Странствующий оруженосец
- -
- 100%
- +
Каждая невеселая мысль подкреплялась хорошим глотком эля, и число пустых кувшинов угрожающе множилось на столе, прикрывая начертанные кинжалом стихи. Жак не смел встревать, видя, что настроение баронета совсем испортилось. Эх, говорил же барону Александру, полегче с ним надо, дитя ведь еще неразумное…
Наконец, Мишель стукнул полупустой кружкой по столу так, что эль выплеснулся и обрызгал Жака, и проговорил:
– Иди, рассчитайся с Жилем за эль и закуску. Едем…
Отряхивая одежду, Жак подошел к хозяину трактира и, отсчитывая затребованную сумму, подивился, сколько же выпил да съел Мишель до его прихода, если получилось так много. Жиль невозмутимо принял оплату и лишь равнодушно пожал плечами.
Вернувшись к Мишелю, Жак увидел, как тот добавляет заголовок к выцарапанным ранее строчкам, и кинжал то и дело соскальзывает вбок, оставляя витиеватые росчерки. Рыжий Жиль спокойно наблюдал за этим – убытки свои он возместил с лихвой. Надпись гласила:
«Возвращение блудного сына»Великий пост, год 1183 г. от воплощения.Сочинено баронетом Мишелем де Фармер.Подумав немного, Мишель доцарапал внизу, под стихом маленькую приписку:
«Спасибо, Жиль, за эль!»После чего, сделав Жаку знак следовать за ним, он покинул «Серебряный Щит».
Согласившись внять предостережению отца, благо оно не расходилось с его собственными намерениями, Мишель решил как можно скорее добраться до Аржантана, а там – и до Небура. Далее его планы пока не простирались, и думать об этом совсем не хотелось.
Лошади резво бежали по подсохшей дороге, покрывая небыстрой рысью одно лье за другим. По обеим сторонам тракта простирались черные незасеянные поля, за ними – желтоватые холмы и темные полосы лесов, упиравшиеся в светло-голубой небесный свод. Дорога поднималась по небольшому пологому склону, позади осталось памятное место, где лежал несчастный глупый Жан, теперь, скорее всего, уже погребенный родственниками.
Фатима навострила уши и выпрямила шею, втягивая воздух широко раздутыми ноздрями – почуяла впереди кого-то. Въехав на вершину холма, Мишель увидел чуть ниже всадника, двигавшегося неторопливым шагом посреди дороги. Беглого взгляда на его одежду, вооружение и сбрую лошади было достаточно, чтобы понять – впереди едет рыцарь. Чуть позади шел его слуга, ведя в поводу двух мулов: одного под седлом, другого – навьюченного узлами и сундуками. Тот час же Мишель почувствовал радостное возбуждение – ну, наконец-то!
Пришпорив лошадь, он быстро спустился, поравнялся с рыцарем, покосился на него – тот ехал, опустив темноволосую с проседью голову и напевая вполголоса себе под нос, мельком Мишель увидел смуглое, заросшее черной щетиной лицо, и, обогнав на два корпуса, остановился, развернув лошадь поперек дороги. Жак, почуяв недоброе, поспешил догнать хозяина.
– Не соблаво… не согобла… не соизволит ли доблестный сир, имя коего мне не известно, но несомненно принадлежит к благороднейшему роду, объяснить мне, баронету Мишелю де Фармер, чем ему так не угодила масть моей лошади?
Конь рыцаря, недовольно вскидывая голову, приостановился ввиду внезапно возникшего препятствия; всадник, погруженный в свои мысли, поднял глаза и, словно бы очнувшись, некоторое время недоуменно помаргивал, осмысляя услышанное, на всякий случай оглянулся по сторонам, а потом произнес с заметным южным акцентом:
– Не соблаговолит ли доблестный сир указать мне на лошадь, масть которой мне якобы не понравилась. Имя же мое…
– Имени же вашего никто не спрашивал, – продолжал нарываться на грубость Мишель, осознав, что начало про лошадь было несколько неудачным. И не ошибся. Рыцарь нахмурился, положив руку на рукоять меча.
