Потом пришли буржуины

– Пригуби снотворного от грусти.

Зеркальные капли сорвались вниз. Она небрежно смахнула их ладонью. Серебряный медальончик в виде сердечка выскочил из-за пазухи. Андрей поймал его. Натянув тонкую блесну ниточки на шее смуглянки. Заарканив, как конокрад норовистую лошадку воровской уздечкой. И она поддалась. Медленно и незаметно наступал вечер.

Тяжелое красное солнце скатывалось за горизонт. Оставляя за собой пыльное небо… Золотые лучи торжества выпили день…

Обманчиво цыганское счастье. Свободное, как ветер в поле. Пока догоняешь – твоё.

И снова услышал Андрей далекий клекот мифической птицы в ультрамариновом оперении. Мираж благополучия растворился.

– Я уезжаю.

И душа забилась, как канарейка в грудной клетке.

– Куда?

– Вперед.

– Когда ты едешь?

– Сейчас.

Она наклонила голову и каштановые волосы расползлись с плеч. Заслезил от воспаленного света в люстре стеклянный брильянт. В застывшем свечении зеркальной капли хрустнуло хрупкое хрустальное время. И полетели его секунды.

Тонкая прядь коснулась его щеки. Надежда опустила бокал, вдыхая в него грусть.

– У тебя будет долгая дорога, которая не кончится никогда. Но ты увидишь край счастья за горизонтом и будешь спешить к нему всю жизнь.

– А что там за горизонтом?

– За горизонтом – горизонт.

Она улыбнулась.

– Женское чувство сильнее логики – в этом логика женщины. Это не гаданье цыганки. А сейчас останься.

Она загасила назойливую лампу, отключив электричество…

Ночь промелькнула, как лёгкий утренний сон.

– Я провожу тебя.

– Не надо.

– Тогда скажи что-нибудь на прощанье.

– Прощай, Надеждинка.

На вокзале Андрей приобрел счастливый билет путешественника и зашел проститься с Кирой в краеведческий музей. Оазис истории пустовал. Распахнутые залы были наполнены тишиной.

Эксгумация прошлого необходима. Заглянув сюда, можно узнать, что пещерная революция продолжается. И мамонты, вымершие в допотопное время, еще тайно проживают здесь. Маскируясь под видом чучел. Это оттаявшие ледники высокогорья выпустили их. И они рыщут в поисках вольных пастбищ. И дикий снежный человек открывает на них сезон охоты, загоняя красными флажками в волчью яму. Идёт великая человеческая охота на зверообразных и человекоподобных.

Кира выдернула его из большой залы, проведя темным коридором в маленькую комнатку с коричневым дерматиновым диваном.

– Это что, кабинет свиданий?

Она молча закрыла двери на ключ. Океан бездонных глаз наполнялся откровением чувств.

Незрячий художник Изумруд создал свою дочь, как первую женщину – заготовку женской модели. В проницательных очах сияла его мудрость. Кира уже оторвалась от земли, но ещё не могла достигнуть неба. Которое, казалось, вот-вот, рядом, за горизонтом. И она парила девочкой, выпорхнувшей из замужества, не сумевшая превратить себя в мохнатую супружескую гусень.

Спутница-мечта странствующего рыцаря. Слепая богиня Оза.

– Я подарю тебе портрет Ра – спокойно произнесла она.

– А он пусть живет в моем подсознании, как ты.

Кира, как госпожа, отпускала Ра на волю из рабства. Она развернула картину, стоящую у портьеры. Очевидно, приготовленную для него. Призрак, как добрый Мефистофель, зыркнул с полотна зрачком.

– Тогда я его срежу с подрамника.

Лезвие вошло в мир бога, ломая его вездесущую действительность. Тело его обмякло, скукожилось, скручиваясь в рулон. Полоска света еще пробивалась к нему. Потом и она погасла, замуровывая призрака.

