Перекресток. Тьма в полдень
- -
- 100%
- +
– Что… вытащили, ясно дело. Кавалеры всем скопом и вытаскивали… небось еще передрались, кому первому. После оживляли, дыхание какое-то делали. А он, слышь ты, после этого и уехал, оставил ее там. Господи прости, и дурень же этот Семеныч… до седых волос дожил, четыре шпалы таскает, а ума ни на грош… Она, говорит, мне обещала далеко не плавать!
– Ну… в конце концов, Таня уже взрослая девушка.
– Какая там она, к шутам, взрослая! Ты не гляди, что вы с ней одногодки. Ты-то, может, и разумная девка, а Татьяну эту учить еще и учить… И вот что я тебе скажу: что Семеныч в ней души не чает, это ладно, потому она и мне все равно как родная дочь, а вот что он потакает ей во всем – так к этому, прямо тебе говорю, Людмила, не лежит у меня сердце и не лежит. Что` она ему – кукла какая, чтобы с ней только и знать, что цацкаться? А что он ее еще в люди должен вывести – про это он думает? Ты вот гляди, ей через какой месяц восемнадцатый год пойдет, такие в мое время уже к венцу шли, домом своим обзаводились… а эта? Как была дитем, так и осталась – только и есть на уме, что шкоды разные да кино, да книжку какую позанятнее прочесть… вот и все ее заботы. А все потому, что живет как у Христа за пазушкой… и, главное дело, привыкла, что ей все с рук сходит…
Идя домой по тенистой стороне улицы, Людмила думала о Тане и о словах матери-командирши. Отчасти верно – в Танюше действительно еще слишком много детского. С другой стороны, этот ее роман с Дежневым… Она чувствовала, что эта история нисколько не похожа на обычные школьные влюбленности. Сама она, например, была влюблена в Володю Глушко почти месяц, но от этого ничего не осталось. Было немного забавно вспоминать, и только. Они «разлюбили» друг друга как-то сразу, и никто не страдал, и отношения между ними остались самые товарищеские.
Конечно, Володя еще мальчишка, самый настоящий щенок с горячими ушами. Дежнев не только старше его на два года – он вообще производит впечатление совершенно взрослого юноши. Может быть, дело объясняется именно этим? Но в их с Таней любви есть что-то очень серьезное… В школах такого обычно не бывает, о таком пишут в книгах со взрослыми героями. А с Танюшей это случилось в девятом классе. Какой же она после этого ребенок? Но и Зинаида Васильевна тоже права – кое в чем (и очень во многом) Таня действительно осталась самым настоящим «дитем». Интересно будет с ней встретиться, – наверное, изменилась за лето, повзрослела…
Вот теперь-то она отдыхала по-настоящему! Строго говоря, ее путешествие в Ленинград вовсе не было отдыхом – это была скорее экспедиция в жизнь, интересная, но утомительная. Теперь же Людмила отдыхала в полном смысле слова.
Вставала она рано, вместе с Галиной Николаевной, делала обязательную пятиминутную зарядку, готовила чай, убирала в комнатах. После завтрака и ухода мамы она доставала из тайничка томик Платона и отправлялась в сад – в самый его тенистый угол, где возле заросших лопухами развалин дедушкиной оранжереи был вкопан в землю покосившийся одноногий стол и висел гамак. Здесь она проводила целые дни, выходя из дому только на обед в институтскую столовую.
Интерес к Платону появился у нее в Ленинграде. Однажды за обедом у Бахметьевых, как обычно многолюдным, зашел разговор о теории любви, изложенной в одной из работ этого философа. Людмила слушала с интересом, мало что понимая, и очень боялась, чтобы не спросили ее мнения, – она никогда и в глаза не видела ни одной строчки Платона. К счастью, ее так и не спросили; но ей очень запомнилось неприятное чувство стыда за свое невежество. Вернувшись домой, она на другой же день дождалась ухода Галины Николаевны и принялась рыться в книжных шкафах. Не может быть, чтобы Платон отсутствовал в дедушкиной библиотеке! Действительно, ей удалось отыскать один потрепанный томик «Диалогов» – «Тимей» и «Критий». Она решила тайком от мамы проштудировать хотя бы это. Тайком, потому что можно себе представить, как отнеслась бы к такому занятию Галина Николаевна.
