Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта
- -
- 100%
- +
УДК 327.82(091)(47+57)«17»
ББК 63.3(2)51-64
С50
Редакторы серии «Интеллектуальная история» Т. М. Атнашев и М. Б. Велижев Редакторы подсерии «Микроистория» Е. В. Акельев, М. А. Бойцов, М. Б. Велижев, О. Е. Кошелева Рецензенты доктор исторических наук А. Б. Каменский, доктор искусствоведения А. С. Корндорф
Е. Б. Смилянская, Е. Ю. Моряков
Британский посол в Петербурге при Екатерине II: дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта. Исследование и публикации / Е. Б. Смилянская, Е. Ю. Моряков. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Интеллектуальная история» / «Микроистория»).
Шотландский аристократ лорд Чарльз Каткарт был британским послом при дворе Екатерины II с августа 1768 по июль 1772 года. На примере его посольской миссии Е. Б. Смилянская и Е. Ю. Моряков рассматривают детали повседневной жизни и службы европейского дипломата XVIII века. Микроисторические подходы позволяют авторам через «небольшие» явления и реконструкцию «частностей» представить международные отношения «крупным планом»: как в Европе того времени была устроена дипломатическая практика и какова была специфика российско-британских связей. Исследователи анализируют корреспонденцию, дневники и записки семьи Каткартов: эти материалы становятся ключом к исследованию инструментов и механизмов принятия политических решений, языка условностей и церемониала, личного вклада акторов международной политики, их гендерных и психологических особенностей. В приложениях впервые публикуются переводы записок Джин и Чарльза Каткартов о Петербурге и окрестностях 1768–1771 годов. Елена Смилянская – профессор НИУ ВШЭ, главный научный сотрудник ИВИ РАН. Ерофей Моряков – сотрудник НИА Беларуси.
В оформлении обложки использован фрагмент портрета Чарльза Каткарта. Худ. Дж. Рейнолдс. Ок. 1753–1755. Manchester Art Gallery.
ISBN 978-5-4448-2920-2
© Е. Б. Смилянская, Е. Ю. Моряков, 2025
© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025
© OOO «Новое литературное обозрение», 2025
Иоганн Цоффани (?). Семья Чарльза, 9‑го лорда Каткарта. Ок. 1774 года
Введение
Изучение истории международных отношений и истории дипломатии в последние десятилетия значительно изменилось под влиянием работ, опирающихся на культурологические, семиотические и культурно-антропологические подходы. Сформировалось целое направление, изучающее дипломатическую культуру Нового времени1. Интерес к культурно-историческому ракурсу истории международных отношений в целом и дипломатии в частности определяется стремлением сочетать содержательный анализ текстов дипломатической переписки и международных трактатов с изучением инструментов и механизмов принятия решений, языка условностей и церемониала в международных отношениях разных эпох, личного вклада акторов международной политики. Важным для понимания методов и стратегий дипломатии становится анализ гендерных и психологических особенностей дипломатов и членов их семей, изучение стиля жизни в посольской миссии как фактора культурного взаимодействия различных стран.
В том, что касается языка дипломатической культуры, особое внимание в историографии последних десятилетий уделяется истории утверждения единого языка общения в дипломатической сфере. В западных странах с конца XVII века языком фиксации международных конвенций становится преимущественно французский, но параллельно формируется и общий символический язык этикета и церемониала, определявший правила поведения дипломатов, фиксировавший условности приема дипломатов при дворах европейских правителей. Этот язык осваивали при постоянных дипломатических представительствах, которые с XVII века пришли на смену краткосрочным посольским миссиям. Однако еще предстоит многое понять в том, менялся ли и как менялся символический язык дипломатии на различных поворотах международной политики, соблюдение или несоблюдение каких условностей могло прочитываться современниками как сигнал о смене приоритетов державы, как политические предпочтения могли влиять на культурные склонности монархов и моды при их дворах.
