Геймекер

– Как видите, я ваш поклонник! Кстати вы можете звать меня Салазаром. Как вы, наверно, заметили, по рождению я испанец.

Михалыч, если честно, никогда не пробовал рома, ни черного, никакого другого. Взяв рюмку, он отхлебнул. Показалось, что рот наполнился самым дурным, к тому же сильно горчившим самогоном, в который по недоразумению уронили пригоршню карамелек. Вкус оказался неожидан и не слишком приятен. Такое пойло в местных деревнях готовили на свадьбы. Для того, чтобы напоить все село, как и положено, до потери сознания при минимальных расходах, в самогон добавляли слегка подсушенный куриный помет с проросшей на нем зеленой плесенью, а чтобы отбить запах дерьма, клали немножко меда и ломтики алое, росшего на подоконниках. Дешево и сердито.

Салазар, внимательно наблюдавший за выражением лица Михалыча, хмыкнул:

– Что хорошо для испанца, для русского смерть? Не так ли?

– Привыкнуть можно, – буркнул Клим. Опрокинув рюмку, он влил в себя остатки тягучей жидкости, от которой во рту разгорался маленький костер, и мужественно проглотил. Закуски на столе не было.

– Итак, Климентий Михайлович! – начал Салазар, пока охранник доливал опустевшие рюмки.

– Вы позволили втянуть себя в непростую историю.

Испанец кивнул помощнику. Тот аккуратно разложил на столе подложку из тонких бамбуковых полосок и выложил на нее старый армейский револьвер.

– Английский Веблей четвертой модели с переломной рамкой, – привычно отметил про себя Климентий. Десяток лет проведенные в юности на диком в ту пору, антикварном рынке, не прошли даром.

Револьверу было лет сто. А может и больше.

Рядом с Воблеем сподручный положил один единственный патрон. В его медном боку мутно отразился луч солнца, пробившийся сквозь неплотно прикрытые шторы, отбросив блики на матовую поверхность экзотической столешницы.

Михалыч скривился:

– Лучше бы орешков поставил. На закуску, – ворчливо буркнул он в сторону испанца. – Экономишь?

Салазар рассмеялся, сделав пару театральных хлопков в ладоши:

– Уважаю.

Последовала новая команда, и несколько пакетиков с фисташками появились на столе вместе с тарелочкой с порезанным на ломтики лимоном.

Осознав серьезность положения, Климентий мобилизовал навыки, усвоенные на криминальных рынках антикварного старья. С безучастным видом он поднес ко рту бокал и мелкими глотками, впрочем, почти не ощущая вкуса, дегустировал экзотический напиток, изредка бросая в рот орешки. Казалось, он равнодушен к угрозе и не обращает внимания ни на собеседника, ни на лежащее перед ними оружие – обычный прием, в напряженных ситуациях, частенько возникавших на этом поприще. Ничего другого не оставалось.

Не желая форсировать события, он вопросительно смотрел на испанца.

– Распятие, – испанец тоже пригубил ром.

– Шестнадцатый век! Гваделупа! Платереско! Возможно это Педро де Мена, хотя его штемпеля здесь и нет, – значительно пояснил он.

– Занятная вещь. Ты не представляешь, сколько людей из-за нее лишилось жизни!

Михалыч пожал плечами. Это был перебор. Вещица, хотя и неплоха, но на кровавые разборки не тянула. Даже со штемпелем. Ну, дал бы он за нее пару тыщ баксов, при таком раскладе, не больше. Но, не рискнув вступать в дискуссию и, в то же время, желая продолжить разговор, чтобы лучше понять ситуацию, осведомился:

– Валера, в том числе?

– Конечно. И Валера тоже.

Испанец замолчал, однако, судя по всему, ему было нужно выговориться. Он слишком долго сдерживался, не имея достойного собеседника.

– Гваделупа, Перу, Рио-де-ла-Плата! Золото инков. Золотые галеоны. Эта вещь имеет к ним прямое отношение. Не говоря уж о собственной исторической ценности.

Ее последний владелец – Гаспар де Варгас, – Салазар многозначительно посмотрел на Клима, будто имя, которое он назвал, столь значительно, что не знать его невозможно.

– Его родовое клеймо самое крайнее, слева. Его поставили уже потом, много позже, как свидетельство подлинности этого креста и его ценности для испанской короны.