Теперь она раскачивалась в гамаке и упорно грызла страницу за страницей. Втайне она была разочарована, но боялась в этом сознаться. Что ж, Платон был забавен, но никакой особенной мудрости, которую так превозносили у Бахметьевых, она в нем пока не открыла. «Критий» был интереснее – там, по крайней мере, рассказывалось про Атлантиду; а в «Тимее» Платон решил, по-видимому, просто изложить все знания того времени. Там говорилось и об астрономии, и о геометрии, и о происхождении Земли, и об анатомии и физиологии человека, и о том, откуда берутся разные животные. Оказалось, это просто-напросто души умерших людей, принявшие тот образ, которому больше всего соответствовал характер человека при его жизни. Людмилу очень развеселило утверждение, что птицы, «покрытые перьями вместо шерсти», получаются из людей незлых, но легкомысленных и легковерных. «Вот что ждет Танюшку», – думала она, поглядывая на купающихся в пыли воробьев.
Когда надоедало читать, она просто лежала, закинув руки под голову, и глядела в сияющее сквозь листву небо, от яркой синевы которого успела отвыкнуть на севере; иногда, устав от бездействия, отправлялась под громадный старый орешник за домом и, вооружившись жердью, сбивала орехи с нижних ветвей. Орехи еще не совсем созрели, и их приходилось очищать от зеленой кожуры. От этой работы пальцы ее были теперь несмываемо окрашены в коричневый цвет. Каждый день, обедая в столовой НИИ, Людмила стыдилась своих рук и при малейшей возможности прятала их под стол, – ей казалось, что все смотрят на ее пальцы, коричневые от орехового сока.
Двадцать седьмого, придя на обед, она столкнулась с матерью в дверях столовой. Галина Николаевна коротко поцеловала ее в лоб, осведомилась, не было ли писем, и сказала:
– Чтобы не забыть – сегодня мне звонил Николаев…
– Александр Семенович?
– Разумеется, Люда, никакого другого знакомого с этой фамилией у нас нет! Он получил от Тани телеграмму, но сам должен уехать на несколько дней и просит тебя встретить ее завтра в пятнадцать тридцать, она приезжает сочинским скорым. Номера вагона она, разумеется, не сообщила, тебе придется поискать ее вдоль поезда. Я просто отказываюсь понять, что у этой девочки в голове…
Людмила не ожидала, что Таня приедет раньше тридцатого. Она очень обрадовалась новости, хотя и было обидно, что подруга не подумала известить ее о своем приезде. За обедом, нехотя цепляя на вилку кружочки жареного картофеля – жара отбивала всякий аппетит, – она окончательно обиделась и уже придумывала всякие колючие фразы, чтобы распечь Татьяну за невнимание. Прислать за все время одно письмо и даже не потрудиться отправить телеграмму! Свинство со стороны этой Таньки, просто свинство. Еще неизвестно, действительно ли ей суждено превратиться в птицу. Если так будет продолжаться, то она запросто превратится в поросенка. Именно в поросенка, «покрытого щетиной вместо перьев». Так ей и надо!
Дома Людмиле пришлось убедиться в своей несправедливости: соседка принесла полученную в ее отсутствие «молнию» из Сочи. Телеграмма была длинной и очень бестолковой и кончалась вполне в Танюшином духе: «Целую зпт целую зпт не сердись страшно по тебе соскучилась зпт люсенька тчк татьяна тчк». Нет, все же из нее получится птица!