– Несмотря на это, я все же назову его, дабы вы, любезнейший, знали, с кем скрестите клинок, если немедленно не принесете извинений. Мое имя…
– Хорошо, я готов сразиться с вами! – воскликнул Мишель, обнажая оружие, опять не дал незнакомцу представиться и окончательно разозлил его этим. Жак, понимая, что побоище неизбежно, предпринял отчаянную попытку примирить разгорячившихся господ. Он спешился, подбежал к лошади Мишеля, схватился за повод и быстро заговорил:
– Благородный сир! Умоляю вас, будьте благоразумны! Разве вы не видите, мой господин молод, неопытен и вдобавок выпил лишку, неужели ваша доблестная рука поднимется…
Он не смог договорить – Мишель не глядя отмахнул рукой, и удар в лицо свалил старого слугу на землю. Несмотря на то, что рыцарь так и не обнажил клинок, Мишель пришпорил лошадь и с низким глухим рычанием двинулся на соперника, занеся меч для удара.
– Никогда не бей сверху, рагаццо мио, – донесся до него невозмутимый голос, и то, что произошло далее Мишелю так никогда и не удалось восстановить в памяти – вспоминался только внезапно обрушившийся на голову удар и последовавшая за этим милосердная бесчувственная тьма.
Быстро выхватив меч, рыцарь отвел в сторону сильный, но для опытного воина неопасный удар сверху, и, продолжая движение меча, лишь развернув его плашмя, самым концом клинка ударил противника в висок. Мишель, даже не вскрикнув, повалился с лошади. Удара о землю всем телом он уже не почувствовал.
Расправившись с заносчивым норманном, рыцарь повернул лошадь к Жаку, который стоял на коленях в пыли и осторожно подтирал с губ кровь. Он видел, что произошло с Мишелем, но чувствовал какое-то обреченное безразличие ко всему на свете, и даже не удосужился подняться, когда рыцарь обратился к нему.
– Очень сожалею, друг мой, что мне пришлось так обойтись с твоим хозяином, но, сам видишь, иначе поступить было никак нельзя. Пусть это послужит уроком молодому баронету, надеюсь, впредь он будет более вежлив и осторожен. Не бойся, ничего опасного его рана не представляет, я намеренно смягчил удар. Луиджи, аютало, – обратился он к своему слуге, молодому загорелому бородачу, и тот, оставив мулов, подбежал к Жаку, помог ему подняться и стал отряхивать от пыли одежду.
Рыцарь собрался было отправиться дальше, но, помедлив, добавил:
– Передай баронету Мишелю де Фармер, пусть шрам, который украсит его висок, напоминает ему о ломбардском рыцаре, сире Марио ди Маргаретти из Турина. Я совершаю паломничество в Лондон, поклониться мощам Святого Томаса Беккета, и буду молиться о вас обоих. По совести, сказать, твоему юному хозяину крупно повезло, другой бы на моем месте просто-напросто зарубил бы его без лишних церемоний. Но я и сам в его годы был безрассудно смел и заносчив, поэтому пощадил его и преподал урок, каких и сам получил немало в свое время.
С этими словами ломбардец, объехав неподвижное тело Мишеля, продолжил свой путь. Луиджи что-то спросил на незнакомом языке, очевидно, осведомляясь все ли в порядке, Жак кивнул и похлопал его по плечу, отпуская догонять хозяина, а потом пошатываясь, подошел к Мишелю.
– Ох, святые небожители, – бормотал Жак, не зная, как подступиться к нему, лежащему ничком на дороге. – Ну, что мне теперь делать?
Из-под виска Мишеля вытекала кровь, образовав в пыли небольшую лужицу. Жак осторожно перевернул его на спину, и к великой радости слуги, тот едва слышно простонал и шевельнул ногой.
