старый Лука Бомануар прав в своем предположении, что она вас околдовала.

– Лука Бомануар! – воскликнул Буагильбер с укоризной. – Так-то ты соблюдаешь предосторожности, Мальвуазен! Как же ты мог допустить, чтобы этот выживший из ума сумасброд узнал о Ревекке?

– Кто-то пронюхал и донес, а кто донес, сам черт или кто другой, про то известно только черту. Но я, как умел, старался выгородить тебя. Ты не пострадаешь. Тебя жалеют. А она – колдунья и должна за это понести кару.

– Ну нет, клянусь Богом, я этого не допущу! – сказал Буагильбер.

– А что ты можешь?! – спросил Мальвуазен. – Теперь ни ты, ни кто другой не в силах ее спасти. Лука Бомануар заранее решил, что казнь еврейки послужит очистительной жертвой за все любовные утехи рыцарей Храма. А тебе известно, какова его власть.

– Наши потомки никогда не поверят, чтобы могло существовать такое бессмысленное изуверство! – воскликнул Буагильбер, в волнении расхаживая взад и вперед по комнате.

– Чему они поверят или не поверят, я не знаю, – спокойно сказал Мальвуазен, – но я отлично знаю, что в наше время и духовенство, и миряне, по крайности девяносто девять человек на каждую сотню, провозгласят аминь на решение нашего гроссмейстера.

– Знаешь, что я придумал? – сказал Буагильбер. – Ты ведь мне друг, Альберт, помоги мне. Устрой так, чтобы она могла бежать. А я увезу ее куда-нибудь подальше, в безопасное и потаенное место.

– Не могу, если бы и хотел, – возразил прецептор. – Весь дом полон прислужниками гроссмейстера или его приверженцами. Притом, откровенно говоря, я не хотел бы впутываться в эту историю, даже имея надежду выйти сухим из воды.

– Мальвуазен, – сказал Буагильбер, – какой же ты хладнокровный…