Мы всего лишь осколки

Глава 4

Я думаю о Косте весь следующий день и поэтому почти не удивляюсь, обнаружив его в своем саду ближе к вечеру. Я не говорю ему ни слова и набрасываюсь на стоящего рядом Сашку.

— Ты зачем его пустил?

— Э-э, он же был тут вчера с тобой. Бусины, — да,да, он тоже зовет их бусинами, — сказали, что впустили его вчера, и ты не ругалась.

— Бусинам пять, семь и девять, а тебе 14, разница есть?

Брат пожимает плечами:

— Им в сумме больше, — и уходит, мол, разбирайся сама.

Я наконец смотрю на Костю.

— Привет, зачем ты пришел? — я довольно миролюбива.

Он отвечает:

— Привет, — наклоняется и целует меня в щеку. Я вспыхиваю.

— Обязательно целовать меня каждый раз?

Он морщится:

— Прости, это рефлекторно, ты красивая девушка, я мужчина.

Он разворачивается к гамаку, натянутому между двумя особо крепкими яблонями, а я вспоминаю тот разговор в машине.

— Еще скажи, что у меня красивые глаза.

Он залезает в мой гамак и устраивается поудобнее.

— У тебя красивые глаза.

Я хватаю один из колышков, которые использовала сейчас, подвязывая помидоры.

— Я сейчас проткну тебя этим колышком.

Он закидывает одну руку за голову и смотрит на меня:

— Снова пустые угрозы?

Как же он меня достал! Я размахиваюсь и кидаю колышек в него, а он его легко ловит одной рукой, вертит в пальцах и кидает мне тупым концом.

— Как-то слабовато, попробуй еще раз.

Ловлю колышек и отворачиваюсь от него, решаю вернуться к вчерашней тактике — игнорированию, поэтому снова занимаюсь помидорами. Я подвязываю каждый кустик и тайком наблюдаю за мужчиной. Сегодня я даже не надеюсь, что он уйдет. На нем спортивные шорты, белая футболка без рукавов и сланцы, и он удобно устроился в гамаке в саду на свежем воздухе. Погода прекрасная, жара спала и дышится легко и свободно, неподалеку щебечут птицы — идиллия, да и только! И он ею наслаждается в полной мере, наблюдая за мной. Что ему нужно? Зачем он снова пришел сюда? Маньяк? Так у него было больше шансов там, в машине, чем здесь, в саду. Неужели он думает, что, если будет лежать вот так без приглашения в моем гамаке, то однажды я поднимусь с ним в квартиру?

Я упорно, в своих мыслях, пытаюсь не называть его по имени, просто «он», обезличивая. Когда зовешь кого-то по имени, это накладывает свой отпечаток. Пусть будет «он». Просто на всякий случай.

Но ему все равно, что я его обезличиваю. Часа через полтора он зовет меня:

— Насть!

И я поднимаю глаза на него.

— Что?

— Ты когда-нибудь отдыхаешь?

— Когда-нибудь да.

— Прости, но ты столько делаешь, немного похоже на неврастению.

Мои ладони потеют, он заметил! Я быстро отворачиваюсь и возвращаюсь к грядке. Я уже подвязала все помидоры, взрыхлила землю и удобрила. В данный момент я пропалываю морковь. Он заметил — ну, это, пожалуй, сложно не заметить постороннему. Маньяк здесь я, а не он. Я маниакально занимаюсь всем подряд, нахожу себе любое дело, боясь остановиться, хоть часто мои действия и бессмысленны. Но проблема в том, что я действительно боюсь остановиться! Боюсь, что если остановлюсь хоть на минутку, то расслаблюсь, и что-то случится. Но больше я боюсь не этого, а своих мыслей, того, что у меня в голове, боюсь, что если остановлюсь, то буду думать больше и меня совсем затянет.

— А ты слишком мало, похоже на лень, — говорю я, поворачиваясь к нему, пока мои мысли не заигрались. Пусть раз лежит, развлекает меня разговорами.

— Это не лень, я просто отдыхаю, набираюсь сил, так сказать.

— Хорошо тебе.

— Да, неплохо, — он потягивается как кот, не замечая сарказма. Или специально его игнорируя.

