Материя моей юности. Сборник рассказов

Материя моей юности

Я чувствую себя ночью, чем-то бестелесным, чем-то, пронизанным влажным ветром и запахом опавших листьев. Мне 22. Я сижу в машине, выпуская изо рта стрелки виноградного дыма, перед ветеринарной клиникой. Глазурные листья дрожат ржавой рябью над лобовым стеклом, и пока смотришь на них, что-то вибрирует и в тебе. Какая-то ночная трель, всеобщее лунное возбуждение, мигание света жёлтых фонарей и звёзд. Искусственное с естественным. Все на грани.

Собралась за 10 минут. Не забыть контейнер с едой для Маши. "Привези обратно" – слова матери. Танец. Круги и вихри розового дыма перед лицом, красные фары машин и мои губы в беззвучном "О", пока тянутся к электронной сигарете. Все вместе – музыка, мелодия моей юности, красота в зеркальных белках.

"Уже вскрывали?" – это Маша. Она ест колбасу из контейнера и вилкой накалывает солёный огурец, метастазно покрытым зернышками риса.

"Да когда? Народу – полная приёмка" – это другой ассистент прервала разговор по телефону, чтобы ответить Маше. Я тяжёлой тенью, оторвавшейся от тёмной ночи, обмякла на стуле.

"Понимаешь, у нас все хотят его вскрыть. Просто, чтобы посмотреть. Там отек лёгких, гиперкортицизм, метастазы в лёгкие и много чего другого". Я в отражении очков Маши вижу лоснящийся блеск любопытства в своих-её глазах. Вот, что меня вырвало из дома в этот вечер. Любопытство. Я с ним в обнимку сижу в машине, и мы дрожим в резонансе с глазурными листьями.

А вот мы стоим у столика, на котором кудрявым комком шерсти возлежит собака. Я заметила за собой, что проверяю, не поднимается ли её грудная клетка. Нет. Лишь моя голова качается в такт ночной дрожи. Набор утоления любопытства: скальпель, иглодержатель, хирургический пинцет, игла, нить, одноразовая пелёнка, две девушки за 20, желающие вскрыть труп животного. Я хотела потренироваться шить. Может, удалить печень, пересадить почку, сделать внутрикожный шов. Ну, знаете эти девичьи радости.

Собака похожа на плюшевую игрушку оттого, что не двигается. Синтетические кудри и синтепон кишок из порванного брюшка. Обычно смерть суетливая, дырявая от рук, пытающихся спасти. Сейчас все определённо, лишено спешки. Комфортнее с трупом, чем с умирающим – можно безнаказанно выдохнуть. И я выдохнула. Проспиртованное облегчение.

"Смотри, какая печень" – голос такой, будто мы долго ехали к собору загород. И вот он, достойный нашего внимания – застойный красный, зернистый, набухший алыми жемчужинами. Аура важности знаний, поклонения физиологии и трупного запаха. Всё, как в церкви с мощами под мраморными плитами. Захотелось зажечь свечу.

"Отсепарируй печень, будет лучше видно", но времени мало, скоро собаку заберут убиенцы. Синяя резина пальцев раздвигает взбухшие доли печени, и мы видим драгоценный желтоватый камень, переливающийся как перстень на солнце на Машиной ручке. Дружное "ах" облаком нависает над раздутой опухолью. "Сфоткай, пожалуйста" – говорит Маша, чтобы потом похвастаться подружкам новой безделушкой. Уютное таинство девичьих улыбок в тёплых уголках губ. На меня смотрит напряжённо синий желчный пузырь. Я тоже напрягаюсь. Чувствую, с каким трудом работали органы. Кишечник влажно чмокает в брюшной полости, там так много воды.

"Лёгкие будем смотреть?" – вдруг спрашивает мое любопытство. Сама я молчу сегодня, соблюдаю священную тишину собора с его мощами. "Хотелось бы, там все в метастазах, но инструментов подходящих нет. Придётся пилить грудную клетку, а это долго. Мы не успеем" – понимающее молчание.

"Маш, убиенцы приехали за собакой" – вдруг голос за дверью. "Какой собакой? Той, что у меня на столе сейчас?" Голова ассистента выросла в проёме. "Ой. Да" и нервный смешок. Мы переглядываемся, будто нас уличили за шалостью. "Скажи им подождать 10 минут". И началась судорога рук, узлы вытянутых пальцев с иглой на концах. Гранатовая печень спряталась за аметистовыми петлями кишок, золотые стежки стянули мешок с драгоценностями. Шов получился нервным, горбатым и ненастоящим. Лохматая синтетика шерсти, вздутый поролоновый живот и яркие жёлтые нитки – итог игры маленьких девочек в доктора. Искусственное с естественным. Все на грани.