– Де Варгас отобрал его у казненного, по его приказу, знаменитого пиратского капитана, пустившего на дно не один десяток кораблей. За семь лет до этого пираты разграбили Черный галеон и зарыли самой большой клад на Ямайке. Потом, чтобы клад не нашли, этот тип убил их всех, по очереди. Ночью. Пока они спали, напившись рому. Он убил даже юнгу – племянника. Перерезал ему горло. Так гласит предание. Так что этот крест удостоился того, чтобы войти в историю.

Старый пират заказал его у лучшего ювелира в Картахене по цене – будто он не из меди, а из чистого золота с изумрудами. Само золото он пожертвовал тамошней церкви, чтобы племянник перестал являться к нему по ночам, не показывал на перерезанное горло и не требовал серебряный свисток для разговоров с товарищами по несчастью. Так гласят легенды.

Они утверждают – на обратной стороне распятия когда-то была выбита карта с местом, где зарыты сокровища. Потом слой бронзы сточили. Рисунок исчез. Однако металл сохранил его контуры, как хранит скрытый узор даже гладко обточенная дамасская сталь. Говорят, карта откроется только избранному.

Салазар замолчал.

Климентий слушал внимательно. Что-то было не так. Так много пустой болтовни. Не для того же, чтобы слушать этот бред, его сюда притащили.

Чем больше говорил испанец, тем явственней ощущалось – он и сам чего-то боится. Он словно выдавливал слова, застревавшие в горле, и в то же время, был не в силах остановиться. Слова копились и выпирали, порожденные возбуждением и страхом. Об этом кричали и слегка расширенные зрачки его карих глаз, и мелкая жилка, нервно бившаяся на лбу, и едва приметная прерывистость дыхания. И то, что Салазар старался не смотреть на револьвер, лежавший на столе.

Климентий, наоборот, вполуха слушая бредни испанца, старался получше рассмотреть его и даже попытался взять в руки, однако остановился, встретив нервозный жест охранника.

Со времен в юности он знал – несмотря на то, что Воблеи – добротное оружие, в Россию они попадали лишь в качестве частных приобретений и почему-то почти всегда оказывались заюзанными до последней степени, так что замок рамы обычно люфтил, запорный механизм был разболтан и не держал газы. При выстреле такие револьверы опасны не столько для противника, сколько для глаз хозяина. Стрелять из них – безумие.

К тому же Клим знал – из десятка столетних патронов к Веблею стреляли один – два, а половина выстреливших, даже с близкого расстояния, не могли пробить нетолстую доску.

Несмотря на то, что револьвер выглядел грозно, он мог считаться оружием только в глазах застарелых мазохистов.

Это было разводилово.

Странное и опасное разводилово. Климентию показалось, что его заставляют взять в руки злобную, ядовитую змею и внимательно следят за тем, укусит ли она его, и как он сам поведет себя в этой ситуации.

Глядя на пугач, лежащий на столе, он ни на секунду не забывал о том, что алкаш Валера, который продал ему это чертово распятие, был застрелен из самого современного Глока, способного садить короткими очередями. Сегодня люди, владевшие этим Глоком, и без раздумий пускавшие его в дело, стояли у него за спиной.

Однако, в отличие от него, Салазар, судя по неподдельно серьезным взглядам, которые периодически бросал на этот прадедушкин агрегат, относился к нему с почтением и даже опаской, не отдавая отчета ни в его свойствах, ни роли в сегодняшнем представлении.

– Так так, – подумал Климентий, – похоже, в этом цирке я не последний болванчик. Есть и другие.

Переведя взгляд на охранника он, как ему показалось, уловил в его глазах едва заметное ехидство. Тот сразу же погасил его, поняв, однако, что Климентий заметил и начал просекать ситуацию. Он скривился, словно извиняясь за допущенный промах, в тоже время, отдавая Климентию респект за проницательность.

Это была маленькая победа. По опыту Клим знал – зачастую от таких мелочей зависит жизнь, когда два малознакомых, но опасных партнера впервые устанавливают взаимный статус, определяющий принципы их дальнейших отношений.

– Не гони пургу, идальго! – суровая школа, пройденная в младые годы, давала плоды. Поддавшись импульсу, Михалыч уверенно взял распятие в руки.

– Платереско, эрререско. Пираты недоделанные.

