Снега Аннапурны

Ещё один снимок назывался «Оверкиль на реке Шуя». На этой реке – масса порогов. Поэтому она популярна у туристов. На снимке – перевернувшаяся на середине реки лодка и два барахтающихся в воде человека.

Были снимки с Камчатки. Один – на фоне вулкана Бурлящий. Второй – в Долине Гейзеров, где вокруг группы детей со всех сторон поднимались белые столбы пара. Третий – в кальдере Узона: на заднем плане виден был синеющий горный хребет, а у ног детей, рядом с рюкзаками, лежал остроухий и остромордый красивый пушистый пёс, похожий на волка.

Следующая фотография называлась «Озеро Кучерла». Группа сидела на берегу горного озера, вода, ярко-синяя, гладкая, как стекло, отражала бегущие по небу облака, и казалось, что небо не вверху, а внизу, у ног людей. Очень красивый снимок.

Дальше – «Водопад на реке Тальменка» (15-й поход), где группа стояла прямо в воде, а сзади, всего в нескольких метрах, низвергался довольно большой водопад.

Григорий Иосифович с удовольствием рассматривал снимки: они воскрешали в его воображении пережитые когда-то счастливые дни.

Завершалась книга тоже необычным кадром: группа с рюкзаками, все – в тёмных альпинистских очках, шла цепочкой по скальной гряде во время сильнейшей метели, среди снежных вихрей. Подпись гласила «Пурга на Кольском полуострове» (29-й поход).

У него заболели глаза. Он закрыл книгу, выключил настольную лампу. Комната погрузилась в сумрак, и старика обступили тени прошлого. Он помнил всех своих воспитанников. Многие из них долгие годы писали ему, даже приезжали к нему. Но всё это было давным-давно. За последние 15 лет он не получил ни одного письма.

Хорошая жизнь у него за плечами, но может ли человек жить только прошлым? Почему же люди вычеркнули его из своей жизни?

Впрочем, разве его одного? Разве не всех стариков?

И разве дело в том, что ему приходится на старости лет собирать бутылки, чтобы прокормиться? Нет.

Плохо, когда человек большую часть своих сил и времени вынужден тратить на борьбу за существование. Так живут дикие звери. Но человек так жить не должен. Это плохо и унизительно. Но разве большинство людей сейчас не так живёт? Не в том дело, сколько ты зарабатываешь. А в том, присутствуешь ли ты сам в своём деле, или тебя там нет. Если ты работаешь только ради пропитания, то это очень плохо. Это в равной мере плохо, даёт ли тебе твоя работа возможность купить только хлеб и картошку или – роскошный дом и машину. Всё равно в своей работе ты не можешь быть человеком, если это только ради денег.

Ему довелось когда-то, в начале перестройки, побывать во Франции (у него сохранялись давние связи с французскими альпинистами). Вспоминая эту поездку сейчас, он понимал, что и в Европе старики точно так же выброшены из жизни. Его друзья, уже старые, тоже никому не были нужны. Там, правда, пожилые люди материально благополучны, их хорошо лечат. Но разве в этом дело?

Человеку, пока он жив, хочется жить. А как жить без людей? Человеку нужен человек. Как жить без общения? Без общих целей и общих дел с другими людьми? Как жить, если ты никому не нужен?

В первобытной общине самой страшной карой было отлучение от общины. Изгнанному давали все необходимые орудия: копьё, лук, острогу для ловли рыбы. Он мог довольно долго выживать и один. Но именно это считалось самым ужасным наказанием: обречь на одиночество, разорвать связь с людьми.

В цивилизованном же Обществе Потребления такому наказанию подвергают всех, просто по достижении определённого возраста.

Когда Григорию Иосифовичу было около 25 лет, он два-три месяца прожил в селе Лата, в Абхазии. Село расположено недалеко от ущелья Каменный Мешок, где альпинисты часто тренируют прохождение вертикальных стен и преодоление карнизов. Там он жил в доме старика Бзоу, которого иногда называли на русский лад Борей. Бзоу, как говорили, было 95 лет. Жена его умерла. Из детей с ним вместе жил только младший сын с семьёй.

