Эротический сон механической кукушки. Экзистенциальная сказка

День был такой, что даже смотреть в окно не хотелось. И так не было настроения, но даже остатки его можно было безвозвратно растворить в том потопе, что происходил теперь на улице.

И это был не тот восхитительный летний ливень, не весенняя гроза, не теплый еще осенний грибной дождик. Это был очень холодный и сильный дождь. Дождь на грани между осенью и зимой, бесконечный и беспристрастный, как нечто совершенно чуждое всему живому и теплому, со шквалистым ветром, да так, будто пощечина всему неразумному человечеству.

И только вроде потише, а потом опять р-р-раз, по лицу, в глаза, не разбирая и валя с ног.

А вокруг сквозь пелену дождя все серое, не успели оттаять в углах следы первого снега, и уже сгущаются ранние сумерки. И везде эта неизбывная грязь. Она разрастается на моих глазах из ниоткуда, покрывая собой все, что я вижу.

При мысли о том, что надо будет куда-то идти, даже просто выйти из дома, становится так беспросветно тоскливо, так уныло тошно, что сил нет.

Хорошо, что отменилась репетиция сегодня вечером. Хотя после того, как мы отыграли почти всю ночь, пять часов кряду, это было единственным верным решением.

При мысли о ночном клубе, в котором мы играли, у меня тотчас началась изжога. И на этот раз дело было не в музыке.

Играли мы очень даже сносно. Такое не часто бывает, к сожалению. Пара сольных партий мне удалась как никогда. Или, лучше сказать, просто удалась. Но уже ради такого стоит жить. Даже Птица высказал мне свой неподдельный восторг, обернувшись вполоборота и еле заметно кивнув головой. Да и он сам был на высоте. Почти как всегда в ударе. Он как-то умеет заводить сам себя, не оглядываясь на остальных. Ну и ритм-секция вослед подтянулась. И денег нам насовали под конец. Красота!

Но шаверма с темным пивом натощак в четыре утра в этом возрасте противопоказаны и не проходят незаметно. Ну и бессонная ночь, переизбыток никотина и усталость делали свое дело.

Ничто теперь не проходит бесследно. Кроме того самого здоровья и энтузиазма.

После любого сиюминутного удовольствия неминуемая расплата. Не важно, психологическая, химическая или физиологическая. Только детям до семи лет бесплатно. И теперь я не уверен, что даже им.

И я не смотрел в окно. Я берег остатки своей позитивной энергии, которая и так будто таяла на глазах.

Наступил декабрь, а осень никак не может уйти, уступив, наконец, свое место зиме. Темнота и промозглая сырость вытягивают, кажется, саму жизненную силу, душу.

Я отошел от окна и снова подумал о том, какое все же счастье, что отменилась репетиция, а то ехать мне через весь город под дождем.

Еще я думал о том, что мир заполняет какая-то безымянная и бесцветная масса, холодная и мокрая, и как будто ничего уже не может произойти. Чего-то просто светлого, хорошего и радостного.

Ум знает, что это не так, что все пройдет и все изменится так или иначе. Но чувства, воспаленное сознание и даже, кажется, подсознание, не верят в это. Даже фантазия не работает.

Просто бесконечная осень заполнила меня всего целиком, не оставив места ни для чего другого. На сегодня я весь заполнен ею.

Кажется, единственный способ распрощаться с ней теперь – это заснуть, уйти в спячку, поменять одни декорации на другие. Поменять реальный мой мир на нечто более эфемерное.

Распространенная профилактика неизлечимой патологии.

Проснуться можно фактически где угодно. Один раз проснувшись, можно проснуться и еще раз. Никто не скажет тебе, что ты окончательно покинул то, что ты в данный момент называешь сном. Быть может, мы не покидаем свой сон никогда.

По крайней мере, количество вложенных снов может быть бесконечным. Я даже не помню, где-то я это читал, или кто-то сказал мне об этом, или даже это была моя собственная мысль.

При этом все вокруг может течь сколь угодно долго без перемен, как обычно, как всегда. Но в один прекрасный момент все меняется вдруг. Если только увидеть эти перемены будет дано моему спящему разуму.