— А чем ты обычно занимаешься? — интересуюсь я чисто для поддержания разговора.

— Многим, — уклончиво отвечает он. Я не отстаю:

— Чем же?

— Перекладываю бумажки в штабе, ничего интересного, — зевая, врет он.

— Как интересно, а я хожу по танцам, театрам и в кино каждый день.

— Мы неплохо понимаем друг друга, — он смеется.

— Но все же, чем?

Он закатывает глаза:

— Убийствами, чем же еще.

Я качаю головой, зачем только спросила:

— Прости, глупый был вопрос.

— Это просто любопытство.

Я снова возвращаюсь к грядке. Убийствами. Может, он снайпер? У него бы хорошо получилось. Он может долго лежать и ничего не делать. Но нет, он не снайпер, я чувствую это. Решаю сменить тему.

— Почему ты не едешь к сестре? У тебя же есть сестра.

— Сестра есть, но она не в городе.

— Почему ты с ней не договорился? Ведь у тебя отпуск бывает не так часто?

Он сначала молчит, обдумывая что-то, а потом говорит:

— Мой отдых оказался слишком спонтанен.

«Слишком спонтанен — как это?» — задаюсь я вопросом. Может, он был ранен и его направили на лечение? Но он совсем не похож на раненого. Какой еще может быть спонтанный отпуск, если служишь по контракту?

— Неужели тебе не хочется заняться чем-нибудь еще?

Он задумывается.

— Я бы съездил на охоту.

Надеюсь, он не заметил, как я вздрогнула. Он все же маньяк. Он сам сказал, что занимается убийствами и в свой отпуск ему хочется убивать. Но у меня, похоже, проблемы с чувством самосохранения. Я думаю об оружии и о том, что он умеет стрелять. Умеет то, что я не умею, а как мы помним, снайперу нужно уметь стрелять.

— Интересно, я бы тоже съездила на охоту.

Он хохочет.

— Что смешного?

— Знаешь, видя, как ты филигранно обращаешься с топором и маниакально работаешь, я бы тебя не взял.

— А на медкомиссии меня признали абсолютно здоровой, у меня справка есть.

— Потому что они там идиоты.

Мы уже смеемся вместе.

— У меня нет ружья и разрешения на стрельбу, но я могу предложить полюбоваться закатом вместе. Я знаю красивое место.

Серьезно? Я стою здесь вся потная и грязная, в рабочем комбинезоне и старой футболке, с растрепанными волосами, а он предлагает свидание?

— На закат я и сама могу посмотреть, — гордо заявляю я, отворачиваясь.

Я вижу, как к нам в сад устремляется Машутка, и она тащит тяжелую книгу сказок, наверное, хочет, чтобы я ей почитала. Но она идет не ко мне.

— Привет! — она останавливается прямо напротив лежащего в гамаке мужчины, — я Маша, маленькая сестренка Насти.

— Я Костя, — говорит Костя, нет-нет, говорит ОН и пожимает ее маленькую ладошку.

— Ты мне почитаешь? Все заняты, и некому мне почитать, — мне не видно ее лица, но я предполагаю, что сейчас она смотрит на него своим самым жалостливым взглядом.

— М-м, хорошо, почему бы и нет.

Он садится в гамаке и берет у нее книжку. Машутка забирается к нему рядом. Он уже готов читать, но недооценивает моих сестер.

Машутка кричит что есть мочи:

— Наташа, Кари! — так она зовет Карину, — он согласился почитать!

И девочки, смеясь, вылетают из-за сарая и бегут к нему. Они облепляют его со всех сторон, а он лишь смеется и принимается читать. Читает на разные голоса и добавляет новые сюжетные моменты в сказки, которые не только я, но и мои сестры знаем наизусть, чем приводит девочек в полный восторг. Я замираю, я просто стою и смотрю на них: на мои бусины, хохочущие от восторга, на него, на его веселое лицо, сейчас он похож на беззаботного озорного мальчишку и меньше всего на человека, занимающегося убийствами.