– Пустите меня к нему, – раздался вдруг женский голос за спиной Жака, и, оглянувшись, он с удивлением узнал вчерашнюю девицу, из-за которой и произошли все последующие неприятности.
– А ты что здесь делаешь? – оторопело проговорил Жак. – Что тебе надо?
– Лечить буду, – твердо заявила Мари. – Сперва его, потом тебя!
– Да ты… – Жак хотел было взять ее за руку и отвести к обочине, чтоб не путалась под ногами, но девица ловко увернулась и оказалась рядом с Мишелем.
– Не мешай, мне, пожалуйста. Лучше тряпицу чистую найди.
Жак махнул рукой и подошел к своей лошади. По счастью, тканых из льняной пряжи широких и длинных полос было запасено предостаточно, мало ли что в дороге случится… Случилось, вот…
Вернувшись к Мари, Жак с недоверием посмотрел на то, как она, приложив ладонь к виску Мишеля, чуть выше раны, склонилась над ним и что-то приговаривала, беззвучно шевеля губами. Потом она протянула руку, Жак подал ей один из бинтов, и Мари туго перевязала голову Мишеля. Выпрямившись, она посмотрела на слугу, взяла у него из руки лоскут и осторожно оттерла от крови его разбитую губу.
– Вода у тебя есть? – спросила она.
– Вино, – ответил тот. – Иных жидкостей баронет не признает, особенно в пути.
– Ну, как же, козье молоко у меня пил, – возразила Мари и тут же пожалела о сказанном – Жак засыпал ее недоуменными, а потом и гневными вопросами:
– У тебя? Зачем? Когда? Вчера? Ах, ночь провел?..
Мари, поджав губы, некоторое время надменно слушала Жака, а потом с достоинством произнесла:
– Ты сиру Мишелю слуга, а мне не хозяин! Ему вопросы и задавай, если посмеешь!
Жак вновь ощутил смертельную усталость вместе со вселенской тоской и только досадливо отмахнулся:
– Ладно, раз ты такая гордячка, скажи лучше, что теперь делать, куда податься? Боюсь, что, если мы двинемся обратно в замок Фармер, нас оттуда выставят. В «Серебряный щит», разве что…
– Никаких «Щитов»! – решительно отрезала Мари. – Отвезем его ко мне. Там и спокойнее будет, и лечить мне будет сподручнее.
– А ты что, лечить умеешь? – недоверчиво покачал головой Жак.
– Я много чего умею, – состроив загадочную мину, проговорила Мари. – Всего не перечислишь… Давай-ка лучше усадим его на лошадь.
– Усадим, уложим, повесим… – проворчал Жак. Вдвоем с Мари они не без труда взгромоздили бесчувственное, тяжелое тело Мишеля на нервно прядающую ушами Фатиму, прислонили к шее лошади и для верности обвязали веревкой, нашедшейся в одной из седельных сумок. Свою лошадь Жак привязал к седлу Фатимы, и, придерживая Мишеля с обеих сторон, старый слуга и девушка сошли с дороги, направляясь через поле к лесу.
– Так ты что же, в лесу живешь? – спрашивал по пути Жак, а Мари коротко отвечала:
– Да, в лесу.
– А родители твои кто? Братья, сестры есть?
– Нет никого. Я одна была у мамы, она умерла.
– Так ты одна живешь? – Жак почувствовал прилив жалости к бедной девочке, одиноко живущей в лесной глуши. – А почему в деревню не подселишься к кому-нибудь? Неужели сироту выгонят со двора?
Мари ничего не ответила, только презрительно фыркнула. Помолчав немного, Жак снова заговорил:
– Чем же ты живешь?
– Хозяйство небольшое имею, огород. Дальний родственник приходит помогать. Иногда лечу, люди благодарят…
– А не боишься одна-то в лесу жить? Мало ли, обидеть кто захочет? – Жак живо припомнил гигантскую фигуру распростертого на земле мужика, от которого Мишель ее защитил на свою голову.