Уж слишком свыкаемся, срастаемся с тем, что мы видим каждый божий день. Слишком всерьез воспринимаем эту реальность. Вернее, то, что мы называем этой реальностью. Хотя в любой момент она может оказаться всего-навсего сном. И, что самое забавное, может даже и не твоим.

У меня тоже все проистекало подобным образом. Обыкновенно. Все как всегда. День за днем, как у многих других. Каждый день, засыпая, я знал, что утром не увижу ничего принципиально нового. Разве только заранее известные нюансы вроде времен года и фактического места пребывания в настоящий момент.

Но проснуться каждый раз удавалось только там, где я засыпал. Ну или где меня укладывали в беспамятстве. Всякое бывало.

Однако всему на свете приходит конец, каждому свой и у каждого по-своему. Приходит конец и монотонному течению жизни. И как-то раз заснув в одном месте, мне довелось очнуться в совершенно другом.

Надо сказать, за свою жизнь просыпался я в местах разнообразных – и с географической точки зрения, и с точки зрения окружающей обстановки. Случалось мне пробуждаться и где-нибудь в лесу, подле костра, и на бетонном полу какой-нибудь очередной временной работы, ютясь на куске картона. В тесной, жаркой каюте прыгающего по волнам буксира или же просто в лодке. На причале и в гамаке, на западе и востоке. Просыпался я на разнообразнейших кроватях и диванах, на раскладушках и матрасах. Просыпался один, и просыпался не один.

Как-то раз заботливые друзья после ночной игры в каком-то клубе, где мы к тому же умудрились надраться, уложили меня на выставленный кем-то драный диван во дворе-колодце, а сами при этом ушли куда-то. Я до сих пор помню, как проснулся от яркого солнечного света, покрытый тополиным пухом, с зачехленным инструментом, стоявшим у меня в изголовье. Вокруг играли дети, каркала в ветвях надо мной ворона, из подворотни шумела улица, а я лежал и смотрел в небо, обрамленное крышами и зеленью деревьев, не соображая и не помня почти ничего, как будто только родился.

Не то чтобы я претендовал на какую-то оригинальность. Иные, я думаю, с легкостью заткнут меня в этом смысле за пояс. Но и в моей недолгой жизни бывало всякое.

Только одно правило оставалось для меня неизменным. Я просыпался именно там, где засыпал. Как ни крути.

Я очнулся, скорее именно очнулся, а не проснулся, сидя на чем-то твердом в полной темноте.

Спиной я ощущал твердую шершавую стену, подо мной был сухой бетонный на ощупь пол с каким-то песком, что ли. Пол был не холодный и не теплый, скорее прохладный. Темнота была кромешная, абсолютно ничего не было видно, сколько бы я ни напрягал глаза. Понятно было только то, что я в каком-то помещении. Меня окружал стоячий и немного затхлый воздух, но не сырой подвальный, а просто воздух запертого непроветриваемого и нежилого помещения.

Первым делом я попытался вспомнить, что было вчера, и сопоставить. Но мне это не удалось.

Не то чтобы я не помнил то, что было вчера. Наоборот, я все помнил прекрасно, но состыковать это с тем, что я теперь ощущал вокруг себя, я не мог.

Я ощупал всего себя, с ног до головы, на предмет физической целостности. В голову полезли странные мысли, но более или менее понятные в этих обстоятельствах. Приступ? Смерть? Обвал? Взрыв? Теракт? Похищение?

Но тело слушалось и двигалось, свободу мою явно пока ничего не ограничивало.

Я решил для начала более подробно исследовать окружающее меня пространство. В кармане джинсов обнаружилась спасительная зажигалка.

Подобные зажигалки можно было обнаружить почти в любом кармане моей одежды. Иногда я одновременно владел десятком подобных одноразовых зажигалок.

Освещая ей вокруг себя, насколько это было возможно, я поднялся на ноги.

Единственным, что я смог разглядеть в ее свете, была все та же стена. Обычная кирпичная стена, с выщерблинами и окаменевшим раствором между кирпичами.

Зажигалка освещала мало что, только непосредственно то, что было в нескольких сантиметрах от нее. Потолка она не освещала, и дотянуться до него рукой я не смог. Соответственно, сделать вывод о том, насколько он высокий и есть ли он вообще, было невозможно.