– Это не всё, – Кира протянула ему чистый запечатанный конверт.

– Это чтобы я писал письма?

– Скорее, продолжение романа в эпистолярном жанре. Это послание тебе с того света.

– Обратного адреса не вижу.

– До востребования.

Они обменялись приторными любезностями.

– Здесь, то что ты искал. Записи отца. Правда, немного. Но тебе хватит.

– Вот и всё.

Она поднесла своё лицо к нему, как свечу.

– Ты так и не набрался силы терпения. Жаль… Когда-нибудь поймёшь сам…

Глаза выдавили боль. Хрустнул в них ледяной хрусталик, и глубокая трещина побежала по нему. Незаметная для глаза паутинка. Но сердце разглядело её, как родинку на теле.

Резко, через голову она стянула шёлковую блузу, выпутываясь из нее косой. Белые бедра освободились от чёрной юбки, как от паранджи.

Очи заглянули в заметавшуюся душу раскосыми полумесяцами. И прошлись ятаганами лезвий.

– Чего стоишь? Раздевайся.

Глаза гипнотизировали страстью. Гибкие пальцы нырнули в волосы. Грация Киры превращалась в живую Синильгу. Она отпустила свободные губы навстречу. Захлестнув прикосновением поцелуя.

Философская близость обожгла горячим телом. Накрыла и поглотила, как небесная волна, увлекая в подводную глубину. … Бросая вниз, поддерживая нежностью, выворачивая страстью раздавленный любовью организм. Где душа и тело совокупляются на свадебном торжестве, как черти с ангельской свитой. Отстегнув рога и крылья.

Скрипящие сухожилия напрягал диван, лопаясь дерматиновой кожей. Взвинченными пружинами осуждая свободную любовную безнравственность.

Две ветреные мухи-лесбиянки, попав в случайные подруги на липучке, свесив зелёные головешки любовались сладкой гадостью зрелища. Чухая друг другу плотоядное брюшко, заводя в жужжащий экстаз.

Вольные горошины пота, скользящие по телам человеков, радовались свободному целомудренному раздолью, когда беспризорная страсть разливается в крепком теле молодостью. А душа возлюбленных, обернувшись чуткой, ласковой нежностью, по-матерински купала свежей любовью, как первенцев, свои природные создания.

А у природы все её чада: и насекомое и человекообразное.

Андрей оторвался от волшебного тела Киры. И полетело перо Синей птицы, запечатанное в стрелу.

А, может быть, проказник Амур, соглядатай любовников, пульнул её из шалости? Да, только мимо пролетела она… Промахнулся по времени он.

Время мера всему… Рождаться и умирать. Встречаться и расставаться. Влюбляться …и забывать.

Я любимой цветы не дарил.

Месяц в золоте с неба не крал.

Я глазами с тобой говорил.

Я свечою в ладонях сгорал.

Прикоснуться к тебе я не мог,

Чтобы милую не обжечь.

От любви я ослеп и оглох.

Своё счастье не мог я сберечь.

Дом без окон – остынет тепло.

Взгляд с упреком – как горек обман…

Я забрал своё ремесло.

Каждый вечер печален и пьян…

Пью закаты вчерашней зари,

Опрокинув каёмку небес.

Что тебе подарить, говори?

Ведь сегодня и бог я и бес!

Подарить бы любимой цветы…

Да в глазах не огонь – пустота…

Жаль же, жаль, что не видела ты…

Жаль же, жаль, что молчал я тогда…

Стремительно спешит поезд, пытаясь обогнать время. Стучат колёса, заколачивая в каждую шпалу отпущенную им скупую секунду чугунной жизни.

Счастливые мгновения прожить бы воедино. Пусть вся жизнь – четверть часа. Но этот час – час бога. Разбросаны по времени золотые крупицы счастья. Их нужно отыскать.