Тон Клима стал насмешливым. Почти не глядя, он нащупал тайную кнопку. Щелкнула пружина, освободив бархатистый мешочек. Игральные кости глухо цокнули по столу, покатились и остановились, открыв две шестерки. Он небрежно отбросил распятие на сидение неподалеку стоявшего дивана. Никто из присутствующих не обратил на это ни малейшего внимания.

Однако оба помощника Салазара, до того стоявшие за спиной Клима, внезапно ожили, подскочили к столу и низко склонились над ним, рассматривая кости.

– Два кота, – произнес один из них.

– Подтверждаю, – глухо отозвался второй.

Лицо испанца побелело. С минуту не моргая, он не мог отвести взгляда от игральных костей, в мгновение ока возникших из небытия. Теперь они со всей ужасной очевидностью лежали перед ним с шестерками на верхних гранях. Казалось он не в силах был поверить в их измену. Десятилетиями они заменяли ему товарищей, жену и детей, и ни разу не подводили.

К тому же изменение диспозиции произошло так быстро, что он не успел перестроиться. Всего несколько секунд назад он был здесь хозяином, богатым влиятельным человеком с двумя телохранителями под боком. Сейчас, с каждым мгновением, он терял ощущение значимости и даже собственной материальности, словно превращаясь в некое бестелесное существо, не имевшее право ни на жизнь, ни на место в этом мире. Его же охрана теперь была для него опасна.

Он попытался успокоиться. Почти физически ощущалось, как его воля старается обуздать и задрожавшее, от выброса адреналина, тело, и возроптавшую в детской обиде душу.

Нежданное случилось. Еще минуту назад он был уверен, что этот новоявленный хорек, так некстати завладевший распятием, никогда не узнает о существовании спрятанных в нем костей. Однако он не только добрался до них, но и раскинул их так удачно.

Теперь Салазару тоже нужно было взять лежавшие на столе кубики, как делал он сотни раз в своей жизни, прочувствовать их пульсации и сделать точный, выверенный бросок.

Казалось, однако, они, предостерегают его от этого. Как никто другой, он умел прислушиваться к их голосу. Тыльной стороной пальцев он словно невзначай коснулся их вероломной поверхности, ощутив новый, еще более определенный угрожающий импульс.

Все было кончено.

С трудом оторвав взгляд от предательниц, он посмотрел на револьвер. В качестве действующего владельца Салазар мог потребовать провести второй тур – «Божий выбор». Один патрон в барабан, поворот трещотки, револьвер к виску, и так до первого выстрела, устранившего бы неудачливого претендента. Однако тускло блестевшая сталь тоже не сулила ничего хорошего.

Между тем, охрана сменила позицию. Мужчины сидели рядом с Климом, развернувшись в сторону испанца. С напряженным вниманием они смотрели на кости, револьвер и Салазара.

Похоже было на то, что Климентий был взят под их защиту.

Воспрянув духом, Михалыч потянулся к бутылке, теперь уже сам налив себе рома.

– Будешь? – спросил он испанца. Однако тот, сделав движение, остановил его руку. Клим понял – Салазар еще не полностью овладел собой и не хочет подавать голос, боясь показать слабость. Несколько минут они молчали.

– Я купил это распятие без обмана, – наконец произнес Михалыч, выдержав вполне достойную паузу. – Я не искал его и даже не знал о его существовании. Мне сделали предложение, я заплатил сколько попросили.

Испанец, наконец, успокоился:

– Претензии сняты. Распятие – только оболочка. Главное – кости.

Теперь его голос звучал расслабленно, хотя и грустно.

– Эти кости нельзя украсть. Они сами выбирают хозяина. Мы лишь следим за правильностью наследования. Сегодня они уже сказали свое слово. Я признаю его, и снимаю свою кандидатуру.

Выслушав эту тираду, охранники удовлетворенно кивнули и убрали со стола револьвер.

– Я мало что понял! – с немалым облегчением Климентий почувствовал, что самое страшное, вроде бы осталось позади. Поднявшись со стула, на котором он провел уже несколько часов, он постарался размять затекшие от долгого сидения спину и бедра. Ситуация еще могла обернуться не в лучшую сторону. Быстрые и послушные ноги не раз выручали его в прошлом. Однако, видя лояльное отношение охраны, он подошел к окну и отбросил занавеску.