Сказки сменяют друг друга, и книжка заканчивается, но веселье — нет. Он заявляет, что он, Костя, — грозный волк и щипает Машутку за животик. Она визжит и вскакивает, прячась за деревом, Наташа и Карина бегут за ней. Костя вскакивает следом, отбросив книжку в сторону, и рычит:

— Я грозный серый волк, я съем трех маленьких поросят!

Девочки бегут от него в рассыпную, громко визжа и хохоча. Так они носятся по саду, а я хочу сказать им, чтобы были аккуратнее, не потоптали грядки. Хочу сказать, но не могу. Это безумное веселье меня заворожило. Такого здесь у нас давненько не было. Пусть веселятся, смеются, это им надо, они же дети.

Это надо и мне. Мне надо как можно больше вот таких вот беззаботных моментов, пока я совсем не свихнулась. И поэтому, когда он подкрадывается сзади и хватает меня с криками: «Большой поросенок!» — я тоже визжу и хохочу, а он кружит меня, пока мы вместе не падаем на клочок газонной травы. Бусины, тяжело дыша, брякаются рядом.

Мы лежим так, посмеиваясь, и Костя берет меня за руку и переплетает наши пальцы. И сжимает. Совсем как тогда. Я смотрю на его лицо: сжимает ли он челюсти в этот раз? Но нет, он смотрит куда-то в небо, и его взгляд безмятежен. Почему-то понимаю, что это веселье нужно было не только мне и бусинам, но и ему. Возможно, даже больше, чем мне.

Смотрю на часы, почти девять. Бусинам уже давно пора чистить зубки, купаться и ложиться в кроватки. Они нехотя встают, и я встаю следом, высвобождая пальцы. Он тоже поднимается. Вместе мы подходим к дому, и бусины говорят ему: «До свидания» и идут к двери, но на крыльце Машутка оборачивается:

— Приходи завтра, еще поиграем.

Ни он, ни я не успеваем ответить, а она уже скрывается за дверью.

Я веду его к калитке.

— Она сказала глупость, — говорю я.

Он неопределенно хмыкает, наклоняется и целует в щеку.

— До завтра, — говорит он, и я машинально отвечаю:

— До завтра.

Калитка неприятно скрипит, когда он уходит.

Зачем он приходил? Для чего лежал в моём гамаке и читал девочкам? Зачем он играл с ними, будто ребенок? Может, он маньяк, которому нравится щипать детей за животики? Глупость какая! Разве ему не хочется, как всем тем, кто приезжает в столицу в отпуск, отдохнуть, выпив и проведя время с хорошенькой смеющейся девушкой? Кровать крепкая, не скрипит. Так что же он валяется в моем гамаке, а не опробует свою кровать с какой-нибудь девицей? Или опробует, найдя подходящую по дороге к себе в квартиру. У него для этого есть целых три часа до комендантского часа, а зная современных девушек, это довольно много. Не мне судить о них, здесь все привыкли жить слишком быстро. Иначе нельзя, ведь смерть всегда рядом.

Как только вспоминаю о смерти, воют сирены, будто в доказательство моим словам. Я бегу в дом, где сестры уже топают по ступеням в подвал. Саша помогает маме спуститься, и я подхватываю ее под вторую руку.

В подвале все наши движения отточены до мелочей. Мы знаем правила этой игры. Если воют сирены — это надолго, не стоит обманывать себя. Саша зажигает свечу, и свет в ту же секунду гаснет. Мы раскатываем свои матрасы и располагаемся. Никаких лишних разговоров, охов и вздохов, даже мама молчит, хотя я знаю, что спать на полу на матрасе ей с ее больным бедром невыносимо неудобно. Завтра весь день она проведет в кровати.

Как только все расположились, Саша тушит свечу. Нет никакого смысла жечь ее, если мы собираемся спать. Мы молчим, и каждый думает о своем. Машутка прижимается ко мне, и я ее обнимаю. Все хорошо, это просто еще одна ночь в подвале. Я думаю о самолетах, летящих над нами, бомбах, дронах и беспилотниках. Интересно, что чувствуют те, кто их запускает? Понимают ли они то, что убивают не только военных с оружием в руках, но и нас, простых мирных жителей, детей и инвалидов. Тех, кого, считается, все должны защищать. Возможно, они думают, что так они защищают своих детей, ведь Креславия точно так же закидывает бомбами их улицы, их простых людей. Неужели они ничего не чувствуют? Просто убивают, а как их смена заканчивается, идут отдыхать, курят и пьют, играют в карты, смеются, обнимают любимую и целуют детей.