Я медленно пошел вдоль стены, непрестанно опираясь об нее руками, будто опасаясь упустить из вида единственную путеводную нить.

Так я шел, вернее, продвигался с зажигалкой в руке довольно долго, пока не уперся в угол. От этой стены под прямым углом отходила другая стена, абсолютно такая же. Не останавливаясь, я пошел дальше.

Временами на меня находило что-то вроде потери ощущения окружающего меня пространства, будто меня нет здесь и я все же сплю. Происходящее и вправду сильно походило на сон.

В такие моменты я машинально тряс головой, пытаясь отогнать от себя наваждение. Но это фантастическое непонятное место, в котором я находился, никуда не исчезало.

Наконец я наткнулся на что-то вроде уступа внизу. Буквально пара ступеней. Там, куда уходили эти ступени, в стене, я нащупал проем, а посветив, увидел обычную деревянную дверь.

Почему-то я был уверен, что она заперта, и, не задумываясь, дернул за ручку. Однако дверь легко и бесшумно распахнулась, и я сразу увидел уходящий вдаль освещенный коридор. Просто коридор, абсолютно обыкновенный и скучный.

Направо и налево тоже шли коридоры, но какие-то менее значительные. Так, просто отвороты. Уже метров через десять-пятнадцать они заканчивались новыми развилками. Главный же коридор был шире и уходил куда-то очень далеко, так, что было не видно, чем он где-то там заканчивается.

Видимо, подсознательно я все же ожидал увидеть нечто другое или хотел увидеть другое. В любом случае, увиденное стало неким приговором тому, что до последнего момента ощущалось мной лишь как видение. Темнота придавала всему налет сна, все было так призрачно и зыбко.

Но этот коридор предстал передо мной во всей своей сверхреальной сущности, освещенный редкой чередой тусклых лампочек. Потому, может быть, от неожиданности, а может быть, от растерянности, я на некоторое время перестал эмоционально участвовать в происходящем. И вместо того, чтобы, повинуясь нормальному естественному импульсу, броситься по этому коридору в надежде обнаружить выход, я оставался стоять как каменный истукан, истерично размышляя обо всем сразу и не предпринимая решительно ничего.

Когда-то я уже стоял так на развилке трех дорог. Или двух? Хотя было ли это взаправду? Но что-то именно такое уже было. Очень похожее состояние одеревенения сопровождало меня и тогда.

Наверное, у меня по-другому и не бывает. Особенно если выбор роковой или неминуемый. Или как теперь, не зная, что именно выбираешь и выбор ли это вообще.

Истинный выбор всегда трудный. Особенно если тебе действительно не все равно. Вот захотелось, к примеру, в огромном супермаркете купить очень дешевого, но очень хорошего вина. И начинается…

Или мучительный выбор фильма для вечернего просмотра, очередной книги для чтения, музыки послушать. И вообще, что именно делать, когда особо делать нечего? Идти или не идти? Позвонить или нет? Иметь или не иметь? Зайти или, наоборот, выйти?

Да что угодно может превратиться в проблему в итоге. Но выбор все усугубляет. Даже если особой разницы нет.

А может, ее и на самом деле нет? И все это иллюзия? Иллюзия выбора.

На глаза вдруг навернулась мутная пелена, и мне даже почудилось, что я снова вижу дождь за окном. Холодный и беспристрастный. И слышу шум дождя и ветра. И даже вижу что-то там такое. Те самые занавески?

Я выключил свет…

Хоть главный коридор и был неимоверно длинный, он при этом не терялся совсем уж в бесконечности, а метров через сто, может быть, то ли заканчивался, то ли куда-то сворачивал. Хотелось верить, что именно там будет разгадка или хотя бы какая-то дополнительная информация, а может, просто банальный выход?

Боковые коридоры в этом смысле выглядели менее обещающе, обычно такие ведут к навечно замурованным дверям пожарного выхода, к туалетам или вовсе в тупики. Хотя, может, и так, что выход в одном из них? Почему нет? Выход или переход куда-нибудь еще?