9
На следующий день Людмила опоздала, не рассчитав время, и примчалась на вокзал в двадцать семь минут четвертого. Но оказалось, что сочинский скорый поезд опоздал еще больше. Почти полчаса, изнывая от жары, встречающие бродили по перрону и привычно поругивали порядки на транспорте. Наконец закаркал громкоговоритель, возвещая о прибытии долгожданного поезда – почему-то не на второй путь, как было объявлено раньше, а на пятый. Обгоняя других, Людмила спустилась вниз и побежала по прохладному подземному коридору. Когда она снова выбралась на поверхность, скорый уже вкатывался в вокзал.
Мимо нее, сотрясая перрон и медленно, словно усталый бегун, двигая стальными локтями, прогрохотал окутанный паром локомотив. Заслонив ладонью лицо от обдавшей ее волны горячих машинных запахов, Людмила всматривалась в плывущие навстречу, запыленные в долгом пути вагоны, из окон которых уже торчали цветы, головы и жестикулирующие руки. Началось шумное столпотворение; Людмила со страхом подумала, как ей разыскать Танюшу в толчее.
В этот момент мимо нее торжественно проплыл международный вагон, тускло отсвечивая золотом букв и широкими окнами, наглухо закрытыми в отличие от шумных – душа нараспашку – остальных вагонов состава. Увидев за пыльным зеркальным стеклом знакомую рожицу с озабоченно сморщенным носом, Людмила сначала не поверила своим глазам, но сомнения тотчас же рассеялись – Таня, тоже увидев ее, просияла и отчаянно замахала рукой.
Возле международного образовалось пустое место – какая-то девушка в очках, трое военных и Людмила, больше никого. Первым важно сошел некто в орденах и ромбах – трое на перроне вытянулись и взяли под козырек; потом, пересмеиваясь и гомоня, высыпала кучка иностранцев, человек пять. Девушка в очках, очевидно переводчица из «Интуриста», подошла к ним и заговорила на незнакомом языке. За иностранцами показался человек с толстым портфелем и, наконец, Таня – какая-то совсем не похожая на себя, очень стройная и очень длинноногая, в белом платье, по-модному узком и коротком. Было в ней и еще что-то незнакомое, но Людмила не успела определить, что именно, – прямо с подножки Таня бросилась ей на шею, торопливо поцеловала и зашептала трагически, делая большие глаза:
– Люсенька, я в кошмарном положении. У тебя есть какие-нибудь деньги?
– Деньги? – удивилась Людмила. – Не знаю, рублей пять… А что такое?
– Ой, я тебе сейчас все объясню, подожди…
Таня схватила деньги и вернулась к двери, из которой проводник уже выносил ее чемодан. «Не извольте беспокоиться, – говорил тот, – я вам сейчас найду носильщика…» – «Нет, нет, пожалуйста», – бормотала Таня, почти насильно отбирая у него чемодан. Проводник сдался, она сунула ему деньги и стала пожимать руку: «…Очень вас благодарю, правда… так обо мне заботились… очень приятно…» Кончив прощаться, она по-мальчишески поклонилась проводнику и, подхватив чемодан, с помощью Людмилы поволокла его к выходу.
– А где же Дядясаша?
– Его сейчас нет в городе, он приедет завтра или послезавтра. Слушай, ты сошла с ума – ездить в международных…
– Господи, что` я, виновата, если так получилось… Идем тогда, сдадим его на хранение. Я тебе все расскажу…
– Татьяна! – воскликнула вдруг Людмила, только сейчас заметив главное новшество в облике подруги. – Где твои косы?
– Ой, Люсенька, я их обрезала, правда… только ты не сердись. Так ведь лучше, правда?
Людмила выразительно пожала плечами. Они сдали чемодан, потом Таня долго причесывалась в туалетной комнате, поглядывая на себя то справа, то слева.
