- -
- 100%
- +
«Ну что вот за баба! – с раздражением подумал Сквайбутис. – Нет бы сидела тихо, голову не морочила. Впрочем… Какая-то мысль ведь мелькнула, а? А что у нас на северо-востоке, где и должен стоять Ауштарас? Правильно, Кенигсберг! А кто в Кенигсберге? Немцы. Орден. Вот к ним, к немцам за судом, так сказать, праведным – в том числе и против Миндовга, будь он трижды клят, – мы и отправимся, говорят, не сильно жалуют там ныне владетеля. Только как же представиться мне – не паном же Пелюшей из захудалого рода! Что-то нужно такое, чтобы комтур Орденский сразу внимание на меня обратил… Эх, была-не была, рискнем: как, звучит – Пелюша, герцог литовский?!»
Внезапная тишина несказанно изумила Сквайбутиса. Он завертел головой, обнаружил замерших позади себя шагах в пяти и практически онемевших от неожиданности Янека с Юманте. И только тут осознал, что последние пять слов из своего глубокомысленного рассуждения на самом деле он выкрикнул в полный голос.
__________________________
*Перечень упоминающихся в книге литовских богов и мифических персонажей приведен в справочном материале после основного текста.
ГЛАВА 3
Обряд пострига был завершен вовремя, да и Лукоте вполне успел обернуться со своими надобностями. Никому, правда, не сказал жрец-швальгон ни слова о том, что его тревожило. А тревога эта совсем не казалась напрасной: священный неугасимый огонь в местном Зиниче, святилище бога Перкунаса, в последнюю неделю начал вести себя странно – то вдруг внезапно и по непонятной причине резко на две-три секунды вспыхивал, то начинал часами медленно, казалось бы, умирать. Ничего подобного за сорок с большим гаком лет свой жизни Лукоте, считавшийся опытным зинисом, не наблюдал ни разу.
О случившемся надо было бы срочно донести до сведения генерального старосты и Верховного судьи судей Жемайтии Криве-Кривейто Лиздейки, но отправиться сам к нему долженствующий отправлять свадьбу швальгон не мог никак, а кому иному такие сведения доверить? Нельзя, чтобы хоть слово о происходящем просочилось за пределы жреческого круга; нельзя возбудить в простом народе не то чтобы любопытство, но даже допустить, чтоб сомнение мелкое возникло в том, что все правильно и вовремя делают и Эварт-криве, и нижестоящие по иерархии судьи, давно заменившие жрецов.
А народ меж тем продолжал прибывать на ярмарку. К свадебному торжеству (пусть для русичей, да и для ближней невестиной родни это была только первая и во многом далеко не самая важная его часть) съезжались и жители соседних селений, и местные князьки, общее число которых ожидалось за сотню, да и просто любопытные, желающие разнести молву о событиях везде, где согласны будут послушать новости и угостить прилично за них.
К составленным еще накануне посередь летнего стана длинным приземистым столам катили бочки с пивом и несли сготовленное угощение – на княжеский верх получше, для простецов – то, чем и никштукас не побрезгует. Впрочем, стряпухи не спали уже вторые сутки, и свадьба должна была запомниться на долгие годы хотя бы этим как бы и небывалым доселе в тех краях пиром.
По толпам собравшихся прокатился легкий шорох, и все стихло. Сотни глаз внимательно следили за тем, как швальгон Лукоте, тяжко опираясь на посох, шествовал к дому, где должна была вершиться свадьба. Вся ближняя родня молодых уже находилась внутри.
Войдя в горницу, Валимантайтис взял в руки большую чашу пива и протянул ее Федору и Вайве. Они отпили по очереди по три глотка из полного до краев сосуда. Затем Лукоте усадил княжича за стол, а невесту три раза обвел противусолонь вокруг жаровни, в которой намедни ночью подружки сохранили привезенную боярином Данилой головню. Огонь пылал ровно и ярко.
Швальгон принял от посаженной матери странной формы темного стекла флакон, в который самолично набрал поутру в Зиниче священную воду, откупорил туго притертую крышку и окропил Вайву, Федора и приготовленное им на вечер брачное ложе. После того Лукоте полез в висящую обочь объемистую суму, достал оттуда цветной платок, крепко завязал невесте глаза. Губы Вайве Валимантайтис намазал лесным медом, что уготовили как раз под свадьбу дикие пчелы, взятым также поутру из борти возле Зиниче.