Почему-то просто на выход я не очень-то рассчитывал. Даже не знаю почему. Может быть, предчувствие, что просто так все это не кончится. Ведь если я не проснулся до сих пор, то проспать могу еще очень долго. А если проснулся, все еще хуже.

В конце концов, что уж такого сверхреального и неопровержимого было в той моей реальности, и что там было этой реальностью? Почему то, что я видел там сквозь пелену осеннего дождя, до сих пор реальнее того, что я вижу здесь?

Мне уже начинает казаться, что реальность внешнего мира для меня вообще излишне преувеличена. И преувеличена в первую очередь мной самим в страхе перед этой новой реальностью, не желая ее признавать, пускать внутрь.

Но ведь я остался собой, ничего не привнесено, а то, что меня окружает, лишь что-то еще, просто что-то другое. Или же нет?

Слишком много вопросов сразу, и ни на один у меня нет ответа. У меня вообще нет ответов. Нет способности отвечать, способности воспринимать сам вопрос, способности думать.

Пусть ответ будет в конце этого злосчастного коридора? Почему нет? Может, все проще, чем мне кажется. Иначе и не должно быть. Главное сейчас – поверить в это. Потому что запросто может быть и иначе, но это уже будет потом. Всему свое время.

Просто надо на что-то решиться. Ведь любой коридор когда-нибудь чем-нибудь непременно должен закончиться. Для меня это уже будет разрешением данной ситуации. Пусть даже в какую-то другую.

В голове непрерывный круговорот бесполезных мыслей. Не на чем остановиться, не на чем сосредоточиться. Все кажется мне совершенно бесполезной сейчас информацией.

Однако для начала все-таки стоит успокоиться. И, может быть, все сразу само пройдет, возвратится на круги своя. Что, впрочем, весьма сомнительно. И все же.

Успокоиться, но как? Медитация, молитва, покаяние? Вряд ли я готов молиться и каяться прямо здесь и сейчас. Разве что попытаться восстановить всю цепь недавних событий и найти ключ к моему появлению здесь?

Но со мной уже давно ничего особенного не происходило. Разве что-то такое случилось уже совсем давно? И пока у меня нет однозначного настоящего, может, получится вытащить из себя свое прошлое? Если уж существует какая-то роковая причина, то она обязана быть именно там.

Хотя для меня нет ничего хуже воспоминаний. Особенно из серии «а помнишь?» или «вот были времена!».

Жизненный опыт, он, как известно, сын ошибок трудных. Потому, как правило, я против любых раскопок в собственной памяти.

А что, если я вообще почти ничего важного уже не помню или забыл что-то самое главное? И теперь, когда я нахожусь в подобных туманных обстоятельствах, мне в голову скорее всего полезут какие-то особенные, специальные темы. Тут уж мое подсознание постарается, я уверен.

Опять же, слишком много деталей всегда заслоняет что-то действительно важное. Главное, может быть. В суете нипочем не докопаться до сути. А что еще все эти мелочи, до сих пор летающие вокруг меня, все эти дела, обязательства, желания, мечты?

И чем дольше пытаешься, тем безнадежнее эти попытки.

Сколько-то там лет назад я появился на свет. Этот факт был зафиксирован, разумеется, не мной, но скорее всего так оно и было. Передо мной распахнулась новая реальность.

На самом деле я вряд ли помню хоть что-то из своего безоблачного детства вполне достоверно. Слишком многое наложилось поверх. Остались лишь размытые образы, случайные картинки.

Неважно, впрочем.

Всю свою жизнь я прожил в одном и том же городе, и этот город делал со мной все, что хотел. Он выворачивал меня наизнанку, сносил мне мозг, заставляя испытывать совершенно противоположные чувства к себе, к окружающим меня людям, к окружающему миру, и даже к космосу. Иногда одновременно и совершенно противоположные.

Однако я выжил вопреки его желанию меня растоптать и выбросить, высосать и растворить в себе. Только, наверное, я здорово изменился с момента первого появления на свет.

Или же нет?

Наверное, подобное происходит с любым человеком в любом городе. Город концентрирует в себе слишком много людей и слишком много энергии. И это здорово действует, не может не действовать. На всех по-разному, конечно.