XVIII век – эпоха страстного увлечения театром, и язык театра с этого времени все чаще используется в политике и дипломатии: властители прописывали сценарии политической игры, у исполнителей в этом политическом театре были свои амплуа, при дворах Европы разные роли играли и представители дипломатического корпуса1. Изучение дипломатии как сцены политического театра также таит пока нереализованные возможности.
Когда речь заходит о формировании единого языка дипломатической культуры, продолжают обсуждаться и вопросы о том, когда национальные особенности, сложившиеся при дворах Европы, в том числе в отношении дипломатического этикета, начинают уступать место общим нормам и правилам общения. Как завершился этот процесс «сближения», и насколько допускалось в этой сфере двуязычье: формальное при использовании французского и национальных языков (например, в обращении дипломата к правителю) и символическое в невербальных нормах общения (жестах, целовании, поклонах и прочее)? К примеру, как это происходило в России? С одной стороны, едва ли кто-либо из дипломатов, пребывавших при «великолепном» дворе Екатерины II, сомневался, что он находится в европейской державе2, однако и Петербург, и сама держава продолжали поражать оказавшихся там европейцев смешением цивилизованности и варварства. Как эти различия в космополитичной культуре императорского двора и «иной культуре» большинства имперских подданных «прочитывались» и воспринимались чужестранными министрами и как транслировались их соотечественникам?
В исследованиях по истории дипломатии пристальное внимание все чаще обращается и на персональный состав дипломатических миссий, на вклад отдельных сотрудников дипломатических представительств в решение больших и малых политических, экономических и культурных задач. Чтобы понять, как менялась дипломатическая служба во времени, представляется важным исследовать характер назначений на дипломатические должности, выяснить, какие приоритеты влияли на карьеры «министров» и клерков: были ли это родовитость, образованность, опыт, таланты, патрон-клиентские связи? Можно ли согласиться с заключениями о том, что в XVIII веке ведущую роль в реализации национальных интересов в дипломатической сфере продолжали играть преимущественно представители первейших аристократических фамилий, которые составили влиятельный дипломатический корпус при европейских дворах1, или постепенно они уступали позиции дипломатам с опытом и способностями, для которых дипломатия стала профессией? С вопросом о персональном составе дипломатических миссий возникает и вопрос об изменении, особенно с конца XVIII века, ролей и круга обязанностей супруг дипломатов, занимающих все более заметное место в придворном обществе.
Сравнительное исследование инструментов дипломатии (не того, что решали дипломаты, а того, как они выполняли свои миссии) представлено в ряде вышедших в последние годы монографических трудов и сборников, в которых на конкретных примерах из истории дипломатических миссий европейских стран и Америки с XVI до XX века рассматриваются особенности этикетных форм и конфликтов вокруг церемониала, роль посольских даров, превращение дипломатических резиденций в места проведения сложной дипломатической игры и демонстрации культуры своих стран, изучается роль членов семьи дипломатического представителя в решении задач миссии1. В таком ракурсе рассматриваются вопросы британской дипломатической культуры, к примеру, в яркой работе Дженнифер Мори2.
Перспективы, которые открывает изучение дипломатической культуры для понимания места национальной дипломатии в общеевропейской международной политике, для анализа результатов культурного обмена и трансфера западноевропейских культурных и этикетных норм на восток Европы, успешно показал Ян Хеннингс, по сути, впервые использовав методологию культурной истории дипломатических отношений для выяснения особенностей вхождения России на поле европейской политики во второй половине XVII – первой четверти XVIII века3. Для Хеннингса очевидно, что еще до реформ Петра I Россия и Европа уже были частью единой церемониальной «семиосферы», и постепенно на дипломатический церемониал, как и на дипломатическую культуру, повлияли и сближение в понимании чести/бесчестья, и формирование общего «символического языка придворного общества».
