Детство в 90-ых

Я жевал её медленно. И чувствовал, как щека горит. И как что-то внутри меня ломается и складывается заново.

Мать села на табуретку. Спиной ко мне. Я смотрел на её спину — узкую, с острыми лопатками. Она смотрела на свои руки. Долго. На пальцы. На ту руку, которой ударила. Как будто не узнавала её.

Я доел конфету. Вышел из кухни. Сел на диван. Сестра смотрела «Санта-Барбару». Брат спал. Я сидел и смотрел в телевизор — на красивых людей в красивых домах — и не видел ничего.

Вечером пришёл Витька.

Он не стучал. Просто открыл дверь и вошёл.

Я сидел на кухне. Передо мной лежал хлеб — чёрный, вчерашний. Я не ел. Просто сидел.

Витька вошёл и остановился в дверях. Я поднял голову. И увидел.

Синяк. На скуле. Свежий — сине-жёлтый, с фиолетовым по краям. Большой.

Он не прятал его. Но и не показывал. Просто стоял.

— Есть чё?

Я смотрел на синяк. Долго. Потом на его глаза. Потом снова на синяк.

— Садись, — сказал я.

Он сел. Взял хлеб. Откусил. Прожевал. Проглотил. Не сказал ни слова. Я смотрел на его руки. На костяшки. Красные. Содранные.

— Вить.

— Что.

— Кто это?

Он не ответил. Просто жевал. Смотрел в стол.

— Вить.

— Никто.

— Это мать?

Он поднял голову. Посмотрел на меня. Долго. В его глазах было что-то такое, что я не видел раньше. Что-то, что было старше его девяти лет.

— Никто, — сказал он. — Ешь давай.

Я доел. Встал. Убрал хлеб в шкаф. Завернул в полотенце.

— Пошли, — сказал я.

— Куда?

— Провожу.

Он посмотрел на меня. Удивился. Я никогда его не провожал.

— Не надо.

— Пошли.

Он не спорил. Встал. Мы вышли.

На улице было темно. Фонари горели через один. Мы шли через двор. Мимо качелей без цепей. Мимо песочницы, где под красным ведёрком лежала кастрюля. Мимо гаражей — серых, приземистых.

Витька шёл молча. Я — тоже.

Его дом был через два двора. Панельная девятиэтажка, такая же, как наша, только грязнее. Подъезд — с облупленной краской, с запахом кошки и жареной картошки.

Мы остановились у подъезда. Витька взялся за ручку двери. И тут я поднял голову.

На четвёртом этаже горело окно. Кухонное. И в этом окне стояла женщина. Худая. В халате. С сигаретой. Она смотрела вниз. На нас. На Витьку.

Я узнал её. Видел раньше — во дворе, у ларька. Она всегда была пьяная. Всегда с сигаретой. Всегда одна.

Витька тоже поднял голову. Посмотрел на неё. Она не помахала. Не улыбнулась. Не открыла окно. Просто стояла и курила. Смотрела на него. Как на чужого. Как на кого-то, кого она не знает.

Витька отвёл взгляд. Посмотрел на меня.

— Ну, я пошёл, — сказал он.

— Ага.

Он открыл дверь. Шагнул в подъезд. Дверь закрылась за ним — тяжёлая, железная, с грохотом.

Я остался на улице. Один. Смотрел на окно. Женщина докурила. Бросила окурок вниз. Он упал на асфальт, покатился и погас. Она отошла от окна. Свет в кухне погас.

Я стоял и смотрел на тёмное окно. Долго.

Я достал зажигалку. Красная, прозрачная. Я щёлкнул. Огонёк вспыхнул. Маленький. Живой. Я стоял и смотрел на него. На то, как он дрожит. Как не гаснет.

Я стоял с этим огоньком в темноте двора. И думал: я его не брошу. Я не знал, как это сделать. Не знал, что делать. Но я знал, что не брошу.

Огонёк погас. Я убрал зажигалку в карман. И пошёл домой.

ГЛАВА 3. Стройка и подвал

Мне было девять. Витьке — восемь. Мы перешли в третий класс, но лето ещё не кончилось, и двор был наш — весь, от качелей без цепей до песочницы, где под красным ведёрком гнила украденная кастрюля.

Мать работала. Я её почти не видел. Утром она уходила, вечером возвращалась. Иногда я засыпал до того, как она приходила.

Колька появился в конце мая. Он был старше — лет на три, может, на четыре. Уже курил. Уже носил кепку, которую никто не носил, потому что кепки вышли из моды ещё в прошлом году. Он приехал из другого района, но говорил так, словно всю жизнь прожил здесь.