– …Это кошмар, ты понимаешь – не было никаких билетов, я два дня проторчала на городской станции… Наконец какой-то тип предложил мне достать, я дала деньги, и он на другой день приносит – в международный вагон… Ну ладно, я даже обрадовалась – все-таки интересно, ни разу не ездила в международных… ну и больше не поеду никогда в жизни! Не знаю уж, за кого этот проводник меня принял – или за интуристку, или за дочь наркома, не знаю… Он меня терзал всю дорогу – то принесет чаю, то букет цветов… и за все нужно платить, правда? Неудобно, ведь международный… кошмар! У меня в конце концов не осталось денег даже выпить фруктовой воды! Люсенька, как я выгляжу?
– Как на картинке, – улыбнулась Людмила.
– Правда?
Таня порозовела от удовольствия и, в свою очередь, выразила восхищение внешностью Людмилы, которая за лето «стала гораздо красивее и совсем взрослая».
– Ну ладно, это уже получается кукушка и петух. Идем, довольно тебе любоваться…
Выйдя из вокзала, Таня задумчиво сморщила нос, оглядывая залитую солнцем площадь.
– Значит, Дядисаши нет? – спросила она глубокомысленно.
– Нет, он собирался вернуться завтра.
– А мать-командирша есть?
– Мать-командирша есть, – улыбнулась Людмила.
– Хм… ох и достанется мне сейчас. Знаешь, поедем немножко позже. Вечером она добрее, когда не так жарко…
– За что же тебе достанется?
– Так… – ответила Таня уклончиво. – Ну, вот за косы… этого она мне никогда не простит.
Людмила сочувственно покачала головой:
– Да, Танюша, я тебе не завидую.
– Мне никак нельзя завидовать, – согласилась Таня. – У меня просто кошмарное положение, правда. Косы – это еще ничего… я там немножко тонула и забыла сказать Дядесаше, чтобы он не рассказывал. Если он рассказал матери-командирше, то…
– Он рассказал, это я знаю точно, – улыбнулась Людмила.
– Правда? О нет, я не еду. Я лучше пересижу до вечера у тебя, а потом приду жалкая и несчастная. Скажу, что у меня болит голова, – она разжалобится. А сейчас пойдем, мне страшно пить хочется… У тебя еще осталось что-нибудь?
Людмила пересчитала деньги:
– Осталось, хватит даже на мороженое. Хочешь мороженого?
– Угу…
Усевшись за столиком на веранде знакомого кафе, подружки заказали мороженое и, переглянувшись, рассмеялись как по команде.
– Почему ты смеешься?
– А ты почему?
– Я просто так.
– И я тоже.
– Неправда, ты на меня посмотрела особенным образом. Скажи-и-и, Люся…
– Я тобой любуюсь. Понимаешь?
– Ну конечно. Вечно ты издеваешься!
– Ничего я не издеваюсь. Знаешь, Танюша, ты очень загорела. И потом у тебя томные глаза, честное слово.
– Ничего подобного. У меня появились веснушки, несколько штук. Вот здесь на переносице, и еще немножко около глаз – видишь? Ровно одиннадцать штук, я считала.
– Это-то и забавно, – засмеялась Людмила. – Веснушки и томные глаза, вот так сочетание. Но тебе идет, честное слово!
– Если томные, то это от жары, – вздохнула Таня. – А платье?
– Очень хорошо… – Таня действительно очень хорошо выглядела в своем новом платье, гладком, с рукавами выше локтей и нагрудным карманом, из которого торчал платочек. – Это ты там шила?
– Да, мне посоветовали хорошую портниху. Я сшила это и еще костюм – тоже белый, летний, из такого же материала. Это вроде рогожки, да? Понимаешь, такой жакетик с широкими отворотами и большими накладными карманами – так сейчас шьют в мужских пиджаках – и плечи чуть-чуть на вате. А сзади вместо хлястика присобрано изнутри на резинке. В общем, такого спортивного вида, немного мужского.