За пригорком, на котором стоял дом, круто изгибаясь, протекала не слишком большая река. Ее ближний пологий берег заканчивался песчаным пляжем. Дальний был крут. На нем всеми красками осени пылала березовая роща. В отдалении видна вереница невысоких холмов, золотившихся от листвы, покрывавшего их леса. Где-то вдалеке едва различимо стрекотал трактор, перепахивавший уже давно скошенное поле.

Эту речку он хорошо знал, хотя она и протекала почти в часе езды от города. Здесь он родился и вырос, здесь строил свой загородный особнячок. Других рек, такого масштаба, на сто километров в округе не было.

Взгляд его, упал на каменную бабу стоявшую рядом, о которой он забыл вовремя столь волнительных разговоров. Кивнув на нее, он спросил охранников:

– Откуда у вас Макушка? Она из моей деревни!

Охранники вскочили.

– Имя Светлейшей произнесено, – констатировал один из них, – владелец вступил в права!

– Протестую! – неожиданно даже для себя взвился Салазар. С понурым видом, уже понимая, что теряет лицо и говорит без надежды на успех, все-таки выдавил:

– Недопустимое созвучие. Сказано не в должном контексте.

– Не подтверждаю, – отозвался телохранитель, – Макошь, Мокошь, Мокша, Мокушка. В пределах допустимого – естественный лингвистический драйв. Неподобающий контекст отсутствовал.

Почему-то столь заковыристое заявление, не показалось Климу странным, хотя таких слов сам он бы вспомнить не смог.

Охранник указал Салазару на красные и белые ленты, спокойно висевшие на рогах лося:

– Признаков недовольства Владыки нет.

Сочувственно глядя на испанца, он мягко, но в тоже время твердо заключил:

– Вступление в права подтверждаю.

Быстро собрав со стола игральные кости, поместив их в мешочек, он вложил его в полость распятия и, защелкнув запор, с поклоном передал его Климентию.

– Азор, – обратился он к Климу, – Фратрия признает вас Хозяином. Все разъяснения вы можете получить в удобное для вас время. Усадьба, особняк, прилегающие земли, а также находящиеся здесь ценности на следующий цикл переходят в вашу собственность. Мы являемся хранителями и гарантами, и находимся в вашем распоряжении. Следующий ритуал подтверждения прав должен состояться через тридцать лет. За семь лет до этого, распятие и кости должны быть проданы на толкучке для поиска нового претендента.

Эту недлинную речь Михалыч выслушал уже слегка обалдевшим. На сегодня впечатлений было достаточно.

– Только один вопрос, – не устояв, все же спросил он, – Что это за кости?

– Это часть рога священного Лося – Хэглэна – Водяного оленя, Небесного Слона – ответил помощник, с неестественной манерностью и несколько странными интонациями. – тотема и владетеля этой земли.

Виновато поморщившись, словно стесняясь своих слов, он продолжил:

– Кости – язык Мокоши. С их помощью она дает советы, предсказывает будущее и делает еще много чего другого. Они защищают нас от бед и напастей.

Помощник, помолчал и добавил:

– Азор, простите, если эти слова кажутся вам странными. Эта лексическая конструкция является ритуальной. Она минимально необходима, когда речь заходит о подобных материях. Подробные инструкции вы получите позже.

Глава 48

Уже много дней Николай провел в задумчивости по поводу того, не является ли он тем самым, «последним». Эта мысль преследовала его неотступно. Уже месяц ни о чем другом он думать не мог. С пристрастием он штудировал Писание и доставал Михалыча разными математическими закидонами по поводу кода, который нужно было бы отправить Создателю. Слава богу – на фирме в это время особых запарок не случалось.

После множества бурных обсуждений, не придя ни к каким теоретически обоснованным выводам, они решили все-таки попробовать пару – тройку вариантов. Попробовали с десяток – не получив результата, но не отчаялись. Слава богу, навязчивость идеи пошла на убыль, обостряясь лишь изредка. Тогда они возвращались к ней, пытаясь реализовать очередную математическую фантазию.

Однажды Сыч связался с одним из приятелей, со странным упорством державшим свой собственный виртуальный мирок, в котором они пару раз неплохо проводили время, и пригласил его на уикенд.