– Я сама кого хочешь обижу, – серьезно сказала Мари, но Жак воспринял ее слова как шутку, решив, что девушка попросту храбрится. – Люди вон добрые, – Мари кивнула на Мишеля, – в обиду не дадут.
Жак, рассердившись, брюзгливо спросил:
– И чем же ты отплатила за его доброту, сиротка?
Мари метнула в него злобный взгляд через спину Мишеля, и Жак внезапно споткнулся.
– Чем отплатила, тебе не достанется! – прошипела она. – Лучше под ноги смотри…
Пламя лампады, колеблемое близким дыханием кого-то, незримо присутствующего рядом. Мягкая складка меха под рукой, фрагмент бревенчатой стены с сухим травяным пучком – скрученные листики и желтые головки цветков. Запах травяного горячего отвара. Пульсирующая сильная боль, паутиной оплетшая голову, с сидящим в левом виске беспокойным пауком; мучительные волны тошноты, подкатывающие к горлу, горький привкус во рту; жажда… пить…
– Пить… – еле слышно прохрипел Мишель, морщась от боли. Мари взяла кружку с отваром, стоящую наготове на табурете у изголовья лавки, и попросила Жака помочь ей приподнять Мишеля за плечи – шея его будто задеревенела и не сгибалась. Половина жидкости пролилась по подбородку на грудь, Мишель сделал несколько длинных глотков, едва не подавившись, и Жак с Мари опустили его обратно на подушку. Тошнота стихла на пару мгновений, но вдруг жаркой волной метнулась к горлу. Жак едва успел повернуть его на бок, а Мари подставить деревянную кадку, как вся выпитая Мишелем вода вывернулась наружу.
– Который раз уже! – в отчаянии воскликнул Жак. – Все отвары твои к чертям, все без толку! Не надо было его поить – только глаза открыл…
– Не верещи, – тусклым усталым голосом бросила Мари, подняла кадку и вышла наружу, в прохладную беззвездную ночь. Выплеснув пахнущую прокисшим элем жижу, она постояла немного у двери, вдыхая свежий ночной воздух. Весь вечер и пол ночи, с того часа, как они с Жаком довезли Мишеля до ее домика и уложили на постель, Мари ни разу не присела. Едва только Мишель открывал глаза, как просил пить, стоило ему сделать хоть один глоток, начиналась рвота, а вслед за ней приступ боли, от которого он вновь впадал в беспамятство. Мари металась между Жаком, сидящим у постели Мишеля и поминутно кричащим, что «он, кажется, умирает», и очагом, где готовила отвар из высушенного макового молочка, добавляя в него растрепанные корневища валерианы и то и дело отшвыривая ногой обезумевшую от ее запаха кошку. Вот опять все пошло по новому кругу…
…Стальные нити паутины неумолимо стягивались, паук бешено метался в виске, пытаясь вырваться наружу. Надо выпустить его, пока он не проломил череп изнутри. Выпустите его… Скорее, скорее, иначе паутина разрежет мозг на множество маленьких долек, каждая из которых будет невыносимо болеть…
– Выпустите его… выпустите его… скорее… – стонал сквозь стиснутые зубы Мишель, прижав одну руку к перевязанной голове, а другой шаря в воздухе, будто надеясь ухватить что-то.
– Кого выпустить? Откуда? – срывающимся голосом проговорил Жак, наклонившись к Мишелю. – Мари, сделай же что-нибудь, не стой столбом!
Мари глубоко вздохнула и присела на табурет.
– Все, что могла, я уже сделала. Нам остается только ждать, – произнесла она, глядя, как Мишель замер, погрузившись в бесчувствие. Хотя нет, не все. Но она никогда этого не делала, только наблюдала за матерью, очень давно.
– Чего ждать? – вскричал Жак, вскочил и затряс Мари за плечи, точно тряпочную куклу. – Когда он Богу душу отдаст? Ох, зачем я тебя послушал, девчонку несмышленую! Надо было ехать в «Серебряный Щит», в Фармер, к отцу Фелоту, только не в эту глухомань, где одни волки живут! Ах, я дурак старый!