Заходит убиенец с чёрным пакетом для мусора в руке. На нем синий комбинезон и усталость пятнами по лицу. Маша проверяет герметичность шва – шлепает ладошкой по барабану пуза. Я слышу, но смотрю на чернильный шёпот мусорного пакета. В моей голове картина, как я бережно беру на руки животное: тихая скорбная мелодия, опущенные головы, пока я несу труп по коридору. Титры.

Но на самом деле собаку грубо швыряют в пакет, заламывая лапы. Она падает на пол прямо в черную шипящую дыру. Руки убиенца захлопывают шепчущую пасть. На вид – обычный пакет с мусором.

Я вдруг вспомнила, как в детском саду мне подарили очень много игрушек на день рождения. Они не вмещались в мои маленькие ручки. Я прижимала их к своей нежной груди и беззубо улыбалась. Самое лучшее, что мы придумали – положить эти игрушки в мусорный пакет. И я смеялась по дороге домой. Мне было так весело оттого, что все думают, будто я несу огромную кучу мусора. А на самом деле я несу клад, я несу материю своего детства.

Я ещё раз взглянула на чёрный мешок с трупом внутри. Вот материя моей юности.

Ложись спать

Я стою в темноте посредине палаты без обуви. Дышу тихо, чтобы никого не разбудить. Но воздух шершавый, колется шерстяной пряжей – я наматываю его на пальцы, прячу в карманы хирургички. Дети всплывшим пенопластом качаются на матрасах. Я плыву к окну и вижу себя в чёрной луже ночи, будто я там – за стеклом формалинового аквариума. Такая уродливая масса человека со вспухшими венами на шее, как у трупа из телека по новостям. «Убегай» – шепчу по-рыбьи в стекло, а значит, молчу. Здесь вода желтая, мутная воспалением жил. Я собираю все по баночкам. Дети булькают в вареве золотых простыней, всплывают и тонут в пузырях слюней. Я прыгаю по островкам матрасов, хватаю детей за пуповины – «всплывайте». Отражение в истерике бьет по окну, ползает розоватыми зрачками по решётке: «ложись спать».

⁃ Я не могу, – отвечаю я тихо, – не могу, не могу, не могу…

Мне все кажется, что они проснутся утром, как я просыпаюсь: немного влажная в испарине, вялая с талым выдохом в окно нового дня. Я включу им песню, и мы будем танцевать в хороводе, как на моих детских утренниках. Солнечные лучи заберутся им под радужку, и они весело запрыгают на тонких ножках, радуясь новому утру с причудливым аниматором. Но такого никогда не происходит. Я все еще в палате, ногами в слюнях и моче, сжимаю застойные синие пуповины. Кто-то проснётся в ночи и кулаками начнёт бить себя по молочным зубам. Я свои кулаки надеваю на их, как варежки, чтобы удары были помягче. Где-то на костяшке ползёт пена в кровавой крошке. «Ложись спать» – говорю я голове с синяками на лбу и губах.

⁃ Я не могу, – отвечает мне тихо, – не могу, не могу, не могу…

А я уже усталая, как вода стоячая в засорившейся раковине. И руки болят синяками ребёнка в простыне. Накрыть бы его с головой, как того же трупа по телеку, и пусть отдохнёт уже от роя мух в своём горячем мозгу. Или это мне надо отдохнуть? Может, им и не ведома никакая усталость. Таблетки горстями заменяют им кофе, а истерики – снотворное на ночь.

Ребёнок бьет все сильнее, рвёт мои варежки, кулаком задевает мне уши. Удар по моему виску приходится кстати – мышцы забились его так держать. Немного обидно сначала, а потом уже больно. Ещё удар – и я где-то в шортах коротких лежу под деревом акации. У меня руки и ноги меньше, темнее от солнца. Белые хлопья лепестками падают мне на щёки, желтятся пыльцой на веках. Я кажусь себе феей из Питера Пена или минипутом, который питается цветами и умывается в капле росы. Трава такая горячая, как горсть тёплых пальцев. И даже земля пахнет не сыро, а как шея, закутанная в душистый шарф. Оставь меня, мама, на этой детской площадке, усаженной деревьями акаций под плавленным солнцем. Не зови на обед, я поела белых цветов со сладкой пыльцой.