Савва, это был он, с удовольствием принял приглашение. Они провели недельку в Берлоге, вволю предавшись незамысловатым радостям первобытного бытия, сдобренного комфортом затерявшегося в веках дворца одного из ранних фараонов, который Николай за ненадобностью умыкнул в свое пользование и разместил неподалеку. Для разнообразия. В промежутках между шашлыком и очередной брюхотелкой, прошедшей конкурсный отбор со стороны Савваофа, ему изложили маленькую просьбу.

Савелию выдали одну из старых игральных костей Михалыча и скан его паспорта. Вернувшись в свой виртуал, который приятели для такого случая разместили на собственных серверах, он должен был запустить небольшую программку. Затем, бросив игральную кость, открыть паспорт Климентия на странице, номер которой выпадет, и вбить в прогу данные с этой странички.

Такую же манипуляцию Михалыч проделает и сам, на серверах «Заоблачного мира». Странички из ксивы Климентия вместе с сериями, номерами и прочими цифирями, вроде даты выдачи, «кода подразделения», местом прописки и будут тем цифровым кодом – «именем божьим», которое уйдет в будущее, разбитое на части по двум разным каналам.

– Почему бы не попробовать, – подумал Ник, – чем черт не шутит!

Глава 49

Закинув ноги на кресло, Климентий сидел у камина. Догоравшие угли малиново светились, сквозь покрывшую их пульсирующую пепельную посерь. Иногда они негромко щелкали, разбрасывая фонтанчики искр, сразу же затухавших на уже остывавшем кирпичном поду.

«Белая лошадь» медленно растекалась по телу. На коленях, мутно светясь экраном, лежал планшет. Кабинет нового особняка, куда он перебрался недавно, заполнялся полумраком, сочившимся сквозь окна. Лосиный череп с раскидистыми рогами, висевший напротив, растворялся в сгущавшемся сумраке. Гипнотизирующий взгляд его глазниц отпускал, теряя силу. День угасал.

Его рука поглаживала стоящую рядом древнюю каменную бабу, так странно попавшую к нему. Та, словно благодарила за ласку, отвечала тягучими волнами теплых вибраций. Чем больше темнело, тем явственнее они становились. Ночь вступала в свои права. Это было ее время.

Климентий любил эти ощущения почему-то, исходившие от серого, испещренного оспинами, гранита. Не зря в деревне считали идолище живым, боялись, хотя и почитали его. Однако Климентию страшно не было. Часами он сидел рядом, черпая вдохновение в трепете камня. Его любимый котяра – Луидор, вместе с хозяином осваивавший новую фазенду, был с ним абсолютно согласен. Он терся о каменюгу, предпочитая дрыхнуть непостижимым образом свернувшись, на небольшой, совсем неподходящей для этого головке каменной бабы. Устроившись там, рыжий Луй жмурил глаза, раскатисто урчал и прял когтями, пребывая на вершине кошачьего блаженства. Заснув он иногда скатывался с нее и, скрежеща когтями по камню шлепался на мягкий половичек, специально положенный Климом. Упав, он сладко потягивался и забирался Климентию на колени, продолжая свою мурчальную песню.

Вот и сегодня все вместе они сидели у окна. Климентий пытался работать. Нужно выдать продукцию; месяц подходил к концу, а производственный план его эротических фантазий был далек от завершения.

Однако дело не клеилось. За окном мела вьюга. Низкое небо стремительно темнело, спускалось на землю тяжелым серым покрывалом. Климентий попробовал сосредоточиться и поймать настроение.

– У нее такая жопа – вспомнил он припев какой-то привязчивой песенки, – В общем, я ее люблю!

Однако, эта мысль не произвела на него должного впечатления. За окном ветер гнал поземку из мелкого колючего снега. Из щелей плохо подогнанного окна, накатывали волны холода. Ветер, ветер. Тьма. Огни фонарей за стеклом исчерчены частыми косыми стежками. До весны долгих четыре месяца.

– Такая жопа! – еще раз напрягся он. – Обязательно полюбить! Обязательно!

Любить не то, чтобы не хотелось, однако чего-то не хватало. Как раз на этот случай ему и нужно придумать какой-то сюжетец, который бы направил воображение и разжег едва тлеющее желание. Однако, настроение так и не приходило.

– Это все вьюга, – подумал Михалыч. – Метель, снег, холод, мрак.

Сейчас бы в теплые страны. Море, пальмы. Ласковые волны щекочут кожу. Девушки в бикини в первом ряду у прохода делают вид, что дремлют в шезлонгах, что их ничего не интересует.