Одновременно с этим Лукоте вполне разборчивой и понятной собравшейся в горнице ближней родне молодых скороговоркой произносил недлинное наставление о том, что два несноснейших порока в жене – это любопытство и болтливость, потому она должна воспринимать все поступки мужа с закрытыми глазами, особенно те, что совсем до нее не касаются. А речи она должна говорить короткие, как жизнь пчелы, и сладкие, как мед.
Со все еще завязанными глазами швальгон не спеша провел Вайву через все двери дома, поминутно осыпая ее мелкими зернами и маком:
– Наши боги благословят тебя на все и всем, если ты будешь хранить веру, в которой ранее скончались твои предки, и если ты заботливо и рачительно будешь смотреть за общим теперь с твоим мужем хозяйством…
Русичи особо не возражали против этой части старинного родового обряда жемайтов, несмотря на его откровенно языческий уклон и как бы упор на сохранение прежней веры, потому что после принятия святого крещения в Полоцке с княжичем Федором венчалась уже не дочь жмудского старейшины Вайва Кейсгалуне, а владетельная княжна Варвара Ивановна. Наконец процессия вернулась в горницу, откуда и начинала свой путь.
Лукоте развязал невесте глаза и вновь поднес молодым чашу с пивом. Те вновь отпили по три глотка, швальгон отобрал у них посудину и со всего размаха швырнул ее на пол. Пока Федор с Вайвой тщательно растаптывали осколки на самые мелкие частички, Валимантайтис приговаривал:
– Вот такова она, жертва любви преступной! Пусть же уделом вашим будет любовь крепкая, постоянная, верная, истинная и взаимная!
Следом за жрецом эти слова повторяли громко все присутствовавшие в горнице гости. Наконец, Лукоте произнес последнюю по обряду молитву литовским богам, разменял новобрачным кольца и… Собственно сама процедура совершения жемайтского брака была закончена, но настоящая свадьба только начиналась.
Теперь уже полноценными мужем и женою, обрученными по жмудскому обычаю, Федор с Вайвою вышли наружу, толпы жемайтов загомонили и притиснулись поначалу поближе. Таким счастьем были полны новобрачные, такой тихой радостью светились их лица, что каждый старался коснуться молодоженов хоть кончиком пальца, чтобы частица этого счастья перекочевала и к нему. Перешли к застолью, понеслись здравицы, зашумело, зареготало море людское полной мерой.
Наконец, день неумолимо начал падать к вечеру. Федор и Вайва отошли от стола, рядом с которым живописными группками уже валялись первые вусмерть упившиеся счастливцы, которые назавтра же будут по всем углам за ковш пива врать неизбывное про невиданную никем другим доселе свадебную ярмарку. Сегодня они впервые находились на пиру по-семейному, как муж и жена.
Справа от Вайвы за столом стояли мужнины родители, чтобы прикрыть и оборонить новообретенную дочь в случае явной надобности или же скрытой тревоги. Слева от Федора расположились родители жены, и он готов был и мог защитить их в случае нужды. И пусть не положены были за свадебным пиршеством ни кольчуги, ни мечи, даже ножи для лесной свежатины подавали затупленные – руками порвут мясо, не дети малые! – но присутствовала в двадцатилетнем княжиче постоянная сторожкость, обретенная за годы воинского воспитания и приграничных походов, что не убоялся бы в тот миг он никакого злого ворога.
Больше того – увеличь тот же (как его?) Перкунас кольца, обменялись которыми он с Вайвой во время жмудского обряда, и вставь их в небо и землю – так схватился бы сейчас же Федор за те кольца, да и переменил бы местами небо и землю, такую силушку в ту минуту он в себе чувствовал.
Снова направились к дому. Перед ним подружки в последний раз окружили Вайву. Песен уже не пели, молча и быстро остригли сожженные посаженными отцом и матерью кончики локонов – негоже, чтобы в первую общую ночь в постели пахло паленой шерстью, как от попавшей в угли кошки, сняли с них кольца, заново расчесали волосы и надели на голову теперь уже мужней жене обглей (у русичей он именовался завой), своеобразный род чепчика – привыкай, Вайва, больше не ходить тебе простоволосой!
В горнице на столе стояло большое деревянное блюдо с жареными куропатками, павшими еще одной жертвой старинного обычая. В тех краях куропатка – самая плодовитая птица, вот и полагалось новобрачным перед тем, как впервые вместе взойти на общее ложе отведать их мяса, чтобы в новосозданной семье родилось как можно больше детей, особенно сыновей, что будут родителям в старости опорой и подмогой.