Жак в бессильной злобе несколько раз шлепнул себя ладонью по затылку, сел на постель к Мишелю и закрыл лицо руками.
К отцу Фелоту? Ну, нет уж! В глубине зрачков Мари вспыхнули узкие язычки пламени и тут же погасли. Надо действовать. Все когда-нибудь делается в первый раз. Мари была уверена, что задуманное осуществится так, как она хочет, иного не дано. Она встала, порылась в маленьком лукошке, стоявшем на кухонном столе и достала толстую шерстяную нить длиной в локоть. Вернувшись, она положила руку на плечо Жака и тихо сказала:
– Жак, милый, очень тебя прошу, выйди на двор. Ты устал, измучился, подыши свежим воздухом…
Старик молча повиновался, не видя смысла спорить с Мари, ему было все равно, что делать, куда идти. Когда он ушел, Мари подошла к изголовью и некоторое время смотрела на бледное лицо Мишеля с сизоватыми пятнами вокруг глаз. Крепко держа нить за оба конца, она приложила дважды к его голове крест-накрест, будто обмеряя, а потом крепко обхватила голову обеими руками. Задержав дыхание и закрыв глаза, сосредоточив все свое существо на ладонях, Мари коротко и сильно сдавила голову Мишеля, потом переместила и снова стиснула руки. Выпрямившись, она несколько раз глубоко вздохнула, взмахнула кистями, стряхивая дрожь, и взялась за нить.
– Получилось… – прошептала она и, вдруг почувствовав страшную усталость, рухнула на табурет, прислонясь к стене.
Жак тихо вошел в отгороженный закуток, посмотрел на Мари и погладил ее по растрепанным волосам.
– Бедная девочка, крутится целую ночь, из сил выбивается, и зачем только накричал на нее… – бормотал сам себе вполголоса Жак, оправляя смятую постель под Мишелем. – С рассветом надо везти баронета в замок Бреаль, нельзя его тут в глуши оставлять, и пусть барон заткнет за пояс свои недовольства по поводу убитого мужика. Что ж это, выходит, рыцарь обманул, говоря, что рана не страшная? Он, небось, по себе судил, голова-то у него сотни раз битая, вот и крепкая как кремень… Ох, будь оно неладно все это путешествие!.. И в груди опять давит, дышать нечем…
– Мари, дочка, иди, приляг, ты уже ног под собой не чуешь, – обратился Жак к Мари.
– Да, теперь я могу, – словно во сне, проговорила Мари, едва разжимая губы. – Я сделала это, и теперь все будет хорошо…
Жак уже давно чувствовал удушливую тяжесть в груди, но сейчас сердце будто сдавила ледяная неумолимая рука, и в горле застрял упругий ком. Он нашарил позади себя постель и осторожно опустился на лавку в ногах Мишеля, прижимая руку к груди. Очнувшись, Мари взглянула на него и вскочила.
– Жак, Жак, что с тобой? Сердце?
– Да… – выдавил слуга, прислонившись к бревенчатой стене. Холодная клешня то сжимала, то отпускала бьющееся, как птица в кулаке, сердце, причиняя острую боль, и с каждым разом сжатие длилось дольше и мучительнее.
– Я сейчас, сейчас!
Мари кинулась к травяным пучкам, заметалась, не понимая, какую же взять, потом схватила горшочек с сушеными листьями белладонны, бросила их в еще не остывший маковый отвар, приготовленный для Мишеля, растерла листья в кашицу и вернулась к Жаку. Вглядевшись в бледное лицо старика с выступившими на лбу бисеринками пота и посиневшими губами, она поняла, что зря суетилась с питьем – в таком состоянии он не смог бы сделать и глотка. В отчаянии она бросила глиняную кружку на пол, кинулась к Жаку и положила на него ладони – одну на грудь, а другую под спину. Она вдруг увидела ледяное пятно, расползающееся по живому трепещущему куску плоти, а с кончиков ее пальцев сорвались тонкие огненные молнии. Оставалось только, приложив руки, растопить терзающую теперь не только Жака, но и ее саму боль. Не глазами, не наяву, а внутренним взором, проникающим намного глубже в суть вещей и явлений, Мари видела борьбу нарастающих на сердце морозных узоров и язычков пламени, источником которых были ее руки. Постепенно лед отступил, Жак задышал ровно, лицо его порозовело, смертельное беспамятство не без помощи Мари сменилось глубоким целительным сном.