Он подошёл к нам на лавочке. Не потому, что мы ему понравились. А потому, что увидел зажигалку в моей руке. Я крутил её, не замечая. Огонёк вспыхивал и гас. Вспыхивал и гас.

— Пацаны, — сказал он. — Чё сидим?

— Ничего, — сказал я. И убрал зажигалку в карман. Поздно.

— Пойдём на стройку.

— На какую?

— За гаражами. Девятиэтажка. Недострой.

Я знал эту стройку. Все знали. Но никто не ходил. Говорили, там пацан упал в прошлом году. Говорили, там крысы. Много.

— Там крысы, — сказал я.

— И чё?

— Ничего.

— Ты боишься?

— Не боюсь.

— Тогда пошли.

Рядом с Колькой стоял ещё один пацан. Тихий. Молчал. Смотрел на нас. Худой, с длинными руками, с лицом, которое никогда не улыбалось. Я его раньше не видел.

— Это Славка, — сказал Колька. — Он из третьего дома. Мы с ним с детства. Он с нами.

Славка не сказал «привет». Просто кивнул. Мы не были знакомы, но он кивнул так, словно знал нас давно.

— А Витька? — спросил я.

— Пусть идёт. Места всем хватит.

Я посмотрел на Витьку. Он сидел, ссутулившись, смотрел в землю. Синяк на скуле почти зажил — осталось жёлтое пятно, как от старой травы. Новых не было. Или я их не видел.

— Вить.

— Что.

— Пошли.

— Не хочу.

— Почему?

Он не ответил. Просто смотрел в землю. И я понял: он боится. Не стройки. Не крыс. Он боится, что там, на стройке, будет как дома. Что кто-то будет командовать. Что кто-то будет смеяться. Что он снова будет один.

Колька засмеялся. Громко. Слишком громко.

— Ты чё, боишься? — спросил он.

Витька поднял голову. Посмотрел на него. Так, как он умел — без злости, но с чем-то, что заставляло замолчать. Словно он видел Кольку насквозь. Словно знал что-то, чего Колька не знал.

— Не боюсь.

— Тогда пошли.

Витька встал. Медленно. Каждое движение было ему в тягость. Я видел, что он не хочет. Но он встал. Потому что если не пойти — это слабость. А слабость Витька не прощал. Ни себе, ни другим.

Мы пошли.

Дорога до стройки занимала минут десять. Через двор, через гаражи, через щель между двумя гаражами — узкую, тёмную, как нора. Колька пролез первым. Потом Славка. Потом я. Витька — последним.

За гаражами начиналось другое место. Не двор. Не улица. Что-то третье. Пустырь с вытоптанной травой, с битым кирпичом, с мусором, который никто не убирал. И стройка.

Она была огромная. Девятиэтажка, недостроенная, с пустыми глазницами окон. Бетонные плиты торчали из стен, как рёбра. Арматура скручивалась в странные фигуры — кто-то пытался построить скульптуру, но бросил на полпути. Вокруг валялись кирпичи, доски, куски рубероида, мешки с цементом, которые уже превратились в камень.

Пахло мокрым бетоном. Цементом. И чем-то сладковатым — где-то гнило. Я не знал, что. Может, доски. Может, что-то ещё.

— Ну как? — спросил Колька, глядя на меня.

Я молчал. У меня внутри что-то сжалось. Словно я знал, что здесь что-то случится. Что-то, чего я не хотел.

— Клёво, — сказал Колька за меня.

Я не спорил.

Мы построили шалаш на третьем этаже — в комнате, где не было окон, только дыры в стенах. Из картона, палок и рубероида. Колька командовал. Славка молчал, но делал больше всех. Витька стоял в стороне. Я помогал.

— Этот угол выше, — говорил Колька. — Накрывай.

— Чем накрывать? — спросил я.

— Рубероидом. Чем же ещё.

— А если дождь?

— Не будет дождя. Лето.

— А если будет?

— Тогда промокнем. Зато у нас будет шалаш.

Мы накрыли. Получилось криво, косо, с дырками, через которые было видно небо. Но это был шалаш. Мы залезли внутрь — вчетвером, плечом к плечу, — и сидели там, и молчали. Я чувствовал локоть Витьки. Тёплый. Он не отодвигался.

Колька закурил. Протянул мне. Я взял. Закашлялся. Дым пошёл в нос, в горло, в лёгкие. Я думал, что умру. Колька засмеялся.

— Ничё, научишься.

Я не хотел учиться. Но взял ещё раз. Потому что если Колька даёт — надо брать. Иначе — слабость.

— А чё у тебя за зажигалка? — спросил он вдруг.

Я посмотрел на него. Потом на карман. Я не помнил, как достал её. Наверное, когда искал спички. Наверное, машинально.