Ныне становится ясно, что ответы на вопросы об особенностях дипломатической культуры разных стран и эпох приходится искать, значительно расширяя традиционную методологию изучения истории дипломатии, в том числе обращаясь к микроисторическим подходам, позволяющим через, на первый взгляд, реконструкцию «небольших» явлений и «частностей» увидеть прошлое «крупным планом»1. Для этого придется не только вновь перечитать известные депеши, реляции, протоколы и договорные акты международной политики, но и исследовать новые, ранее не привлекавшие внимание источники личного происхождения (частную переписку, дневники и записки членов семей представителей дипломатического корпуса), изучить финансы миссии (счета, касающиеся аренды жилья и оформления резиденций, найма прислуги, приобретений книг и одежды), прессу, данные о круге общения дипломатов и прочее. Далеко не всегда поиск источников приносит убедительные результаты, но с источниками по дипломатической миссии британского посла лорда Чарльза Каткарта, как представляется, нам повезло. И поэтому, опираясь на микроисторические подходы, в этой книге мы ищем ответы на вопросы о специфике дипломатической культуры XVIII века и особенностях инструментария дипломатии, обращаясь к истории миссии этого британского посла ко двору Екатерины II с августа 1768 по июль 1772 года.
Чарльз Каткарт не является вовсе забытой фигурой в истории российско-британских отношений. Но так случилось, что его посольство, не принесшее важных договоренностей и результатов, многие годы казалось историкам малоинтересным и заслужило всего несколько страниц в специальных исследованиях по истории международных отношений. О Каткарте скупо писали и в обобщающих трудах, посвященных Екатерине II или британцам в России1. Специальное внимание на посла Ч. Каткарта и его супругу обращали искусствоведы, отмечавшие их участие в приглашении в Россию британской фирмы «Веджвуд» и в императорских заказах этой фирме. Искусствоведы обращаются к изучению портретов членов семьи посла Ч. Каткарта, выполненных выдающимися мастерами XVIII века2. В отечественной историографии в последние годы интерес к миссии Каткарта появился и у исследователей международных отношений, когда вышло несколько работ Т. Л. Лабутиной о посольской миссии Ч. Каткарта, основанных на опубликованных источниках, но эти труды, к сожалению, содержат значительное количество неточностей3.
Так сложилось, что выводы об успехе или провале дипломатической миссии как в политике, так и в историографии нередко делаются лишь с учетом достижений в переговорах или наличия ратифицированных соглашений. В этом миссия Каткарта принесла действительно мало плодов. Обращение здесь к истории миссии Чарльза Каткарта не призвано доказать ее провал или, напротив, успех и «исключительность». Цель нашего исследования в ином: рассмотреть детали и «мелочи жизни» европейского дипломата XVIII века, чтобы приоткрыть общее и указать на особенное в способах работы дипломата и методах решения дипломатических задач в Европе XVIII века.
Наш интерес к миссии Чарльза Каткарта в России зародился в связи с многолетним исследованием средиземноморской политики Екатерины II и истории Первой Архипелагской экспедиции российского флота1. Все началось с поиска документов о вкладе графа И. Г. Чернышева и лорда Ч. Каткарта в найм и поддержку британских моряков, участвовавших в Архипелагской экспедиции. Этот поиск привел к изучению томов переписки, а затем и других источников личного происхождения, сохранившихся в фонде бумаг семейства Каткартов в Национальной библиотеке Шотландии (Эдинбург). Ценность данного собрания для изучения особенностей работы британского посла в России, инструментария дипломатической миссии, роли членов большой семьи посла в период пребывания в Петербурге трудно было переоценить, и исследование архива Каткартов дало импульс для дальнейших разысканий о семье британского посла в архивах и библиотеках Великобритании и России. В итоге сформировалась значительная источниковая база, позволяющая, на наш взгляд, представить различные стороны жизни и деятельности посла Ч. Каткарта в екатерининском Петербурге. Ниже приведены основные составляющие источникового комплекса этой книги.