Тогда Григорий Иосифович не задумывался о жизни этого старика и ничего особенного в ней не видел. Но сейчас невольно сравнивал её со своей жизнью.

Абхазов ведь считают полудиким народом. Но этот древний старик жил по-настоящему. Он вечно бегал по селу, потому что нужно было принять участие в свадьбе, в похоронах, в решении каких-то важных вопросов. Он каждый день работал на своём огороде и в своём саду. Он жил так же, как в молодости, и даже лучше, чем в молодости, потому что пользовался всеобщим уважением, обязательным на Кавказе по отношению к любому пожилому человеку. Уверенный в себе, бодрый, представительный, энергичный – таким всегда Григорий Иосифович видел старика.

А был Бзоу-Боря простым крестьянином, толком не умевшим даже читать и писать.

И вот это – дикость? Это – дикари? А мы – цивилизованные? Потому что именно мы изобрели айпад и айфон?

Но что, если цивилизованность и дикость определяются на другом уровне? Что, если главный критерий здесь – человеческие отношения?

Тогда цивилизованные они, а мы дикари.

В первобытной общине, многие тысячелетия назад, стариков не выкидывали на помойку: они до последних дней чувствовали себя частью своего рода, жили со всеми общей жизнью, ощущали себя нужными и востребованными.

Почему люди, пользовавшиеся каменными орудиями, были цивилизованными? А мы, летающие в космос, одичали?

Почему они, ходившие в звериных шкурах, были людьми? А мы превратились в зверей?

Редко когда Григория Иосифовича посещали такие мысли. Он был по натуре деятелем, а не мыслителем. Наверное, это одиночество так сказывалось.

Он сидел в тёмной комнате. Тикали часы на стене. Спящая Мушка тихо повизгивала во сне. За окном пошёл дождь и крупные капли ползли по стеклу. В свете фонарей двигались неясные силуэты людей. Они шли по своим важным делам.

Эти люди проходили в трёх метрах от него. Если бы не оконное стекло, он мог бы протянуть руку и потрогать их. Но если бы даже он опустился на дно моря или очутился на другой планете, они не могли быть от него дальше, чем сейчас.

Он посмотрел на часы: было уже поздно. Ложился он рано, потому что очень рано вставал. Подошёл к кровати, снял покрывало, медленно разделся и лёг.

Он почти сразу заснул и увидел Аннапурну. Она часто снилась ему.

Она была похожа на грозное бредовое видение.

Чёрные скалы и ослепительно белый снег – до самого неба. Разведка показала, что на эту гору можно подняться, но она совсем не похожа была на те вершины, с которыми он имел дело раньше. В ней было что-то безжалостное, неумолимое, враждебное человеку.

Во сне он видел себя со стороны, идущего – вернее, ползущего – по гребню, с которого спускается бесконечный глетчер бледно-зелёного цвета. В то же время он чувствовал то же, что чувствовал тогда.

Каждый шаг давался с огромным трудом и казался последним. Но всё же он делал следующий шаг. Его спутник, француз Луи Ляшеналь, сильно отстал.

Временами он терял представление о реальности и почти терял сознание. Сердце билось где-то у горла. В голове почему-то упорно вертелась одна и та же глупейшая фраза из какого-то романса: «Ты смотри, никому не рассказывай, как люблю я тебя, ангел мой». Она механически повторялась бесконечное число раз, и он не мог от неё отделаться.

Было адски холодно, а они надели лёгкие ботинки. Обернувшись, он заметил, что у Ляшеналя одна кошка, та, что на левой ноге, соскочила и болтается. «Почему он ничего не делает?» – вяло подумал Григорий Иосифович, но почему-то не стал дожидаться товарища и ничего ему не сказал.