Гости в дом в этот раз уже не заходили – на то нужно было от теперь пусть и временных, но хозяев его особое приглашение, которого следовало ждать только наутро, перед отъездом в Полоцк. Князь же Константин намеревался отправиться в путь-дорогу в ночь, чтобы прибыть на место второй части свадьбы загодя и проверить, все ли там приуготовлено по уже русичским правилам и обычаям.
С Безруким отправлялась бóльшая часть малой княжеской дружины, приехавшей вместе с ним и сыном на ярмарку. С Федором и Вайвой оставались только доверенный боярин и друг с детства Данило Терентьевич и трое воев. Как считал князь, для безопасности в пути этого было вполне достаточно. Ни с кем войны об эту пору из соседей не было, вот-вот сенокос начнется – это раз. Да и сопровождать молодых в Полоцк намеревалась едва ли не четверть тех, кто собрался в полевом стане – это два.
Не все, конечно, удостоятся и там приглашения за богатый княжий стол на повторное пиршество, что должно было ничем не уступить, а то и превзойти жмудское. Но попутешествовать по прекрасной летней погоде, когда не наступила еще изнуряющая июльская жара с немилосердно жалящими и лошадей, и людей оводами, пока не настала пора отправляться вдругорядь в поля – кому за травами, а кому и первый ранний урожай брать, так чего же себе в том отказывать!
Выйдя из сеней и аккуратно притворив за собой дверь, князь поманил к себе дружинника Игната:
– Ну что, как там?
– Пьет жмудь, как не в себя, – усмехнулся воин.
– А наши что?
– Наши порядок помнят. В начале пира по чаше пива, по две, не больше. Потом поменял из-за стола людей на послухов, что по разным местам за станом сторожу блюли. Все тихо там, княже. Послухи тоже перед молодыми отметились, да пошли сбрую да лошадей проверять. Можем хоть сейчас отправиться.
– Товтивила или его воев…
– Нет. Никто не видел.
– Хорошо, собирай людей, через восточную сторону выедем.
И князь двинулся в начинающем темнеть воздухе к своему коню, размышляя, почему на сговоренную им же свадьбу не приехал Товтивил. Что (или кто) ему помешало?
....На восточной же стороне от полевого стана на краю небольшой рощицы лежали в высокой траве двое и молча наблюдали за тем, как разворачивалась перед ними картинка пышного праздненства.
– Ну что там? Не пора? – нетерпеливо спросил мужской голос.
– Нет, русичи еще не выехали. Или ты и с ними хочешь заодно поссориться и здоровьем помериться? – ответил ему слегка визгливый женский.
– С этими клятыми оружными дружинниками? Нет уж, Юманте, не в тех мы сейчас силах, – пробормотал Пелюша.
Да, это были именно они, Сквайбутис и бортникова дочка из славного города Новогрудка. К знакомой уже нам парочке бесшумно приблизилась из рощицы третья фигура в высоком черном кожаном панцире.
– Русичи вот-вот отправятся, – с легким иностранным акцентом произнес незнакомец. – И почти сразу упадут сумерки. Через час можно будет спокойно начать, через два – кончить.
– Так и сделаем, Конрад. Так и сделаем…
ГЛАВА 4
За пять дней до намечавшейся великой свадьбы Федора и Вайвы Пелюша остановился ближе к ночи на большом постоялом дворе практически в виду Кенигсбергского замка. Время было позднее, ворота наверняка уже закрыли, рисковать было незачем, да и кошель у Сквайбутиса весил все еще прилично. Пока хозяин неспешно собирал на стол – неугомонная Юманте опять заказала так понравившееся ей в Новогрудке темное пиво из последнего в Земгалии урожая ячменя, – князек успел перемолвиться с Зундисом Сапегой о важном.
И вот сейчас, когда Янек впервые повторно наполнял чаши Пелюши и Юманте, за стол в дальний угол трапезной проскользнул невысокий скромно одетый человек. Хозяин взглядом подтвердил, что это тот, кого рассчитывал найти Сквайбутис. «Герцог литовский» поманил к себе Сапегу (ну и придумают же жмудины такую клятую фамилию!) и уточнил:
– Тот ли это, о ком ты мне сказывал?
– Да, господин. Этот тот самый Вайдотас из настоящих Кайну-Раугис. Он, как и все они, вещает по соли и по пиву. К нему могут обратиться все желающие, на моей памяти он никому не отказал.