Архив семьи Каткартов был размещен в Рукописном отделе Национальной библиотеки Шотландии (NLS. MS. Acc. 12686) Аланом Эндрю, 7‑м графом (эрлом) Каткартом в октябре 2006 года и содержит бумаги, датирующиеся 1380–1905 годами. Об этом собрании семейных бумаг известно давно, хотя исследователи обращаются к нему нечасто2.
Впервые бумаги Каткартов были обследованы и описаны Комиссией Палаты общин Британского парламента еще в 1871 году1. В 1951 году бумаги Каткартов были включены в Национальный регистр архивов (NRA 3495), там же были отмечены повреждения бумаг, случившиеся во время пожара 1939 года. С 1951 года и позднее бумаги несколько раз перемещались, и генерал-майор Алан, 6‑й граф Каткарт (1919–1999) их по-новому организовал. Когда архив семьи Каткартов был передан в Национальную библиотеку Шотландии (NLS), многие бумаги уже были значительно повреждены. К тому же часть документов архива продолжает храниться в семье. Хотя объектом наших изысканий стали только бумаги, связанные с периодом пребывания Чарльза, 9‑го лорда Каткарта в Петербурге, объем даже этой доступной части семейного архива впечатляет. В нее входят:
1. Дневники Джин/Джейн2 Хамилтон (Гамилтон), в замужестве леди Каткарт, за 1745–1771 годы в 24 тетрадях (Acc. 12686/5. A-66).
2. Джин Каткарт. Memoranda of St. Petersburg/«Записки о Санкт-Петербурге» (название присвоено не автором), 1768–1770 годы в одной тетради (Acc. 12686/5. A-66).
3. Тетрадь расходов семьи Каткартов за 1764–1768 годы и книга счетов по дому за 1761–1766 годы (12686/5; 12686/36).
4. Книга счетов лорда Каткарта как посла в Россию, 1767–1771 годы (Acc. 12686/8).
5. Послания (отпуски, копии) в Петербург лорду Каткарту из Лондона от государственных секретарей и корреспонденция от посла Каткарта на имя государственных секретарей за 1768–1772 годы (Acc. 12686/9, 12686/10, 12686/11).
6. Письма посла Ч. Каткарт к британским дипломатическим представителям, 1769–1770 годы (Acc. 12686/12)1.
7. Письма от других послов и дипломатических представителей лорду Каткарту, 1768–1772 годы (Acc. 12686/13, 12686/15, 12686/16).
8. Послания Ч. Каткарту от британского посла в Константинополе Джона Марри (Murray), 1770–1771 годы (Acc. 12686/14).
В этой книге мы чаще всего цитируем дневники Джин Хамилтон/Каткарт, которые позволили впервые исследовать не только дипломатическую историю, но и раскрыть особенности жизни всей семьи британского посла в Петербурге, а потому стоит остановиться на этом важном источнике подробнее. Джин вела дневники почти всю сознательную жизнь, и в семейном архиве сохранились ее дневниковые тетради с 19-летнего возраста до самой смерти. Листы дневников не нумерованы, поэтому ниже мы ссылаемся на них, только указывая дату. Она писала мелким почерком, чаще по-французски, реже по-английски, в два столбца в тетрадки размером с ладонь (8°), которые помещались в кармане2. Над страницами дневников она размышляла о Боге, о «разумности» и пользе прожитого дня, записывала чувства и эмоции, заботы и впечатления от увиденного и прочитанного. Когда за полтора месяца до своей кончины Джин Каткарт узнала, что ее дочь Мэри тоже начала вести дневник, то написала о своем понимании того, зачем сама всю жизнь поверяла дневнику мысли и чувства, коря себя всякий раз, когда заботы или болезни заставляли ее пропускать эти ежедневные «упражнения»:
22 сентября 1771 года. Моя дорогая дочь, моя сладкая ученица очаровательная Мэри только что поведала мне, что начала вести дневник, подобный моему, следуя советам, которые я ей давала. Она показала мне свои записи. Признаюсь, я удивлена, бесконечно приятно удивлена, и это превосходит все мои ожидания. Я знала, что она благочестива, но теперь понимаю, что она в высшей степени благочестива и что она достигает истинного понимания того, какими должны быть ежедневные духовные упражнения. <…> эти упражнения приблизят ее к совершенству и не позволят тем ее недостаткам, которых я опасаюсь, сделать ее несчастной <…>. Увы, я нахожу себя неисправимой, но я никогда не отчаиваюсь и стараюсь быть лучше. Так проходит моя жизнь – с падениями и взлетами, которые следуют за моим раскаянием. Я всегда ожидаю лучшего от будущего, чего-то, чего я никогда не испытывала в прошлом, и страстно желаю, чтобы после раскаяния во мне происходили ожидаемые изменения. Этот дневник, насколько это возможно, будет моим верным свидетелем и будет говорить за или против меня.