Его состояние во время этого восхождения было похоже на сон. Он двигался механически, как заведённая игрушка. Холод бил сквозь одежду, как электрический ток, он весь дрожал, а пальцы на ногах и руках совсем потеряли чувствительность: приходилось всё время шевелить ими.

Потом путь перегородила отвесная чёрная стена. Траверс* казался бесконечным: может быть, эта стена тянется вокруг всей вершины?

Но вот, наконец, открылся очень крутой кулуар, и они стали подниматься.

Он потерял чувство времени и почти ослеп: снег сверкал и слепил даже сквозь очки. Все силы были сосредоточены на том, чтобы сделать следующий шаг.

И вдруг, как ему показалось, совершенно внезапно, он увидел, что тянущийся перед ним гребень больше не поднимается: он стал почти плоским. Он остановился. Слева свисали два огромных карниза с ледниками. Справа – бездонная пропасть, уходившая в облака, плотной массой громоздившиеся далеко внизу.

Дышать здесь почему-то стало легче. Сознание возвращалось. В этот момент он понял, что находится на вершине. Минуту-две он стоял неподвижно.

Кроме покрытого плотным слежавшимся снегом гребня и бесконечного моря облаков, тоже похожих на снег, он ничего не видел. Небо, цвета индиго, ослепительно сияло.

В эту минуту его охватило удивительное чувство, которого он не испытывал больше никогда в жизни. Это не была радость победы. Ни о какой победе он не думал. Он остро ощущал сейчас трепетную жизнь миллионов людей, хрупкость и ценность жизни, и свою связь со всеми, кто живёт на Земле. Это чувство причастности ко всему и грусти не было радостным, – скорее, тревожным. Но если бы много лет спустя его попросили назвать самую счастливую минуту своей жизни, он назвал бы именно эту.

Это удивительное чувство жизни продолжалось совсем недолго. Сзади он услышал дыхание друга и обернулся. Ляшеналь дёрнул его за рукав и показал вниз: «Скорее! Спускаемся!»

И начался спуск. Он оказался ещё ужаснее, чем подъём. Они попали в лавину, и Григорий Иосифович потерял рукавицы. Правую он потом нашёл, а левую нет. Лавина спустила их вниз метров на 150-200, но, как ни странно, оба остались целы и невредимы.

Свой лагерь они не смогли найти: им пришлось ночевать в одном спальном мешке, забившись в ледяную трещину. Утром выяснилось, что лагерь был в 200 метрах от них, но вечером и ночью шёл снег, и они его не заметили.

Оба отморозили пальцы на ногах и руках, их пришлось ампутировать в полевых условиях, без наркоза, как только они спустились в 3-й лагерь.***

В 1960-м году, в связи с 10-летием покорения первого восьмитысячника Григория Иосифовича несколько раз приглашали в школы.

Однажды он подробно рассказал о штурме вершины и описал саму вершину, показал три пальца на левой руке и объяснил, что два других ему отрезали без всякого обезболивания. Одна девочка, всё время с жалостью смотревшая на него и чуть не заплакавшая, когда он показал свою руку, спросила:

– Зачем это? Вы покалечили себя, а что вы там нашли? Там же ничего нет!

Тогда он подумал и сказал:

– Что мы ищем в горах? В горах мы ищем себя. Ты ведь хочешь быть смелой, сильной? И я хочу, и любой человек. В горах мы находим себя. Думаешь, я жалею, что потерял два пальца? Нет. Это чепуха. Душа важнее, чем пальцы.

Вскоре после покорения Аннапурны Григорий Иосифович был награждён орденом Ленина, который потом у него отобрали. А в 1953 году (одновременно с «делом врачей») он угодил в лагерь. Поводом послужили его связи с европейскими альпинистами, с которыми он широко переписывался. У него были способности к языкам, и он сумел по книгам выучить немецкий и французский языки.

Но ему сказочно повезло: он пробыл в лагере только полтора года. Умер Сталин, и его освободили, а потом и реабилитировали. Тогда-то он начал работать с детьми.