Улан-Удэ оставался за спиной. А вместе с ним: Кира, Надежда, любовь…

В конверте действительно оказалось тетрадь в косую линию с обрывки записей старого мастера. И Андрей начал всё сначала, собирая по крупицам легенду…

…Ютистилента – верховная океанида волны, покровительствует мореходам, торговым людям – юттисам. Это они, состоятельные граждане Ибоса, щедро славят свою избранницу, не жалея жемчуга в храме Ютистиленты. Поднося ей резные сосуды и украшения из коралла, камня, дерева, кости и кожи…

…Дворец Ютистиленты изобилует причудливыми украшениями, их собирают океаниды, ивестидны и ритеи островов. В канкентерии (зала сокровищ) хранятся сокровища океана. Стерегут канкентерию Ютистиленты подданные божества Ри – большие свирепые мурены.

…Созерцать прелести подводных глубин доступно каждому. Право владеть сокровищами имеет лишь океан….

…Океан скорбит о покинувших этот мир. Об умерших старцах, уходящих в его бескрайнюю вечность, о погибших воинах, покоящихся в водных глубинах, о разбитых кораблях, поглощённых жадной стихией… Место скорби – грот Слёз. И каждая капля океана отдаёт ему каплю слезы-памяти… И каждая жемчужина опускает глаза. И многоликий океан, запечатлённый в тверди каменных изваяний – скорбит…

Отложил Андрей тетрадь, к окну повернулся.

А за окном вагона поезда бесконечно зелёный океан тайги, мыслью не обогнать. Синь озёр и рек, уходящих в небо, глазами не высмотреть. Не рассказать, сколько городов на бескрайних просторах её земель… Необъятно бесконечны просторы Родины, огромного и могучего государства Земного шара. Родина – непотопляемый континент Евразии. А территории поболее, чем у бога в закромах небесных. И с высоты полёта ангела, пол планеты – Россия…

Вздохнула Воза Андреевна, R/A9kmm… Пройдёт не так много времени и не станет на мировой карте огромной российской державы, так же, как не стало цивилизаций ацтеков, инков, ольмеков, тотельмеков, теотиуакан, тиуанако, майя… и многих других… Территории огромного государства станут иноземными вотчинами… А с бескрайней сибирской земли будут днём и ночью качать нефть и газ, выгребать алмазы и прочие полезные ископаемые, и минералы… Сказочный книжный персонаж царь Кощей, который «над златом чахнет», – голь перекатная перед сокровищницей Сибири. А вся тайга попадёт под крупномасштабную вырубку… пойдёт под топор предприимчивых косоглазых соседей.

Поселился Андрей в городе Хабаровске. В местной гостинице у железнодорожного вокзала. Пожить, посмотреть, что и как. А на обратном пути можно и в лукоморье сибирское закатить, пошастать по неведомым дорожкам, невиданных всяких всячин глазом пощупать. Почти целая жизнь ушла на покорение Сибирского царства Ерофеем Павловичем Хабаровым. С бронзового пьедестала в вечном дозоре осматривает он воеводство государства российского. Выразил Андрей почтение воеводе, побеседовав с постаментом. До Сахалина уже рукой подать, куда японские империалисты косым оком зыркают. Но новости с большой земли тормозили колесо истории. События перестройки разболтали шатающийся механизм коленчатого вала, навредив его зубчатым шестерёнкам. Повредив фундамент государства, чтобы воздвигнуть архитектурный ансамбль хаоса. Советскую Хиросиму. Коммунистический судный день. Нажилилась страна для рывка… и обгадилась…

Киру Андрей не вспоминал… Только несколько мгновений сладкого сна в чистое летнее утро. Когда проснувшись и очутившись в реальной жизни – хочешь возвратиться назад, как в детство. Но назад дороги не было. Дорогу в рай из жёлтого кирпича лепят и обжигают, горбатясь, грешники ада.