По пути к Кенингсбергу Пелюше удалось вызнать у бортниковой дочки, кем оказались его обидчики. Юманте, как выяснилось, была в курсе абсолютно всех дел, что невозбранно творились как в самом Новогрудке, так и в его окрестностях, ближних и дальних. Первым в лоб князьку залепил Вебра Клаусгайла, дальний родственник того самого Йонаса Кейсгайлы, что выдавал на пышной летней ярмарке свою дочь Вайву замуж за Федора, сына Полоцкого князя. Второй тоже был жмудином.
План мести сложился в голове Сквайбутиса мгновенно: надо лестью ли, каким ли другим подкупом уговорить немцев ударить по торжеству и наказать наконец эту клятую жмудь! А там, глядишь, может и в Ордене поймут, насколько полезен может оказаться крестоносцам Пелюша в освоении земель не только коренных прусских, но и тех, где издавна обитали жемайты. А так-то и до Полоцка, а то и до самого Смоленска тевтонцы смогут дотянуться.
Как награждает папа Римский своих верных слуг (в подлинном устройстве отношений между католической церковью и учрежденными с ее помощью Орденами князек разбирался плохо; вернее говоря, совсем не разбирался), Пелюша где-то от кого-то когда-то слышал. И услышанное ему понравилось. И Сквайбутису тоже хотелось оказаться в числе причастных к успехам крестоносцев. Но до того, как попасть на прием к Альбрехту Мейсенскому, надо было кое-что дополнительно уточнить.
Этому, как предполагал князек, и должен был помочь ведун. Сразу после того, как вьюки были сняты с коней и занесены в комнату, Пелюша потребовал к себе хозяина постоялого двора, а пока тот добирался до постояльца, наказал Янеку потереться середь прислуги и вызнать хоть что-то про местных вещунов. После разговора с Сапегой Сквайбутис расспросил своего слугу и, сравнив услышанное, остался в общем-то доволен.
Кайну-Раугиса Вайдотаса все характеризовали как человека, понимающего пожелания заказчика ведования, но, в то же время, отнюдь не старавшегося тому любой ценой угодить. Деньги за свою ворожбу вещун брал небольшие. Странным оказалось только то, что никто не мог даже приблизительно назвать место его обитания. Обычно такие люди не скрывали, где живут, чтобы не создавать дополнительных трудностей тем, кто захотел бы к ним обратиться.
Вайдотас приблизился к столу, за которым сидели Пелюша с Юманте. Вернее, князек-то действительно довольно скромно – что было для него крайне необычно – уместился спиной к стене на длинной тяжелой лавке, под которой глухо ворчал в ожидании костей кудлатый хозяйский пес. Дочка же бортника вновь вознамерилась изобразить из себя не иначе как пресловутую Рагутене – коварную жрицу бога всех пьяниц Рагутиса.
Сквабуйтис молчал, пристально и внимательно рассматривая вещуна, а сам лихорадочно проговаривал в голове возможные варианты вопросов, на которые хотел получить пусть не подробные и не обстоятельные, но хотя бы четко однозначные ответы. В искусство Кайну-Раугисов Пелюша веровал искренне, в чем-то справедливо почитая их бóльшими искусниками, нежели чем те же чернокнижники Юодокнигиникасы, не говоря уже обо всем давно надоевшим «благодеющим» Лаббдаррисам, которых повсеместно не принимали теперь иначе, как фокусников, плутов и обманщиков. Хотя многие из простонародья им по-прежнему верили.
– Как твое имя, путник? – Вайдотас первым разорвал пустоту, повисшую как камень в воздухе.
– Пелюша, – ответил князек и почувствовал, что начинает непроизвольно густо краснеть: ну чем, но ровно не головой думал его клятый папаша, когда с пьяных глаз придумал некому не веданое ранее имя для новорожденного младенца мужеска пола из рода Сквайбутисов! Чтобы хоть как-то скрыть ярко проступающую краску, князек сделал вид, что отхлебнул из кубка и нарочито громко закашлялся, прикрывая лицо рукавом.
– Ты не первый, кто встречается мне на Пути с таким именем, – внезапно объявил вещун. И вновь замолчал. Заинтересовавшийся Пелюша теперь практически в открытую разглядывал вещуна. Был тот невысок ростом, складен телом, на вид лет сорока, не более. Русые волосы на голове были коротко острижены, усы и бородка на лице, уходившие далее в рыжину, аккуратно подровнены. Наконец, Сквайбутис решился.