Сейчас он спал и видел во сне свою жену. Она стояла на горе. Во сне его ничуть не смутило, что жена очутилась на Аннапурне, хотя она не была альпинисткой. Она была одета в лёгкое белое платье и шла прямо к пропасти. Он громко звал её, но она не слышала. Потом он побежал к ней, но в этот момент она шагнула в пропасть и исчезла.

Тут он вскрикнул во сне и проснулся.

Он часто видел свою жену во сне, но никогда не воспоминал о ней наяву.

Григорий Иосифович не мог бы объяснить, почему второй раз не женился. Был он ещё молодым благополучным человеком.

Педагогически одарённые люди очень привязчивы, а он был педагогически одарённым человеком, хотя и без педагогического образования. Это качество необходимо для успешной работы с детьми. Евреи также очень привязчивы, что объяснимо их тяжёлой историей, гонениями и особой ролью семьи и близких людей в их культуре.

Наверное, он просто не мог себе представить рядом с собой другую женщину. Хотя умом понимал, что его бывшая жена – просто ничтожество. Но ум его это понимал, а сердце не хотело его слушать.

Как-то, лет 30 назад, он гостил в Киеве у одного старого друга, давно умершего. Друг был семейный человек. Окунувшись в атмосферу чужой семьи, он ясно осознал свою ошибку. Семья – это что-то непрерывно длящееся, всё время меняющееся и обновляющееся. А работа кончается.

Он очень любил свою работу, увлекался ею. И дети его любили. Но это всё-таки были чужие дети.

Он ошибся: ему казалось, что любимая работа может заменить семью – а это не так. Но исправить свою ошибку был уже не в силах.

Как же может человек так жить? Совсем один. Без всякой надежды. Когда один день в точности похож на другой, и ничего хорошего не ждёт впереди. Когда неделями не с кем сказать слова, а единственное близкое существо – это собака. Когда не хватает денег даже на несколько косточек для единственного друга.

Как не устать от этого? Не пожелать, в конце концов, чтобы это уже поскорее кончилось?

Но – удивительно и странно – с каждым днём он, казалось, всё больше любил жизнь.

Ведь прелесть жизни раскрывается только рядом со смертью. Григорий Иосифович воевал, прошёл через лагерь, мог погибнуть на Аннапурне и во многих других местах. Но во всех этих случаях смерть его была бы внезапной и необязательной. Сейчас же он знал и чувствовал, что его земной путь подходит к концу, что осталось немного. И, стоя на самом краю, ждал, как подарка, каждого нового дня.

Он уже ничего не ждал и не требовал от жизни: ему достаточно было быть просто живым. Он и это воспринимал как большое счастье.

Стояла золотая осень. Григорий Иосифович во время обхода собирал осенние листья и раскладывал их дома на пианино. Мушка приходила каждый день. Он чувствовал себя сносно, и настроение у него было хорошее.

Но вот однажды он, как обычно, вышел со своей тележкой и не нашёл ни одной бутылки. Их не было у Привоза. Не было в сквере Пушкина. И даже на Французском бульваре, даже на Отраде.

Григорий Иосифович очень удивился и расстроился: это случилось с ним впервые за 17 лет.

На следующий день – то же самое: он нашёл только несколько бутылок на маленьких боковых улочках и во дворах.

Он понял, что его участок кто-то стал чистить. До него: видимо, по вечерам.

О словах Мойши-Вструнку он не вспомнил. И не мог понять, кто это делает. Неужели те самые ромы?

Однажды около вокзала он увидел совсем странную картину. В одном месте, недалеко от трамвайной остановки, за скамейками, лежала целая куча бутылок. Но когда он подошёл, оказалось, что все они разбиты. Разбиты – явно специально.

Он стал брать с собой маленький ломик, но ни разу не встретил тех, кто собирал бутылки на его участке. Один раз ему показалось, что на перекрёстке мелькнули чёрные жирные патлы и необъятный живот Мойши-Вструнку, но когда он дошёл туда, там никого уже не было.