В круге образованных английских и шотландских дам высшего общества, за которыми утвердилось название Bluestockings («Синих чулков»), ведение дневников, обширной переписки и подробных записей путешествий (травелогов) было скорее правилом, нежели исключением, на этих текстах оттачивался литературный стиль, дисциплина и умение анализировать разумность прожитого. Такие дневники, к примеру, вела племянница Джин Каткарт Мэри Хамилтон (в замужестве Дикинсон), эти и другие рукописные дневники в последние годы начинают активно исследоваться и публиковаться1. Однако в 1871 году, когда парламентская комиссия описывала архив Каткартов, дневники леди Джин показались членам комиссии «не представляющими общественного интереса»2 и надолго оказались полузабытыми. Между тем дневники Джин Каткарт за 1768–1771 годы являются ценным источником для реконструкции повседневной жизни посольского семейства в России, они позволили установить круг общения посла, выяснить особенности стиля жизни в зимней и летней резиденциях, создать психологический портрет леди Джин, понять чувства и эмоции членов семьи, восстановить круг чтения и прочее и прочее. В книге широко цитируются переводы с французского фрагментов дневниковых записей 1753 года3, 1768–1771 годов.
Ил. 1. Страница дневника Джин Каткарт. Июль 1769 года
После приезда в Россию Джин Каткарт, продолжая вести дневники на французском, завела отдельную тетрадь, записывая в нее на английском сначала общие статистические сведения о Российской империи (вероятно, полученные ее супругом-послом с инструкциями и прочими бумагами его миссии), а затем в хронологическом порядке свои впечатления по пути в Россию (со 2 августа (н. с.) 1768 года), заметки и наблюдения о жизни российской столицы. Записи обрываются на сообщении от 7 (18) ноября 1770 года. Эта тетрадь (28 листов/56 страниц в два столбца с оборотами) не имеет авторского названия, поэтому вслед за составителями каталога архива Каткартов мы будем называть ее «Записки о Санкт-Петербурге» (Memoranda of St. Petersburg). Эти «Записки» впервые полностью переведены с английского и публикуются с комментариями в приложении к настоящей книге.
Как и дневники, «Записки» Джин Каткарт не имеют ни авторской, ни архивной нумерации листов, но записи в них вносились в хронологической последовательности с указанием дня, а также иногда месяца и года. Так и мы ссылаемся в тексте на дневники и «Записки», не указывая общего для них архивного шифра (NLS. MC. Acc. 12686/5. А66)1.