Опустошенная, обессиленная, она, слабо цепляясь рукой за стену, медленно опустилась на пол. Думать о том, что она сделала, сил уже не оставалось. Мари с трудом приподнялась, доковыляла до лавки, легла прямо на голые доски и, едва сомкнув веки, крепко уснула.
Жак проснулся от ноющей боли в затекшей шее – он сидел в неудобной позе в углу на постели рядом с Мишелем, прислонясь плечом к стене. Но беспокоила его сейчас только эта боль, тяжесть отпустила сердце, и Жак без труда вспомнил, как это произошло.
«А девочка-то – ведьма», – подумал Жак и встал, кряхтя и постанывая. Выходит, не грешил против истины отец Фелот, потчуя его байками о всяческих ворожеях. Ведьма-то она ведьма, да, похоже, спасла его, Жака, от смерти, сердце на этот раз прихватило не на шутку. Ишь, ладони приложила, и все прошло, будто и не бывало. Тут Жак, спохватившись, быстро оглянулся на Мишеля. Он спокойно спал, только на лицо его было страшно и больно смотреть – серовато-бледное, глаза в темных кругах, губы запеклись. Потирая поясницу, Жак вышел из закутка и увидел Мари, свернувшуюся клубком на лавке, точь-в-точь как серая кошка, прикорнувшая у ее ног.
– Ладно, пусть спят, – сказал самому себе Жак. – Сон все лечит…
…Расколовшийся на тысячу кусков мир канул в непроницаемую мглу, его отдельные фрагменты медленно всплывали к свету, становясь узнаваемыми и понятными. Первый из этих осколков, возвращавших по частицам сознание Мишелю, обернулся болью, которая привиделась пауком, сидящим в раненом виске и стянувшим паутиной мозг. Когда боль достигла крайнего, невыносимого предела, горячие руки дважды сжали голову, и мучительный осколок отпал, вновь погрузившись во мрак.
Прошли мгновения или тысячелетия прежде, чем разбросанная мозаика вновь начала собираться, и на этот раз боли не было. Постепенно возвращалось осознание себя самого, себя в пространстве, среди предметов. Мишель обнаружил, что лежит на широкой лавке, застеленной мягкой периной, укрытый меховым покрывалом, и место это было ему знакомым, только пока еще не пришло нужное воспоминание. Разрозненные, не связанные смыслом между собой живые картинки кружились перед мысленным взором, как снежные хлопья в ночном небе. Вот одна из них медленно проплыла: пахнущая навозом и потом грива лошади, жесткий волос, трущийся о щеку, и упругая, размеренно двигающаяся мышца под лоснящейся черной шкурой. Вот другая: поблескивающее масло и колеблемое дыханием узкое пламя фитиля. Странное ощущение – помнить какие-то отдельные фрагменты – запах конского волоса, или цвет пламени в разных его частях, и не знать их общего смысла, соединяющего эти предметы и впечатления событий…
Послышалось короткое мяуканье, и кто-то легкий на мягких пружинистых лапках прыгнул в постель, прошелся по одеялу. Мишель захотел приподнять голову и посмотреть на неожиданного гостя, но шея будто превратилась в стальной стержень, а в виске вновь проснулся паук. «Никакой это не паук, это просто болит рана, которую нанес смуглый рыцарь. Ну вот, наконец-то, раздробленные части мозаики начали собираться в более-менее ясный рисунок. Мы направлялись в Аржантан, встретили по дороге рыцаря, южанина, а может быть даже сильно загоревшего под солнцем Заморья. Конечно же, надо было испытать судьбу и вызвать благородного сира на поединок. Что же произошло дальше? Здесь цепь событий обрывалась, и оставалось только догадываться о случившемся. Скорее всего, рыцарь ударил в висок, я потерял сознание, Жак меня куда-то повез, потом была тошнота и боль, бревенчатые стены вертелись и качались из стороны в сторону, как сумасшедшие… Хотя нет, это у меня голова кружилась. Куда же Жак меня устроил? Все здесь так знакомо, особенно мурлычущий зверек, сучащий когтистыми лапками по ноге. Я даже знаю, что это или серая кошечка, или черно-белый котенок с пятнышком возле носа. Его зовут Пятик, потому что последним родился, пятым. Имя придумала… придумала… Мари! Девушка со множеством обликов. Это ее жилище! Но откуда Жак знает, где она живет?»