– Тебе пойдет, – одобрила Людмила.
– Ты думаешь? Портниха тоже сказала. А прическа?
– Мне-то больше нравятся косы. Но вообще хорошо… Только, может быть, слишком коротко?
– Коротко? Нет, что ты, не думаю. Как тебе отдыхалось, Люсенька?
– Не очень. Я тебе расскажу потом – это долгая история. Кстати, спасибо за письма.
Таня покраснела.
– Люсенька, я…
– Я знаю, что «ты». За все время прислать одно письмо – это называется подруга, да? И еще с кляксой. У тебя совершенно нет стыда: мало того, что посадила кляксу, так еще пририсовала к ней лапки…
– Лапки – это чтобы ты не сердилась, – быстро сказала Таня. – Смотри, нам несут мороженое.
– Ты не изворачивайся, пожалуйста.
– Я не изворачиваюсь, Люсенька. Понимаешь… мне нужно было очень много тебе сказать, а в письме этого не скажешь. Поэтому я и не писала… А Сережа так мне и не написал, ни разу…
Людмила промолчала. Официантка поставила перед ними две запотевшие вазочки.
– Ешь, Танюша. А ты перед отъездом заходила на почту?
– Еще бы…
– Ну ничего. Мало ли почему люди не пишут…
– Ты уверена, что он получил адрес?
– Должен был получить. Ну, как ты себя в общем чувствовала все это время?
– Очень плохо…
– Ну ничего, – повторила Людмила. – Через четыре дня вы уже увидитесь.
– Нет, не только из-за этого… вообще. Из-за этого тоже, конечно. Но вообще все очень плохо…
– Что же именно, Танюша? Ты говоришь это таким тоном, будто с тобой стряслось что-нибудь страшное. А вид у тебя такой цветущий, что никак не скажешь…
– Что я могу поделать со своим видом? Не говори глупости, – сердито сказала Таня. – При чем тут мой дурацкий вид?.. Если бы меня вели на расстрел, он бы, наверное, все равно оставался таким же «цветущим»… Ну, давай уплетать, а то растает.
– Давай. Но ты все-таки расскажи, что это у тебя «все очень плохо»?
– Все, буквально все. Во-первых, Виген, по-моему, окончательно ко мне неравнодушен. Это очень приятно, да? Он был с Дядесашей до начала августа, потом уехал. Я просто не знаю – он буквально угадывал каждое мое желание. Один раз начали говорить про Кубачи, – знаешь, это такой аул, в Дагестане, что ли, он славится своими серебряными изделиями – ну, вроде нашего Палеха, старинное кустарное производство… кавказское серебро с чернью… Так вот, я сдуру и скажи, что мне очень нравятся кубачинские изделия! А он на следующий день дарит мне серебряный блокнотик – вот такой маленький, чуть побольше ладони, настоящий кубачи… переплет серебряный, весь в черной насечке, а внутри вставляются листки, их можно менять. И внутри на переплете – выгравированы мои инициалы. Я тебе завтра покажу, он у меня где-то в чемодане. Ну как это тебе нравится? Знаешь, как неприятно! За тобой ухаживают, а ты сама… ну, просто хорошо относишься, по-товарищески. И что я ему скажу?
– Да, это неприятно… а ты бы поговорила с Александром Семеновичем…
– Мне просто как-то стыдно даже говорить об этом, Люся! Я скажу, а Дядясаша вдруг начнет смеяться: откуда это ты взяла, скажет, что он в тебя влюбился? Может, это вообще так принято – оказывать девушке знаки внимания… Не знаю, меня это просто измучило. Хорошо еще, что он очень скромный человек и никогда не намекнул ни о чем, ни одним словом… И потом еще, там были два других лейтенанта – я тебе про них писала, – и мы как-то всегда бывали вместе. А когда вдруг останешься с Вигеном вдвоем, так я просто не знала куда деваться… хотя он держался совершенно спокойно. Просто иногда чувствуется, что ли…
Таня вздохнула и принялась скоблить ложечкой уже начавший обтаивать розовый шарик.