Я вспоминаю о человеке, чья работа - убивать, о том, который сегодня бегал за моими бусинами, изображая волка. Интересно, скольких он убил? И продолжает ли что-то чувствовать, убивая каждый день, триста тридцать дней в году? В отпуске же он не убивает, верно? А если так проходит не год и не два, а в его случае весьма вероятно, что все десять, остаешься ли ты человеком?Настоящим человеком, который оберегает и защищает, заботится и любит кого-то. «Я мужчина и вполне могу помочь тебе». Возможно, это ему надо было донести мои сумки, больше, чем мне. Почувствовать себя мужчиной, человеком, а не машиной для убийств. Или я все придумываю, и он просто пытается затащить меня в постель? Я его задела, я видела, что задела, тем, что отказала, и он решил добиться своего любой ценой просто потому, что не любит проигрывать?

Утром мы поднимаемся в дом и бросаемся к окнам смотреть, хотя и так знаем, что ни один снаряд не упал на нашей улице. Упал бы — мы бы почувствовали, мы это точно знаем. За окном все спокойно и тихо. Снежана крутит ручку радио на кухне, желая узнать новости. Саша помогает маме пройти в ее комнату и укладывает ее в постель. Бусины, еще сонные и тихие, идут в свою комнату и плюхаются на кровати. Я иду в душ и смываю с себя все: вчерашнюю грязь, пот и дурные мысли.

Мы завтракаем втроем: я, Снежана и Саша, бусины и мама снова уснули. Я спрашиваю о новостях, и Снежана рассказывает, что ничего не разрушено. Это хорошо. Чем спокойнее в городе, тем лучше идет торговля. И можно не волноваться, что в дом одной из моих клиенток попала бомба и она больше не будет делать заказ. Убеждаю себя, что меня волнуют заказы, а не клиентки. Хотя каждую из них я знаю по имени, а когда знаешь кого-то по имени, это уже не просто кто-то, это именно этот человек.

Вспоминаю, как мы со Снежаной резали Борьку. Борька был поросенком. Настоящим маленьким поросенком, которого мне посчастливилось заполучить. Мы откармливали его целых два месяца, а потом зарезали в сарае, и обе ревели как сумасшедшие, но все же понимали — нам тоже надо что-то есть. С тех пор у нас просто козы и куры. Они просто есть, они функциональны, дают молоко и яйца и не имеют имен.

Среда идет своим чередом, а вечером снова приходит Он. На этот раз я впускаю его сама. Я говорю «привет», и он говорит «привет» в ответ, а затем наклоняется и целует меня в щеку. Он вручает прибежавшей на встречу Машутке кулек с конфетами, мои брови ползут вверх, но я молчу. Просто иду в дом. Сегодня моя очередь готовить ужин, к тому же, я придумала ему испытание — моя мама любит поговорить, и ей нечем заняться, вот пусть сегодня развлекает ее. Посторонних дома практически не бывает, так что сегодня у нее будет разнообразие.

Он знакомится с мамой. Она поражена и смущена, что я пригласила кого-то в дом и не предупредила ее:

— Добрый день… Эм… Настя не сказала мне, что у нас будут гости.

А еще она расстроена тем, что я не подготовилась сама. На мне старое выцветшее платье на пуговицах, в котором я всегда хожу дома, а волосы забраны в небрежный пучок. Я не наряжалась специально, пытаясь показать, что не ждала его, хотя, конечно, я ждала.

Он устраивается за кухонным столом, и моя мама задает все те вопросы, которые меня волнуют. Она делает это не осторожно, а прямо, как на допросе. Она волнуется, и тут я ее понимаю, поэтому допрашивает с особым пристрастием:

— Сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Служите по контракту?

— Да.

— Подписали его сразу же по окончании срочной службы или после?

— Сразу.

— Вы выросли здесь, в столице?

— Да.

— А ваши родители? Они в городе?

— Нет. У нас был здесь дом, но он разрушен.

— Ваши родители тоже служат?