Ещё удар – и я снова в холодце детской палаты. В правом ухе звенит, как у афганца после выстрела по своим – «как такое произошло?» Внутри меня все это время было пористое облако, надутое воздухом легких. А тут оно начало тяжелеть влагой внутренностей, сочиться сквозь кожу, наливаться в уши. Слёзы брызнули на нос ребёнку, не сдержались. А мальчик кричит мне в залитые уши, я не слышу – только рот искаженный открывается шире и шире – сейчас проглотит. Во мне уже туча, гнойная серая, рвётся контуром на детском рисунке. Я размыкаю губы, чтобы что-то сказать, и тут все лопается и истекает из меня водопадом – по взбухшим венам и формалиновым жилам, по розовым пленкам глазниц и надутым синякам на запястьях – я кричу без слов, просто жалко кричу, как ребёнок, проснувшийся ночью с диагнозом в карте и теткой, нависшей над ним. Я вижу себя за стеклом формалинового аквариума: такая уродливая масса человека со вспухшими венами на шее, как у трупа из телека по новостям. И тут замолкаю. Все спят, как и спали, раскиданные по мшистым матрасам. Лишь я стою посреди палаты в носках и тихо дышу.

Светлеет немного, и все глаза пооткрывались – по кругу смотрят на меня неотрывно. Я опускаюсь на корточки, как корм для рыбок в аквариуме. И дети голодные набрасываются: «в туалет», «я обмочился», «можно игрушку?», «он меня ударил».

Встают с душных матрасов в облаке запаха нужды, и хороводом танцуют вокруг меня – не хватает только музыки. Тру виски свои больные, тяжелые, сонные. Смотрю – никого. Все ещё ночь, все ещё спят. Только я стою посреди палаты в носках очень тихо. «Ложись спать» – говорю я себе в отражении стёкол.

⁃ Я не могу, – отвечаю шепотом, – не могу, не могу, не могу…

Любимая

"Я никогда не буду с ней счастлив". Мысль эта огнем прожгла сердце. Как оставленный утюг на мятом пиджаке, догадки щипали за края, а потом лишь запах жженной ткани и разочарование. Ничего, куплю новый пиджак, любимая.

Стыдно теперь вспоминать, как держал ее за руку и думал, что все хорошо. Стыдно за то, что позволил себе мысли о счастье.

Но как же хорошо было в этом сладком муссе из обмана. Я ел его большими ложками и от удовольствия влажно чмокал. Она готовила этот десерт по особому рецепту, не спеша вмешивая долгие взгляды и улыбки. Нотки пряных слов о том, что нужен, душистый запах волос. Пышное мягкое тесто, дышащее теплотой обещанного будущего. Я радостно облизывал пальцы с остатками крема, сдувал белую пудру с ресниц, но она лишь липла сильнее. В конце я видел лишь маленькое пятно ее улыбки, сахарная мука летала по кухне и пеплом крошилась на ее волосах. Торт в печи, и запах плавленого сахара душно жёг ноздри. Дым лавиной убегал из духового шкафа, оплетал лодыжки, шептал что-то на ухо. Было не расслышать: она медовым своим голосом начала петь, заглушая тихий тленный шепот. Спасибо, любимая.

Я все ещё улыбался, глядя на нее через ошмётки липкой пудры на глазах, пока эта белая взвесь не стекла окончательно по щекам вниз.

Я был один в горящей комнате, покрытый пеплом своих чувств. Смог клубился в складках моей сардонической улыбки. О, это не дым шептал что-то мне на ухо, а я орал внутри так сильно, что осип.

"Убегай" – конечно, дружище. Из-за дыма не видно ни окон, ни стен, ни дверей. Кажется, нашел: она оставила дверцу от духовки открытой. Как мило. Войду в нее, пожалуй, и закрою за собой.

Кушать подано, жри, любимая.

Пушин

Дорогой милый Пушин,

Пишу тебе в день нашей славной годовщины – это были единственные прекрасные 24 года в моей жизни. Знаю, мы немного поссорились накануне февральских каникул, но мы ведь специально оперативно решаем наши вопросы, чтобы поскорее жить в мире. В этом письме я хочу сказать, как сильно я тобой дорожу и каким нереальным кажется все без тебя. Ты будто был со мной всю мою жизнь – охранял, давал жилье и пищу. Я живу счастливо по твоим законам и ничего не хочу менять из года в год.

Знаю, у тебя много врагов, ты воюешь с их лживыми языками. Но я всегда буду рядом, не встану против твоего слова, не побегу из дома в западные горы или южные степи. Мы пустим орлов над нашими головами, пока мы спим, они золотыми перьями будут пускать ласковые лучи, охраняя нас, подобно пулям. Я буду с тобой до смерти и после. Обнищание нам не страшно: мои рабочие руки подметут нашу комнату в грязи, бесценным ершиком сдеру пыль со стен. Лишь бы ты приходил ко мне и обещал новое, светлое – я в надежде искристой помогу и стерплю все невзгоды. Ты моя правда и совесть. И твой портрет в каждой комнате заботливо слушает мои мелкие мысли, потому я даже не думаю – просто вслух говорю, как сильно тебя я люблю. Я берегу свои слезы, не отдам никому и слезинки – храню на горе твое или радость. А мне, простой малодушной девчонке, и нечему гордиться и славиться, кроме твоего имени.