Но слова дочери Изумруда, оставленные в памяти его, проявлялись видениями образов. Размытые, в цветах грозовой радуги. И ясные, вспышкой неосмысленной галлюцинации. Иногда долей секунды. Иногда минутой высвечивалась гармония фантастических фрагментов. Будто спал он с открытыми глазами. Или некто из космического измерения пытался достучаться к нему, нагромождая мысли.

Если существует высший разум, который соотносят с божеством – Создателем, то как он смог бы общаться с низшим организмом? Как человек с микробной палочкой. Боги – друзья мудрецов – трактовал Диоген. Можно по-приятельски поделиться тайной? Нет. До всего должен сам докопаться мозг. Превращение закономерного хаоса – в шедевр. Наблюдая жизнь глазом внутреннего маэстро-творца, напрягая природный разум.

Как в вертолет воплотил конструкторскую мысль стрекозы авиаконструктор Сикорский. Используя свою и её «гениальность», завершив соискательский поиск.

Собирая из потускневших обрывков дневник слепого Изумруда, он восстанавливал образ больного старика, прикованного железной волей к мысли. Разгребая память прошлого, как археолог.

Он понял, что создавал мыслитель философский труд, фундаментально опираясь на личный опыт. Открывая в человеке сверхъестественную возможность иного восприятия мира. Овладевая внутренними скрытыми силами организма. Человек сможет всё, понял Андрей.

Обрывки записей Изумруда оказались сокровищницей. Многое осталось предполагать. Любой придуманный сюжет может быть правдой жизни. Или уже был, или еще будет. В общем, без мелких подробностей. Откупорив философскую закономерность, мастер создавал модель бессмертного разумного «начала» – вечного космического двигателя жизни.

Творческим столиком ему служила обшарпанная крышка унитаза. Он запирался в сортир и дымил папиросами. Создавая по крохам из мысли – труд. Талант невольно съедал его жизнь. По комнатам призраком шастал Пипыч в поисках спиртного духа. Шарил наглым глазом в замочной скважине дядя Алёкся. Иногда появлялась старшая дочь Кира с визитом подаяния.

«Не спасла я папочку от страшной болезни. А могла бы. Побольше бы внимания»…

А все соображения мыслителя Изумруда про мифическую Атлантиду, что это, мифологическая модель нового общества? Скрытое послание потомкам? Закомуфлированная истина?

Умерло тело Изумруда. Но душа его зависала в этом мире. И кистью Андрей пытался нарисовать её. Бледная ноябрьская осень ступила на озябшую землю. Превращаясь за ночь в белое привидение зимы. Бился с кленовыми крестоносцами ветер. А утром отрубленные головы листьев принимали снежные холмы могил.

За мутными стеклами троллейбусов безмолвствовали пассажиры, закрывая лица безразличием. В серую пустоту погрузилось небо. В парке одиноко жались друг к другу скамейки. С прохудившихся деревянных рёбер слизывала тепло колючая изморось, превращая всё в скользкую слякоть. Под подошвой хлюпал жидкий тротуар. Андрей бродил по пустым аллеям, как по кладбищу весны. Стеклянные капли срывались со съежившихся деревьев хнычущей музыкой снегового дождя.

Из подсознания выплывал печальный сюжет юности, как мираж. Девочка в инвалидной коляске, рисующая позднюю осень. Раскрыт этюдник, замешаны краски на палитре. Капли дождинок не вредят прессшпан картону, скорее наоборот, слезинками застывают на нём, дополняя печально-живописный сюжет осени. А девочка улыбается, радуясь внутреннему комфорту, забыв на чуть-чуть, что она калека… И река памяти понесла вспять, наполняясь полноводностью воспоминаний… И венок из букета хризантем, которыми поросло прошлое, всколыхнулся на лёгкой волне.

Пейзаж осеннего страдания вызвал полноцветную галлюцинацию. И он шагнул в неё. Он шёл навстречу, а серая скамейка отделялась, как ускользающая тень, к которой почти готов прикоснуться.