– Что нужно, чтобы ты показал нам свое мастерство?
– Хорошее свежее пиво вместо этой ослиной мочи, – Вайдотас медленно вылил то, что было в его кубке, прямо на пол. – Две чары? – вещун вопросительно посмотрел в сторону раскрасневшейся совсем по другой причине Юманте.
– Нет, – понял не заданный до конца вопрос собеседника Пелюша. – Госпожу не интересует будущее, как и само ведовство.
На этих словах клятая бортникова дочка подчеркнуто обиженно надула свои полные красивые губки и отвернулась, а господин Зундис уже спешил от своей стойки с полным кубком пива и берестяным коробом с крупно помолотой солью. Сквайбутис катнул по столу в сторону Вайдотаса два серебряных кругляша:
– Что-то еще? Нет? Так приступай! Денег достаточно?
Вещун молча поклонился, принял от Сапеги принесенное, поставил на соседний стол и внезапно усмехнулся:
– Не для зарабатывания денег мое мастерство, господин путник Пелюша (показалось ли князьку, или действительно как-то особо выделил Вайдотас интонацией его имя, что прозвучало неожиданно гулко, как будто в бочку сказано!). Люди спрашивают, пиво и соль отвечают, я лишь трактую то, что услышу от них и увижу. Деньги возьму. Нам с тобой надо остаться за тем столом вдвоем.
Вещун коротко поклонился Юманте и Сапеге, и они со Сквайбутисом перешли к дальнему от входной двери столу, упиравшемуся торцем в бревенчатую дубовую стену.
– Каковы будут вопросы? Их должно быть не больше трех.
Князек быстро и четко огласил вполголоса требуемое, Вайдотас кивнул, медленно, одним длинным глотком выпил пиво, встряхнул кубок и сел за стол спиной к Пелюше, так что тот не мог видеть, что показывали и говорили вещуну предметы его ведовства. Но когда Вайдотас через десять минут обернулся, Сквайбутис обомлел – не лицо, маска какая-то, личина. И выглядел вещун одновременно каким-то растерянным и… Испуганным, что ли? Да, внезапно понял князек, что-то о-очень плохое увидел в его будущем Вайдотас.
– Говори. Как есть, говори!
– Высшие запретили мне, – вещун вдруг поднял на Пелюшу ставшие абсолютно черными и бездонными серо-голубые ранее глаза. – Скажу лишь, что видел я клыки и когти, видел звериный страшный оскал. Давно не слышал я таких ответов, господин Пелюша (и снова как-то странно, на этот раз жалобно прозвучало имя Сквайбутиса). Перемени дорогу…
…Всю оставшуюся ночь «герцог литовский» провел в своей постели, рано поднявшись в свою комнату. Где-то рядом с ним временами то всхрапывала, то начинала что-то бормотать сквозь беспокойный сон вновь загулявшая до поздней ночи Юманте. Не мог понять Пелюша, что могло в его вопросах вызвать столь неожиданные ответы, что потом чуть подробнее растолковал ему вещун. Всего-то хотел знать Сквайбутис – приедет ли на полевой стан беглый князь Товтивил, будет ли там же некто жмудин по имени Вебра Клаусгайла и останется ли князь Полоцкий Константин до утра, до конца ярмарки?
Короче говоря, ко входу в Кенигсбергский замок Пелюша попал хоть и вовремя к началу приемных часов, но не выспавшийся – всю ночь ворочался, не мог уснуть с расстройства. Комтур Альбрехт Мейсенский настроение просителю тем не менее изрядно поднял: не стал мариновать того перед своими покоями, это раз. И два: практически с порога поименовал Сквайбутиса «герцогом литовским». Откуда же знать Пелюше, что незадолго до его приезда Орденский начальник как раз намеревался держать совет, как покрепче насолить негоднику Миндовгу – а тут такая оказия!