— Отец военный, мама — медсестра в госпитале.

Мама продолжает расспрашивать, пытаясь разузнать больше о его семье:

— А братья-сестры есть?

— Да, есть младшая сестра. Она за мужем, и у них есть ребенок. Старший брат погиб шесть лет назад.

Он отвечает на все вопросы быстро, не задумываясь, четко и по делу, не вдаваясь в подробности и рассуждения. А мама своим пытливым умом доходит до следующего:

— Есть ли дети, жена?

И я замираю, об этом я даже не подумала, а ведь он на восемь лет старше меня и вполне возможно, что они есть или были. Но он отвечает твердо:

— Нет.

Я выдыхаю.

Мама заканчивает допрос про семью и решает вернуться к его работе.

— Чем вы занимаетесь на службе?

Я уже жду, что он опять ответит «убийствами», но нет, ответ другой:

— Всем понемногу. Иногда просто дурака валяю.

Его ответ смешит Снежану.

— Надо же! А я думала, все, кто были на войне, так и норовят похвастаться своими подвигами!

А ведь правда, они все, пытаясь познакомиться, хвастают, как в одиночку голыми руками разорвали с десяток вооруженных до зубов бойцов из Сантавии.

— Мои подвиги просто не так примечательны. В основном я сплю, ем, ору на кого-нибудь и снова сплю. И так по кругу. Скукотища.

Ответ совсем не тот, что был вчера. Похоже, он просто не хочет шокировать мою мать. Но маму такой ответ не устраивает, она хочет допытаться до истины.

— И все-таки чем? Я не понимаю. Какая у вас должность?

Он становится серьезным, а мне вдруг делается неудобно за маму.

— Я ассасин.

— Асаси-кто? — переспрашивает мама.

И он хохочет, как шкодливый подросток.

— Никогда такого не слышала, — мама обескуражена.

Отсмеявшись, он поясняет:

— Это из компьютерной игры, я в детстве любил играть в такую. Давайте следующий вопрос, а то я сейчас придумаю себе еще какую-нибудь должность.

— Вам бы, молодежи, только посмеяться, — мама обижается.

— Простите, не хотел вас обидеть. Просто я чувствую себя на допросе, а меня учили всегда врать о своей работе.

— Почему врать?

В кухне появляется Машутка, а следом бежит и Натусик.

— Врать же не хорошо.

— Но иногда полезно, — замечает он.

— Костя, Настя тоже учит меня врать на работе, — я округляю глаза от слов сестренки.

— Правда? — он, Костя, поворачивается ко мне. И зачем только Машутка назвала его по имени? Я же решила, что он должен быть обезличен.

— Я учу не врать, а лишь чуть-чуть украшать правду.

Он не успевает мне ничего ответить, так как Снежана достает из холодильника поднос. На нем шестнадцать маленьких корзиночек с воздушной кремовой шапочкой. Я так и вижу, как у Кости загораются глаза. При таком зрелище у любого бы слюнки потекли. Он напрочь забывает о разговоре и идет к пирожным, а я стремглав бросаюсь на перерез и успеваю как раз вовремя. Костя уже тянет руку, совсем как маленький ребенок, а я бью его по руке и встаю между ним и подносом с пирожными. Все находящиеся в кухне, включая маму, покатываются со смеху над этим моим броском и его выражением лица.

— Пироженки нам есть нельзя и трогать тоже, — Натусик решается сделать пояснение, а Машутка добавляет:

— Они на продажу, а не для еды. Но можно ими полюбоваться и помечтать.

Она картинно вздыхает.

— Давай я куплю их у тебя, — Костя смотрит на меня, — умоляю, я пирожных с кремом уже лет сто не ел.

Я качаю головой.

— Они все уже проданы.

— За корзиночку я даже скажу тебе, кем я работаю.

— Так себе аргумент, — смеюсь я, — знаю я тебя, ты же опять соврешь.

Он косится на пирожные.

— И вы их не едите? Совсем? Даже чуть-чуть?

Мы отвечаем хором:

— НЕТ!

— Вот это выдержка, — он качает головой и отходит.