Мишель очень тихо, боясь, что голос тоже разбудит боль, позвал:
– Жак…
Что-то упало, покатилось, звонко подпрыгивая, послышались торопливые шаги. Взвилась занавеска, и к постели Мишеля подбежал взволнованный Жак.
– Очнулись? Как вы себя чувствуете? Слава Всевышнему, я так боялся… Я и сам-то, за вас переживая, чуть Богу душу не отдал, да Мари вызволила… Что-нибудь желаете?
– Желаю, чтобы ты не тараторил так громко… – Мишель говорил отрывисто, короткими фразами, переводя дух после каждой. – Расскажи, почему мы здесь… Где Мари…
Жак, согнав недовольно заворчавшую кошку, оправил покрывало, подоткнул сбившуюся простынь и присел на краешек постели. В двух словах, не утомляя Мишеля подробностями, он рассказал, что было с того момента, как баронет слетел с лошади в дорожную пыль. Не забыл поведать и о чудесном исцелении, которое причинила Жаку Мари.
– Вот как, выходит, что Мари – колдунья, но добрая, или по молодости не научилась еще силу свою во зло обращать.
– Не научили… – поправил Мишель. – Где она?
– Да спит, – Жак махнул рукой назад. – Намаялась вчера, когда за вами ухаживала. Уж вас и рвало, и бредили вы, все кого-то выпустить просили… Лучше и не вспоминать!
– Паука, – чуть слышно произнес Мишель, вспоминая, как чьи-то руки (нет, это были, без сомнения, руки Мари) коротким усилием раздвинули череп, и паук выбрался на свободу, унеся с собой свою стальную паутину, а потом сдвинули обратно.
Мишель вновь предпринял попытку приподняться, но стена перед ним резко качнулась.
– Лежите, лежите! – засуетился Жак, укладывая Мишеля обратно на подушку. – Вам совсем нельзя двигаться, понимаете, совсем! Так сказала Мари. Она еще оставила какой-то настой, будете пить?
Мишель коротко кивнул, и Жак принес глиняную кружку.
– Мари велела пить медленно, очень маленькими глотками, – увещевал Жак, осторожно вливая Мишелю в рот из ложки горькую беловатую гадость. Мишель мучительно кривился и передергивался от отвращения, но пил. Некоторое время он лежал неподвижно, едва дыша, чтобы не всколыхнулась опять тошнота, и, убедившись, что на этот раз выпитая жидкость достанется ему, а не деревянной кадке, глубоко вздохнул.
– Мари велела… – усмехнулся одним уголком рта Мишель. – Ты, я смотрю, у нее на побегушках, а, Жак?
– А коли дело говорит, то почему бы и нет? – подхватил его незлую издевку Жак. – Ну, ваша милость, вы шутить начали, значит, на поправку пойдете!
– А я и на собственных похоронах шутить буду, – вздохнул Мишель.
ГЛАВА ПЯТАЯ
КРАСНЫЙ ПЕТУХ И МОРСКОЙ ЗМЕЙ