Потом рядом со мной стали появляться другие люди. Чем дальше, тем больше.

Хотя это вначале казалось, что их много и что они так и будут бесконечно появляться на горизонте. Очень скоро поток незаметно иссяк.

Главное, что мы пересеклись в чем-то таком, казалось, очень важном. И они сделались моими друзьями.

И еще я услышал внутри себя музыку. Пока назовем ее так. Хотя я далеко не сразу ее распознал.

Ничто не утешает так, как музыка. И особенно музыка внутренняя.

На самом деле она всегда была вокруг меня. Тот город весь был пропитан ей. Просто в один прекрасный момент я ее почувствовал и более не терял из вида.

Эта музыка также могла сделать со мной все что угодно. Тогда как я всего лишь хотел оставаться собой.

Тогда мне казалось, что должны существовать и другие истории, другие расклады и другие жизни. Я хотел попробовать и их. Я хотел увидеть больше, а все остальное уже потом.

Ведь все вокруг изменяется. Все непрерывно чередуется – люди, вещи, пейзажи, цветные картинки и интерьеры. Уродливое и скучное сменяет интересное и прекрасное и наоборот. Но как только ты перестаешь наблюдать, это движение как будто прекращается, замирает.

Может, именно поэтому я всюду то и дело наталкивался на пределы своего восприятия, на пределы своих возможностей наблюдателя?

Да и музыка никогда не давалась просто. Притом что именно она в результате довольно радикально определила мою жизнь и жизнь близких мне людей и, видимо, продолжает определять до сих пор.

Коридор меж тем оставался все тем же коридором. Таким буквальным, ограниченным и скучным.

От нечего делать я, прикрыв за собой дверь, начал слоняться вокруг да около, пробуя открыть хоть одну дверь, выходящую в него. Причем делал это автоматически, находясь в полной прострации, думая о чем угодно, кроме этого коридора и этих дверей.

Должно быть, это была защитная реакция. Ибо я пока не знал, что именно предпринять дальше. Требовалось решение, но задачу никто не поставил. А моя голова упорно отказывалась теперь работать, перебирая одно воспоминание за другим, словно в тщетной попытке ухватиться за них и выбраться обратно.

Я прикасался рукой к крашеным стенам, словно проверяя их на материальную достоверность.

Все остальные двери, кроме той, из которой я выбрался, оказались заперты. Окон не было. Каких-либо объявлений и внятных табличек тоже.

– Ну и влип же я в историю! – только и пронеслось в голове.

Иллюзий не оставалось. Веры и надежды почти тоже. Очередной творческий экстаз неминуемо проходил, превращаясь в затяжное похмелье поиска новых решений.

Позади было часа два бесконечных повторений невразумительного какого-то фрагмента. Начиная с двенадцатого такта и в лучшем случае до двадцатого. И дело уже даже не в этом фрагменте, не в музыке. Просто наступает, в конце концов, такой особенный момент, когда все вокруг становится невразумительным, только и всего.

Меж тем репетиция продолжалась. Уже давно никто ничего не слышит и не понимает. Мой друг-саксофонист по прозвищу Птица стоит посреди студии, одной рукой придерживая саксофон, болтающийся на шее, и значительно молчит.

Казалось, он так стоял всегда. Было видно, что его раздражает абсолютно все. Он ни на кого не глядит и ни на что. Его взгляд пустой и устремлен в никуда.

В общем, понятно, что сегодня уже ничего дельного не выйдет, и можно было бы смело расходиться по домам. К тому же было довольно поздно, все после долгого и трудного рабочего дня, голодные и полусонные. И уже давно безумно хотелось пить.

Сушняк на репетициях у меня всегда был именно такой, как после суточного запоя.

Но мой друг Птица был здесь главный и зачастую был ужасно упрям, особенно в такие вот отчаянные моменты. Он явно не знал, что дальше делать и стоит ли. И хоть подсознательно понимал, что смысла никакого продолжать нет, было видно, что домой при всем том он явно не собирался.

Наш неутомимый басист, как будто бы ничего не замечая, отбивал на своем басу оглушительный слэп. Он сосредоточенно выводил неимоверно сложный ритмический рисунок, от которого дрожали стены. Весь этот звук был именно такой, чтобы порвать мозг наверняка.