Мы ужинаем в приподнято-легкой атмосфере все вместе, и сырники с сушеной вишней и сметаной приводят Костю в неменьший восторг. Он рассказывает нам о безвкусной пластиковой армейской еде и с нескрываемым удовольствием уплетает каждый маленький комочек. Нас забавляет его восторг, и по окончании ужина никто не спешит выходить из-за стола, пока мама не заговаривает о войне.

— Константин, как вы думаете, почему сейчас такое затишье?

Затишье! У нас ночью ревели сирены, но это и вправду затишье. Последние месяца три не происходит ничего выдающегося. Мы ничего не захватываем и не теряем. Крупных боев нет, зачисток, разрушений и диверсий тоже. Мы все замираем и смотрим на Константина.

— Наверное, командование разрабатывает новый план, и скоро станет поинтереснее, — безразлично отвечает он.

— Но, может, это хорошо, может, они договорятся о перемирии? — наивный вопрос Снежаны его смешит:

— Договорятся о перемирии? О, это вряд ли. Для этого надо, чтобы кто-то с кем-то разговаривал. Командование, скорее, просто отдыхает. Нет-нет, не то чтобы оно уехало в отпуск. Они просто типа думают.

— А мне кажется, они просто ушли в запой, — вставляет свою версию Сашка. — А что? Говорят, все полковники и генералы те еще алкаши.

— Они просто трезвыми думать не умеют, — смеется Костя.

— А почему группа «Эпсилон» бездействует? — не унимается мама, — с той операции в шахтах от них ни слуху ни духу.

— Планируют следующую, подготавливаются.

— Слишком долго, — моя мама знает все даты назубок и уже вывела закономерности просто потому, что постоянно слушает радио, — обычно между операциями этой группы специального назначения проходит чуть больше месяца, максимум два. Сейчас же прошло больше трех, и тишина.

Костя вздыхает:

— Наверное, враги не дремлют и их всех замочили, — говорит он полушутя.

— Если бы их убили, — маме не нравится вульгарное «замочили», — Сантавия непременно бы нашла способ нам об этом сообщить, но враги молчат.

— Хм, интересный аргумент. Они бы трубили об этом, чего бы им это ни стоило. Возможно, они просто готовят крупное нападение и хотят раструбить об этом тогда, чтобы максимально подорвать дух.

По маминому лицу вижу, что она об этом не думала и теперь прикидывает, насколько это вероятно, и находит, что весьма:

— А это было бы умно. Мы же так и делаем. «Эпсилон» подрывает что-либо, и мы наступаем.

Костя смотрит на нее и не скрывает своего удивления.

— Я вообще-то только что это придумал.

— Но, думаю, вы правы! — мама довольна, у нее есть новый повод для размышления и волнения. Ох, похоже, она завтра основательно вынесет нам мозг своими причитаниями. Нужно срочно перебить эту версию.

— Да нет же! Мама, там командир просто запойный. Напился и пьяный подрался с генералом, лежит теперь, восстанавливается и планирует что-то новенькое. В метро все об этом только и говорят.

— Правда? — поражается мама, — ты нам раньше не рассказывала об этом.

— Ты просто не спрашивала, — отвечаю я и толкаю ногой под столом Костю, чтобы он прекратил смеяться. Вроде большой мальчик уже, а ведет себя как ребенок.

Позже, прощаясь с Костей у калитки, я предупреждаю:

— Не говори больше с моей мамой о войне, только если не хочешь ей сказать, что все будет круто. Она же потом накручивает себя и начинает накручивать нас.

— Хорошо, понял уже. Не буду. Есть еще запретные темы?

Я задумываюсь.

— По крайней мере, одна. Но ты о ней вряд ли заговоришь.

— Какая же?

Я прикусываю щеку изнутри, но признаюсь:

— Деньги.

Он кивает, будто и вправду понимая:

— Хорошо.

И наклоняется ко мне, но я уворачиваюсь. Я придумала, как избежать соблазна.

— И не надо меня целовать в щеку.

— Не надо? — он притворно удивляется, а затем встает, вытягивает руку и, облокачиваясь на дом так, что я оказываюсь прижата к стене, наклоняется и целует в щеку. Мне просто некуда деваться! А затем спрашивает с усмешкой: — Так не целовать?