Он стал плохо спать, чего раньше с ним никогда не случалось. Ему уже не хотелось по вечерам читать, играть на пианино, смотреть фотографии. Стало болеть сердце, и всё чаще приходилось есть валидол.

Как-то ночью, часа в три, его разбудил шум. Какая-то пьяная компания тусовалась прямо под его окном. Потом они стали колотить в его дверь. Видимо, по пьянке посчитав, что тут живёт какой-то их приятель. Компания была большая, и Григорий Иосифович, наверное, вызвал бы милицию, если б мог. Но у него давным-давно отключили за неуплату квартирный телефон, а мобильного у него не было. Кроме того, как бывший лагерник он не доверял официальным органам правопорядка.

В концов концов, примерно через час, он не выдержал, взял на кухне древнюю, всю в ржавчине, двухпудовую гирю и вышел с ней к этим весёлым ребятам. И вежливо попросил их уйти.

Они смылись беспрекословно. Оставив после себя, наверное, не меньше 20-ти отличных бутылок из-под пива. Григорий Иосифович их, конечно, прибрал. Но это оказался его последний улов.

Этой ночью он почти совсем не спал.

А на следующее утро всё-таки вышел в обход. Он уже не мог обойтись без привычного дела. Правда, вышел поздновато. Уже давно занялся рассвет.

Только он собрался выкатить тележку, как хлынул ливень, будто кто-то опрокинул над городом гигантскую бочку с водой. Он стоял на пороге и ждал. Через 2-3 минуты дождь ослабел, а ещё через 5 минут прекратился.

Григорий Иосифович закрыл дверь и пошёл по улице. На самом краю неба в плотных сизых тучах открылась узкая щель, и оттуда лился розовато-золотистый свет. Он шёл почти параллельно земле. А небо оставалось тёмным. Этот чудесный свет выхватывал мокрые стволы, ветви и листья, купола церкви, деревья. На тёмном фоне это было необыкновенно и торжественно красиво, как музыка Баха.

Продолжалось это чудо минут пять. Потом свет исчез. Небо и земля потухли. И так кончилась золотая осень этого года.

Григорий Иосифович добросовестно обследовал свой участок, но опять почти ничего не нашёл: всего 10 или 12 бутылок, видимо, брошенных кем-то уже под утро. Этого было недостаточно.

Конечно, он мог бы просто перестать платить, допустим, за свет. Но тогда его отключат. За отопление он давно не платил, потому что батарея в его квартире еле теплилась, но почему-то отопление ему не отключили. Видимо, не было такой технической возможности.

Он получал пенсию: около 900 гривен. Но тратил из них на продукты не более 200-300: остальное уходило на коммуналку. Можно не платить совсем. Тогда денег хватит на продукты. Но что он будет делать? Куда себя деть?

Очень расстроенный, он возвращался домой. Уже на подходе к Малой Арнаутской у него резануло в сердце. Он пошарил в кармане, но валидола там не оказалось. Накануне он съел последнюю таблетку, но забыл зайти в аптеку.

Он доковылял до трамвайной остановки и упал на скамейку. В сердце будто воткнули длинную острую иглу, он задыхался. На остановке было много народу. Но никто не заметил состояния старика.

Постепенно Григорий Иосифович отдышался. Сердце затихло. Чтобы отвлечься, он осматривался по сторонам. День был хмурый, пасмурный. Люди стояли на остановке тоже хмурые, сосредоточенные. Друг на друга они не смотрели.

Конечно, у всех этих взрослых людей было много проблем. Раньше они строили социализм. Теперь – новую Украину. Но проблем меньше не стало.

Как удивились бы они, если бы кто-то сказал им, что разрешение всех их проблем – вот в этом старике. Что заметить его, помочь ему – это и значит для них решить все свои проблемы. Что не нужно строить ни социализм, ни капитализм, не нужно интегрироваться в Европу: достаточно просто научиться быть человечными. Стать людьми. Ведь это так просто.