В этот вечер Андрей опять взялся за акварель. Прорисовывая образный контур ясновидящего философа. За мраморной настольной лампой в сгустки собирались тени. Чутким зрением он почувствовал в пелене застывшего воздуха вызревающий мираж. Демоны-херувимы собирали для него из безвоздушной плоти наболевшее мыслью видение.

Болезненный комплекс синдрома Стендаля снова раскрылся. Раздвигая комнату. Галлюцинация возникла ясно и отчетливо, как видение отроку Варфоломею.

Телесная субстанция явилась перед ним женщиной в инвалидной коляске. Въезжая в его мир. Безымянная красота лица с голубыми глазами. С тонкими пальцами художницы в прозрачных ноготках.

Андрей поднес к ней лампу, освещая чело, чтобы запомнить. Каждая чёрточка её жила и дышала.

– Разве ты не узнал меня? – спросила она Кириным голосом. – Я душа Изумруда, – выдохнула она и откатилась. – … Богиня Оза…

– Оза слепая, а ты без ног.

– А зачем они танцующему богу?

Она встала, всколыхнув извержением целую планету чувств. Так Помпеи превращались в руины, когда сопереживали с людьми боги. И поплыла к нему. Прикоснувшись горящей ладонью к глазам.

На месте ног зияла пустота.

– Это чтобы ты лучше видел мою боль. Ты искал девочку, рисующую грусть. Во всех женских глазах ты ищешь – слепую любовь. Проходя совсем близко, цепляясь сердцем.

Он разглядывал ее. Рука побежала по гибкой шее.

– Но ведь ты душа Изумруда?

– Все души ближе, чем близкие родственники. Только нужно уметь разглядеть свою половинку в толпе. Я просто душа в маске образа, которым прикрыла свою невидимую наготу. Хочешь поцеловать меня?

Легкий страх пробежал по спине, как у Хомы Брута, который отпевал ожившую ведьму.

Но Андрей поцеловал фантом женщины, ощутив холодные губы. Она опустилась в коляску, как на трон меняя образ. Словно воскресшая мумия египетской царицы наблюдала из загробного мира за жизнью потомка раба.

Субстанция была устойчива и прекрасна, как застывшее мгновение. Она улыбнулась.

– Ты считаешь меня безликим воображением под оболочкой знакомой тебе формы образа.

И она изменилась в серьезно-грустную Маргариту Аркадьевну, подкручивая пальчиком, непослушный локон.

– Ты не видишь мой тонкий мир, странствуешь на ощупь с сачком за синей бабочкой. А я созерцаю тебя отовсюду.

Знакомый образ смыло лицо другой женщины.

– Человек – обезьяна в костяной клетке скелета. Выучи духовный язык и мы поболтаем по душам. А сейчас мы общаемся с тобой лишь на понятном для тебя языке примитивного воображения примата. Печально…

Она стала растворяться. Высасывая из его сердца себя. Голос, слабея, еще продолжал говорить, сопротивляясь внутренним силам её мира:

– Печально…

Он уже не видел её, но ещё слышал голос.

– Реши для себя куда идти по дороге. Посвятить себя духовным страданиям юродивого, окунаясь в райскую нищету… или сытую жизнь хочешь ты, но после смерти последуешь в духовку пекла…

Сизифов камень, лежащий на распутье, терпеливо поджидает своего толкача.

– Всё хочу сейчас, а не после смерти… – процедил он в пустоту.

Покатилась каменная глыба, свалившаяся с души.

Утром болела голова, на столе стоял опорожнённый стакан, но пустую бутылку Андрей так и не нашёл в номере. Что же это было?

Оставил Андрей Хабаровск и поехал дальше. Доехал Андрей до станции Хор. Здесь

Заканчивалась территория советского государства. Помахал из окна вагона китайскому хунвейбину и повернул обратно просаживать жизнь. А что жизнь ни даёт – самое лучшее. Потому что другой нет.