Приосанившийся князек подкрутил усы и уже более уверенным голосом изложил свою жалобу на обиду от жемайтов, опустив, естественно, некоторые деликатные подробности, и просьбу о выделении в его распоряжение двух десятков всадников, на что Альбрехт ответил чуть ли не медовым тоном, мешая с литовскими немецкие и латинские слова:
– Многоуважаемый друг мой, Ducem Litvaniae (да-да, «герцог литовский», Пелюше не почудилось!), я понимаю, что вы были оскорблены, ukrzywdzony этими наглецами практически на своих родовых землях, – сердце князька на этих словах провалилось куда-то вниз от восторга: а вдруг! …и Новогрудок тоже под себя прибрать удастся? Вот это было бы неслыханной удачей! Но ведь прямо намекнул комтур на это! – И потому я выделяю тебе двадцать конных немцев, rejterow. Командовать ими поставлю Мартина Голина и Конрада по прозвищу Tuwil. Но начальствовать над походом на эту богомерзкую свадьбу, – Мейсенский брезгливо поморщился, – поручаю тебе, друг мой.
«Ого, сам Конрад Дьявол, это очень здорово, и целых двадцать рейтеров, а это, с учетом их оружных людей, уже целое войско», – успел стремительно подумать Пелюша и чудом, неимоверным усилием удержался, чтобы не бухнуться перед комтуром на колени, что никак не подобало «герцогу литовскому». Только смиренно и почтительно наклонил голову – дескать, «Покорнейше благодарю, друг мой»! А Альбрехт тем временем продолжил:
– Надеюсь, ты примерно покараешь своих обидчиков. И это станет добрым и полезным уроком на будущее не только для жмудских селений, но и для всего Литовского края… Которому, может, и пора уже найти себе нового властителя!
А вот при этих словах Пелюша зябко вздрогнул, потому что словно наяву услышал вновь последнее напутствие вещуна с постоялого двора, что прошептал тот неслышно для всех, кроме Сквайбутиса:
– Не верил бы ты посулам да обещаниям немецким, князек… Целее голова будет…
ГЛАВА 5
Никакого плана предстоящей схватки ни Конрад Дьявол, ни тем более Пелюша, конечно, не составляли. Что может быть проще, как напасть на перепившихся вполне мирных внешне поселян, подавляющее большинство которых не имели при себе никакого оружия, кроме разве что засапожных ножей? В принципе, некоторые из них были силы изрядной и даже во хмелю (скорее, именно во хмелю!) могли бы нанести существенный урон нападающим. Но ничего сколько-нибудь пригодного к деятельной обороне на полевом стане не было, может быть, только бочонки из-под пива.
Конечно, надо было принимать во внимание княжеских воев – дружинники Безрукого откровенно расслабляться даже в такой веселой обстановке себе не позволили. Если и выпивали – то крайне умеренно, да и по сторонам посматривали периодически. И были те взоры сторожки и внимательны. Впрочем, уехавший князь оставил сыну своему только троих из дружины, понадеялся, видать, на мирное время да на пору начинающегося сенокоса и сбора первого урожая, когда редкостью считались в Литовском крае даже мелкие стычки. не говоря уже о серьезных воинских или же разбойных столкновениях.
«Расслабилась жмудь! Пообвыкла к относительно сытной и спокойной жизни. Пора, давно пора встряхнуть ее, пополоскать вдосталь в кровушке, – злорадно думал Пелюша, отсчитывая про себя последние минуты до сигнала к началу атаки. – А людишек у меня более чем для задуманного: аж двадцать хорошо обученных рейтеров во главе с самим Дьяволом, – то, что Сквайбутис сам повелением комтура Кенигсбергского являлся фактическим руководителем этого показательного похода, ровно нисколько Пелюшу не возбуждало. – Да при каждом из рейтеров еще человек по пять-семь их оруженосцев и оружной челяди, тоже неплохих и в добром бою, а не в этой бойне…»
«Герцог литовский», ощущавший себя в эти мгновения и впрямь чуть ли не будущим хозяином края, сладко прижмурился, как гладкий кот, вдоволь нажравшийся бесхозной хозяйской сметаны, только что сбитой из коровьего молока. Но вернулся в мир из страны грез и резко одернул пусть и прекрасные, но пока лишь мечтания. Со времени отъезда полоцкого князя точно прошло более часа – теперь, даже если и доберется до Безрукого какой-то чудом уцелевший на полевом стане вестник, не успеют русичи вернуться, чтоб примерно наказать злодеев!
Про «злодеев», применяя определение это, впрочем, не к себе, а конкретно, как ни странно, к сопровождавшим его бранным немцам, Пелюша подумал совсем уже мимоходом, потому что видел, как напрягся рядом с ним Конрад, ожидающий последней команды – Орденская дисциплина славилась по всей Европе, а командовать походом Альбрехт Мейсенский поручил именно Сквайбутису.