Книга доходов и расходов семейства Каткарт за 1764–1769 годы в кожаном переплете (формат 2°; Acc. 12686/5), записи в которой контролировала хозяйка дома леди Джин, содержит уникальную информацию, едва ли доступную по другим источникам: от расходов на домовладение (household) в Британии и в России (примечательно, что дом Каткартов на Мойке удалось локализовать по упоминанию в этой книге: To gen. Gleboff for half a year rent of the House at P
Значительную часть архива Чарльза Каткарта за период его посольства в Россию составляет дипломатическая переписка, аккуратно разобранная и переплетенная. Тома переписки состоят из оригиналов депеш государственных секретарей и «отпусков» депеш самого Каткарта, вероятно, составлявшихся перед их шифрованием (12686/11), а также из обширной корреспонденции Ч. Каткарта с британскими дипломатами по всей Европе, включая Константинополь. Каткарт вернулся из России в 1772 году с тысячами листов этой корреспонденции, и, хотя от посла требовали передать всю корреспонденцию его преемнику в Санкт-Петербурге Роберту Ганнингу, он категорически отказался это требование выполнить и со всеми бумагами погрузился в Кронштадте на присланный за ним военный фрегат. Самое удивительное, что он так и не передал эту секретную корреспонденцию (прежде всего именно переписку с дипломатами при дворах Европы) в Foreign Office, а, уйдя от дел, перевез ее в свое имение и сохранил в семейном архиве.
Вся переписка Чарльза Каткарта с офисом государственных секретарей по Северному департаменту хранится в фонде Государственных бумаг (SP – State Papers) Национального архива Великобритании (TNA. SP. 91. [Дела] 79–90). За период с июля 1768 года по июль 1772 года переписка Каткарта только с офисом государственных секретарей составляет более трех тысяч листов: то есть Каткарт своим непосредственным руководителям отправлял от 80 до 105 нумерованных депеш в год, а помимо них «частные письма» и бумаги.
Известно, что депеши и реляции британских дипломатов екатерининского времени еще в конце XIX века были изданы в Сборнике Императорского Русского исторического общества (далее – СИРИО. Т. 12, 19) и давно были оценены как источник по истории международных отношений. Однако предпринятая под редакцией А. А. Половцова публикация в СИРИО имеет свои особенности: советник российского посольства в Лондоне М. Ф. Бартоломей, копировавший документы в Британии, произвел первый отбор материалов, бумаги проходили цензуру Британского МИДа, затем перед публикацией и российскую цензуру. Хотя в предисловиях к томам публикаций СИРИО утверждается, что купюры в подготовленных к публикации бумагах были незначительны, проведенная нами сверка с материалом фонда Государственных бумаг (State Papers) показывает, что это не так. Из публикации СИРИО выпало примерно от ¾ до ⅔ текстов, к которым с тех пор редко обращаются даже британские ученые. А в них есть еще немало важных подробностей, не только уточняющих, но и меняющих утвердившиеся представления о российско-британских отношениях и о британских оценках России. Пока это удалось проверить и доказать в ходе работы с донесениями Чарльза Каткарта в Национальном архиве Британии. Такая же работа с документами других посольств еще ждет своего исследователя.
Дипломатическая корреспонденция, включая переписку Ч. Каткарта, важна не только сохранившимися в ней сведениями о предпринятых шагах при реализации задач дипломатических миссий второй половины XVIII века. Эта корреспонденция позволяет оценить, как пересылаемая послами информация влияла на формирование имиджа Российской империи и определяла политику западных держав. Дипломаты создавали коллективный портрет страны. Каждый вновь назначаемый посол или посланник получал доступ к секретной корреспонденции своих предшественников и на ее основании ориентировался в хитросплетениях событий и лиц вокруг трона российской императрицы. По прибытии в Россию новый «министр» привносил в корреспонденцию свое видение и авторский стиль, зависящие от степени информированности, политических и культурных пристрастий, наконец, психотипа и меняющихся эмоциональных состояний дипломата. А потому то, что вызывало энтузиазм у одного (как, например, Уложенная комиссия вначале у Джорджа Макартни), вскоре получало скептические и даже насмешливые оценки у его преемника. Отсюда и нередкая в депешах противоречивость суждений относительно правления Екатерины – доставлявшая лондонскому кабинету немало забот. Поэтому в своем исследовании мы опирались не только на анализ дипломатической корреспонденции посольства Каткарта, но и на всю цепь посланий британских дипломатических представителей за первое двадцатилетие правления Екатерины II.