Сейчас бы туда. Сквозь тучи! В небо! Ввысь! К свету!

Михалыч представил себя в соседском бумере. Приземистый и брутальный, тот тускло, призывно блестит в темноте, словно зовет в дорогу. Вот он в кабине. Запах кожи, обнимающих кресел, придает ощущение значительности. Гладкая прохлада рулевого колеса требует действий. Сопротивляться невозможно.

Он играет педалью газа, готовя лошадиный табун к старту. Мотор ревет, изредка простреливая, словно пушка. Но так и надо. Газу, газу, еще. Прострелы сливаются в утробный гул. Спиной он ощущает могучую мощь вибрации и мягко отпускает сцепление. Движение пошло. Быстрее, быстрее, еще быстрее. Блеклое марево земли за стеклом покрывается дымкой и исчезает. Они несутся в туче. Струйки дождя с мелкими крупинками снега бегут по лобовому стеклу.

Облака пройдены. Холодная голубизна неба переходит в черноту открытого космоса. Тьма. Тьма и спереди, и сзади пробуждает беспокойство. Ни лучика света! Тьма! Куда он попал! Зачем ему это нужно! Он всего-то хотел почувствовать интерес к женской заднице! Будь она неладна.

Но вот зажигаются звезды. Становится менее тревожно. Света все больше. Белесые вначале, светила расцвечиваются цветами. Появляется красный. Сначала чуть-чуть, в качестве намека, постепенно он усиливается и крепнет. Появляется фиолетовый, за ним – нежнейшие переливы зеленого. Звезды теперь источают золото. Оно не кажется пустым, бестелесным. С каждым мгновеньем оно обретает вязкость, словно мед, густеет как яблочное варенье. Оно поглощает, сдавливает, склеивает грудь, не позволяя дышать. Ужас сковывает душу. Кровь, изгоняемая гулкими ударами сердца, переполняет темя свинцовой тяжестью. Еще немного и все будет кончено! Еще чуть-чуть, совсем немного! Конец. В глазах темнеет.

Но нет, это обман. Очередной обман. Его душа, как пар из проколотого баллона, источается в пространство, освобождаясь от тела, становится легкой и невесомой. Она струится сквозь звездные сита, мечется среди галактик и звезд. Его душа – божество, которое ждали эти небесные исполины, изнывая в одиночестве галактических эпох и космической стужи. И вот он здесь! Он пришел!

Он может согреть их своею божественною силой, разжечь огонь, придать смысл их существованию! Он сделает это! И уже носится среди раскаленных светил, глыб льда и скалистых небесных кряжей. И они отвечают ему, ластясь, словно котята.

Сегодня он станет любить их, а не женские задницы!

Он полюбит каждое далекое Солнце, каждую неприкаянную звезду, каждую планету, несущуюся в холодной пустоте!

Михалыч потянулся, и новая порция «Белой лошади» понесла вперед его мысли. Он ощутил свою сопричастность Создателю. Оказывается, никто иной, как он Сам, содеял это великолепие. И оно узнает его, наполняясь радостью и негой. Его узнает мерцающая голубая туманность, пытающаяся обнять его своими спиральными рукавами, звезда, вдруг умеряющая свой пронзительный блеск, пока он пролетает рядом, планета, повернувшаяся так, чтобы своим абрисом напомнить ему упругую женскую задницу.

Процесс пошел, Михалыч почувствовал способность преображать эти огромные космические массы. Придавать им формы, потребные для любви. Он понял свое предназначенье!

Он начал с той самой, голубой туманности. Рывком он придвинул ее к себе и ласково поцеловал. Туманность была нежна и послушна…

Потом он устремился на другой конец вселенной, где мельком увидел прелестную двойную звезду. Близняшки были неотразимы. Они кружились вокруг, одаривая его волнами тепла и мягкого света…

Михалыч метался и вверх, и вниз, минуя галактики и миллионы парсе́ков. Полосы звездной пыли отмечали его траекторию. Они то клубились, как Млечный Путь, то взрывались сверхновыми, покрывая блеском половину Неба.

Только две мысли вертелись в том, что когда-то составляло его голову. Первая мысль – о Вечности. Она щемила душу, пугая и будя воображение. Вторая – проще и основательней: «Все стадо! Все стадо!», – гулко отдавалась она в его висках.