Григорий Иосифович уже встал и хотел продолжать свой путь, но тут подошёл трамвай. Люди, толпясь, закрыли ему дорогу. Какая-то пожилая дама с огромным баулом пыталась втиснуться самой последней, но её огромный баул не пролезал в отверстие двери. Григорий Иосифович невольно подался вперёд, приподнял этот баул и буквально закинул его в вагон. Дама вскочила следом. Трамвай тронулся.

И вдруг он почувствовал, что всё плывёт у него перед глазами. Вдруг крона ближайшей акации очутилась у него прямо над головой. Он видел кусочек хмурого, серого осеннего неба с плывущими по нему сизо-стальными мрачными тучами. Он попытался двинуться, но ни руки, ни ноги не слушались его, хотя больно ему не было. Ему трудно было дышать.

Скосив глаза, он понял, что лежит на земле, рядом со скамейкой на остановке.

Все люди уехали. Помочь было некому.

Он попытался подползти к скамейке. И тут подошли двое, молодые: парень и девушка. Девушка брезгливо отвернулась от лежащего на земле старика. А парень достал мобильник и стал звонить. На старика он бросал косые взгляды.

Потом подошёл подросток в очках: он попытался приподнять голову старика, но не смог, снял с себя куртку и подложил ему под голову.

В какой-то момент Григорий Иосифович понял, что происходит. И ему стало ужасно жалко Мушку: она придёт вечером, а некому будет ей открыть. Бедная! И так у неё жизнь не сладкая, а теперь ей и ночевать будет негде. А ведь скоро зима.

Он хотел обратиться к молодому человеку, попросить поднять его, но не мог выговорить слова.

Через две-три минуты снова собрались люди. Никто из них не подошёл к лежащему на земле старику, не заговорил с ним. Многие старались не смотреть на него.

Потом какая-то пожилая женщина наклонилась над ним и стала что-то у него спрашивать, но он не понимал её и не мог ответить.

Через полчаса подъехала «Швидка допомога», – «Скорая помощь». Из кабины вылез весёлый разлохмаченный тощий молодой фельдшер в ярко-красном медицинском костюме. Он наклонился к старику, взял его руку, стал щупать пульс.

Вдруг старик неестественно вытянулся, как при эпилептическом припадке, дёрнулся – и потом затих.

И в эту секунду всё исчезло. Померкло небо, погасли фонари, высохло Чёрное море, осыпались снега Аннапурны. Мир перестал существовать, погрузился во тьму.

Но этого никто не заметил.

Фельдшер помахал в воздухе рукой мёртвого старика, потом дважды сильно ударил его ладонью по щекам, отчего голова мертвеца беспомощно мотнулась из стороны в стороны.

Молодой человек встал, стряхивая пыль с колен, и, широко улыбаясь, сказал:

– Ну что: корабль достиг своей гавани, как говорят у нас в Одессе.

Потом махнул рукой водителю:

– Давай, звони в морг: о це уже не наша работа.

*Кошки – альпинистское оборудование для передвижения по снегу и льду на крутых склонах: острые железные крючья, надевающиеся на ботинки снизу; действительно напоминают кошачьи когти.

*Траверс – передвижение вокруг горы, без набора и без потери высоты.

**Ромы – цыгане (самоназвание этого народа).

***Обстоятельства покорения Аннапурны, описанные автором рассказа, лишь частично соответствуют действительности. Экспедиция 1950-го года была чисто французской, а не международной. На вершину поднялись руководитель экспедиции Морис Эрцог и Луи Ляшеналь. Оба получили тяжёлые обморожения рук и ног, в результате которых Морис Эрцог лишился всех пальцев на ногах и почти всех – на руках, а Луи Ляшеналь – пальцев на ногах. В остальном, описание штурма вершины соответствует рассказу Мориса Эрцога (в книге «Аннапурна»).