– Это, значит, первая причина твоего плохого настроения, – сказала Людмила.
Таня помотала головой. Проглотив мороженое, она возразила:
– Это вторая. Первую ты знаешь.
– Ну хорошо. А другие?
– Ой, их так много…
– Например?
– Лучше как-нибудь потом, – уклончиво ответила Таня. Людмиле показалось, что в ее глазах промелькнуло смущение.
– Татьяна, ты от меня что-то скрываешь.
– Нет, что ты… Знаешь, мне расхотелось мороженого, правда.
Таня отодвинула от себя вазочку, упорно избегая Людмилиного взгляда.
– Ну что ж, – сказала та. – Как хочешь. Теперь я, по крайней мере, буду знать, какая ты подруга. Тебя никто не просит откровенничать, но тогда люди молчат вообще и не делают многозначительных намеков!
Таня покраснела:
– Ну хорошо, я делала намеки… я ведь все равно собиралась тебе сказать, Люся! Просто я хотела немного потом, но… я дала слово, что расскажу тебе, так что все равно…
Она сделала паузу, словно не решаясь продолжать, и посмотрела на Людмилу с выражением почти испуганным:
– Понимаешь, Люся, я обнаружила страшную вещь. Я боюсь, что… что из меня получится совершенно развратная женщина, правда…
Людмила едва не выронила из пальцев ложечку.
– А повышенной температуры ты у себя не обнаружила? – спокойно спросила она через несколько секунд.
– У меня нет никакой температуры, и вообще ты совершенно напрасно относишься к этому так иронически! Если я это говорю, то у меня есть основания…
– Какие же это основания?
– Всякие! Всякие мысли…
– Слушай, Татьяна. Если ты решила рассказывать, то говори и не заставляй тянуть из тебя каждое слово!
– Люся, я тебе все расскажу, я дала слово. Ты вот сама увидишь, что это серьезно. Ты веришь, что я люблю Сережу?
– Верю.
– А что я не люблю Вигена – тоже веришь?
– Ну, допустим.
– Так вот, я тебе сейчас расскажу страшную вещь… подожди, я все-таки съем это мороженое. А в общем, оно уже растаяло… Ты понимаешь, Люся… мы там несколько раз бывали на танцплощадке – с Вигеном и этими двумя лейтенантами. Ты знаешь, я больше всего люблю вальс… Фокстрот мне никогда не нравился, он какой-то дурацкий…
Рассказывая, Таня уже дважды поправила волосы каким-то нервным жестом, который, по-видимому, уже вошел у нее в привычку и которого раньше Людмила никогда не замечала.
– …Ну и… я всегда танцевала вальс. А другим вальс не особенно нравился, и они раз начали протестовать, чтобы вальс больше не играли. Тогда оркестр стал играть западные танцы – фокстрот, румбу, танго…
Таня говорила теперь непривычно медленно, словно с трудом подыскивая слова, глядя куда-то мимо Людмилы.
– Я должна рассказать все – я себе дала слово, в наказание… В общем, мы танцевали танго – лейтенанты меня учили, я ведь раньше почти не умела. Я очень быстро его освоила, правда… А ты знаешь, когда танцуешь танго, то партнер держит тебя не так, как в вальсе… ну, гораздо ближе. И когда мы танцевали с Вигеном Сарояном… то я вдруг почувствовала, что мне очень хочется, чтобы он прижал меня к себе еще крепче… Люся, мне даже захотелось тогда, чтобы он меня поцеловал… ты понимаешь? Ведь я его не люблю, это… это так страшно унизительно! Я сразу ушла с танцев, сказала, что плохо себя чувствую… Мне было так стыдно – казалось, что мои мысли видны всем. Потом это не повторялось, я уже как-то сумела… ну, перебороть это, что ли. Но все равно – это было. Почему именно со мной? Люся, неужели у меня такая испорченная натура? Или что? Ведь с тобой никогда не было такого, ведь никогда?