Любимый Пушин, будь со мной рядышком. Я умру за тебя, если скажешь. Я убью себя, если позволишь. Храни нас всех лик твой блаженный, да будет воля твоя.

Пятница – клубнично-алая, лимонно-мятная, чернично-васильковая и недозревшая банановая

Мойра сегодня проснулась от удушающего счастья. Свет лился из окон как солнечный кисель, горячий и вязкий. Мойра окунала туда свои руки и болтала ногами, грея мизинцы. В ее лавандовой комнате горели звездами новогодние лампочки. Она каждый цвет подержала в ладошках и проглотила: клубнично-алый, лимонно-мятный, чернично-васильковый и недозревший банановый. Заполнив себя яркими тенями по контуру век и задушив кожу карамелью, она вышла из дома в разноцветные лужи. Мойра любила звуки ее родного района: визг меренговых котят у мерзлой кормушки из пакета молока, звон стеклянных колокольчиков пивных бутылок – изумрудные разбитые горлышки и гранатовыми крапинками, музыка из старых горелых пятерок, напоминавших о сладком детстве. Она шла просто потому, что хотела. Отменила работу, встречи, дипломы – все это мелочи пред ее восхитительным утром. На остановке стоял человечий дым от курилок, как тени от теней. На солнце дым был белым, как парной туман от молока – Мойра выпила пару белых теней и довольно улыбнулась своим усикам сливок. Ей так нравились люди: их домашний запах в маршрутках (от одежды – желтыми лапками котят, от сумок – едой в контейнере, сегодня парная рыба!), нравились взгляды (немного хмурые, но это того, что они берегут свое счастье до вечера) и нравились касания (каждый толчок создавал коллапсы звёзд в ее космических зрачках. Сверхновые глотали искры пота на лбах. Мойра взрывалась и падала на руки людей в душных вагонах – это ли не счастье). Но больше всего она обожала пробки – такие шумные, стоячие в огне задних фар. Машины всех цветов смотрелись, как пакет с леденцами, разбросанных по асфальту. Баклажанная лада – сделать бы рулетик, сырная ламба – ложись на хлебушек, малиновая мазда – про варенье не нужны сравнения). Каждый день был полон словами и лицами – они варились в котелке памяти и заплетались в жидкие кудри волос. И каждый день, просыпаясь, Мойра мечтала, чтобы каждый ее день был таким – один за другим, вечно, в счастье, в пробках, маршрутках, колольчиках бутылок, еде из света и мечтах о баклажанных рулетиках.

Моя весна

Есть какая-то магия в чистом листе: в том, как вы смотрите друг на друга, пытаетесь угадать следующий шаг. Что я напишу? Мне грустно или весело? Моя весна пахнет вишневыми сигаретами и талой грязью. Она нежится в складках моей бежевой кожаной куртки, открытой шее, ещё влажной после душа. У всех утро пахнет домашним мылом и заветренной зубной щеткой, водой из мерзлых труб и мятых полотенец. Вечером мы стекаемся в одну душистую лужу влажных рукопожатий, вспрелых воротничков, потного тонального крема. Наши лица промокают полотно вечера, везде оставляя запах человека. Я извергаю горячий вишневый дым, который потом оседает на чужих волосах в метро.

Я часто танцую, иногда специально неловко, но всегда в своей голове. Под осыпающимся хрустом голых веток, на жарких станциях: напротив открытых ртов вагонов, на пологой влажности зрачков прохожих. Я переливаюсь в розовых жилках, растекаюсь на поверхности белков, заползаю в зрачки парочек на лавочках. Моя весна пахнет моими ногами, сгорающими в фиолетовых сапогах. Я танцую, как сумасшедшая.

Сожги меня, Лето. Охлади, Зима. Я лавовая лампа – всегда между горячим и остывшим. Весна темно-жёлтая, предательски пачкает пальцы, как йод. Нашатырная весна: бьет в ноздри, я не успеваю увернуться. В складочках тонких век храню мерзлое солнце, жмурюсь под лучами, а по плечам бьет шерстяной шарф. Я ботинками сбиваю стеклянную грязь с асфальта. Приятно тебя снова видеть, серый друг. Вот тебе мои ноги, неси меня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.