Он у нас тоже был особенный человек, эдакий флегматичный энтузиаст, по нему никак не скажешь, специально он чего делает или нет. Может, и впрямь все мимо него, и депрессняк только у нас с Птицей. Хотя, по-моему, не заметить этого коматозного состояния было невозможно.

Барабанщик так отвлеченно, думая, казалось, о чем-то своем, подыгрывал неугомонной и рокочущей бас-гитаре, но при этом слишком уж утонченно и ровно, выделяя все мыслимые и немыслимые акценты. В довершение к чрезмерно запутанной басовой линии все вместе это звучало уже совсем угнетающе бессмысленно и очень громко. Каждый удар отдавался в голове пульсирующей болью.

Я с тоской на все это взирал и думал, как же меня все это достало. Абсолютно ничего не хотелось, только разве поехать домой. И то только чтобы быстрее выйти отсюда. Видеть никого не могу.

Чтобы не сидеть просто так истуканом, я стал тупо и скрупулезно перебирать ноты, многочисленные листки с какими-то записями и схемами, делая вид, что занят очень важным делом. Ненавижу себя за это.

Меж тем напряжение нарастало, я чувствовал его все сильнее, чувствовал спинным мозгом. Даже не глядя ни на кого, я отчетливо представлял себе всю эту картину перед собой.

Не в силах более терпеть, я молча положил инструмент, взял сигареты и вышел. Это был единственный выход в данной ситуации. И хотя курить отчаянно не хотелось, иначе там можно было немедленно сойти с ума.

В коридоре правда было не намного лучше. Из-за многочисленных дверей грохотала – нет, не музыка, что-то очень страшное и громкое, на уровне болевого порога. Ощущение было, что ты непременно в самом глубоком аду.

Сколько уже лет, а я не мог к этому привыкнуть никак. Эта какофония, этот диссонанс был непереносим на физиологическом уровне, все остальные уровни худо-бедно отключались сами собой. Панк, трэш, хард и черт знает что еще. Все это одновременно грохотало, визжало и пульсировало вместе со всем зданием бывшей какой-то фабрики в промзоне.

Сигаретный дым висел пластами, подсвеченный ядовитым светом люминесцентных ламп, нелепо болтающихся под потолком. Вокруг кислая вонь и грязь. Не то чтобы какой-то определенный мусор, а просто все такое бессмысленно облезлое, пыльное и влажное. Эти на все возможные масти железные двери, с наваренными на них невообразимыми ручками, вкривь и вкось. И тут и там торчали всевозможные трубы, уродливая проводка и переполненные пепельницы.

Очередное бывшее здание, само по себе распространяющее безысходность. Бесконечный мертвый армированный бетон. Грузовой лифт без дверей и ограждений темнеет в углу пропастью.

Я закурил, выпустил дым в потолок и закрыл глаза. Как будто стало чуть легче, можно было попытаться представить, что ты где-то не здесь. Хотелось заткнуть также и уши, но это было бы бесполезно.

Такой вот он, этот самый рок-н-ролл. Изнанка любой романтики – это совершенно невыносимые условия, вонь и грязь. Без веры и дури никуда.

Сзади стукнула дверь. Нарочито ленивой походкой, не глядя на меня, на ходу закуривая и сплевывая на пол, подошел Птица.

– Дай сигарету. Заколебало все. Домой сейчас поедем.

– Давно пора. Ничего сегодня уже не родится, только вытошнит разве.

Я с отвращением загасил сигарету о банку с окурками, прикрученную к трубе.

– От чего это тебя вытошнит? – моментально ощетинился он, готовый теперь, как загнанный зверь, драться со всеми и сразу.

– Да уже от всего. И с чего ты взял, что именно меня?

– Да-а, может… Чего-то я не знаю, что дальше делать. Старик наш просто достал меня сегодня, сил нет. Скучно все!

Я тоже не знал, что делать, и делать ничего не хотелось, не хотелось даже говорить. И я молчал.

Мучительно хотелось пить и жрать тоже хотелось.

– Ладно, пошли собираться.

И мы пошли.