Людмила долго молчала, обдумывая ответ.
– Знаешь, – сказала она наконец, – я думаю, что тебе этого совершенно не нужно пугаться… тут, по-моему, дело вовсе не в испорченности натуры, а в чем-то другом. Ведь ты же сразу это заметила, верно? И это тебя испугало. А если бы у тебя была испорченная натура, то ты отнеслась бы к этому иначе… Я так думаю.
– Ну хорошо, а книги? Когда уехал Дядясаша – Виген тоже вместе с ним уехал, – то я сняла комнатку у двух таких старушек. У них было много книг, целый шкаф. Больше стихи, старые, еще дореволюционные – ну, перед самой революцией. Я много их читала. Ты вот скажи, Люся, ты можешь управлять своими мыслями? Или своим… ну, воображением, что ли? Понимаешь, там были такие стихи… не то что неприличные, а просто – какие-то соблазнительные. Я потом не могла спать. Ну что это такое, Люся? Почему я такая развратница, ну скажи?
– Глупости! – оборвала ее Людмила. – А читать всякую гадость тебе не нужно было, это ясно. Погоди, теперь ты у меня ни одной книжки не прочтешь без моего ведома.
– Хорошо, Люсенька, я тебе даю честное слово…
– И все у тебя из головы выветрится сразу, не беспокойся. Ты никакая не развратница, а просто глупая, вот что…
– Ты думаешь? – с надеждой спросила Таня.
– Конечно!
Таня подперла кулачком щеку, печально глядя на Людмилу, которая с задумчивым видом рассматривала свои коричневые пальцы. Мороженое таяло в вазочках, превращаясь в бело-розовую жидкость.
– Орехи уже ничего? – грустно спросила Таня.
– Ничего, уже можно есть… немного еще терпкие.
– Сейчас придем к тебе – я полезу. Я за все лето не влезла ни на одно дерево, правда. А лето уже прошло… Слушай, Люся, а как же мы теперь будем заниматься – тоже шесть дней в неделю? И выходной по воскресеньям? Страшно неудобно как-то…
– Почему неудобно?
– Ну, раньше выходные дни были известны заранее – шестого, двенадцатого, восемнадцатого, а теперь заглядывай каждый раз в календарь. И потом, заниматься лишний день!
– Ах ты, лентяйка. Ты и в десятом классе собираешься бездельничать?
– Какое уж теперь безделье, с семидневной неделей… – Таня вздохнула. – Да, а лето уже кончилось. Люся, я просто не могу представить себе, что через четыре дня я его увижу…
– Слушай, Татьяна. Ты хорошо проанализировала свое чувство? Мы ведь договорились, что за лето ты это сделаешь.
– Ничего я не проанализировала… И ничего не хочу анализировать! Я просто хочу видеть его и быть с ним… если бы только я знала, что и он…
Таня не договорила и низко опустила голову, пряча лицо.
– Я тебя очень прошу, – встревоженно сказала Людмила. – Нечего демонстрировать свои переживания перед всеми…
– А я их вовсе не демонстрирую, – обиженно отозвалась Таня, по-детски – кулачком – утирая слезы. – У меня просто уже рефлекс, как у павловской собаки… плакать, когда подумаешь о Сереже. Никаких анализов я не делала, я только знаю, что сейчас я люблю его еще больше, чем тогда…
– Хорошо, идем. Об этом можно поговорить дома.
Они вышли из кафе, перешли на теневую сторону улицы. В своих белых сандалетках на полувысоком каблучке Таня была теперь заметно выше подруги. Людмила уже раза два заметила взгляды, которыми прохожие окидывали высокую загорелую девушку с короткой прической цвета начищенной красной меди.