Либфраумильх клостер. Обитель молока Святой Девы

CМИРНОВА ТАТЬЯНА

Либфраумильх клостер

Обитель молока Святой Девы

МОСКВА

2018

Посвящаю взрослеющим девочкам, ищущим правды в этом мире.

Вступление

По затемненному скверу, слабо освещенному мерцающими фонарями, идет девушка. Куртка не застегнута, глаза затуманены слезами. Идет, куда ноги несут. Напрямик, мимо главного здания МГУ, вдоль прямоугольных бассейнов с лилиями-фонтанами и бюстами светил науки. Она идет и не замечает ни лиц, ни имен, только шлифованные, засиженные голубями лбы, один, второй, третий. А слезы стекают по щекам: не поступить ей в Университет, репетитор назвал ее бездарной и отказался учить. Домой идти бессмысленно, и желать что-то безнадежно. Можно только переступать ногами по заснеженным дорожкам и двигаться вперед. У мраморных перил Смотровой площадки она остановилась и взглянула вниз на Москва-реку. Лужники, а за ними маковки Новодевичьего монастыря, отделения музея истории. Кажется, там захоронены какое-то знаменитости, так что возят туда иностранных гостей и поддерживают мало-мальски наружность исторических памятников. А что там внутри? Склады с экспонатами? Или просто оштукатуренные затхлые помещения, безликие и заброшенные. Когда-то, гуляя по весенней Москве, она набрела на одну такую заброшенную церквушку и увидела лестницу и лаз на крышу. То ли бомж поселился там, то ли чудак-богомол, но ей стало уютно от того, что кто-то обитает в этом, слепленным с любовью и благоговением старинном храме.

– Может, и мне куда-нибудь так сгинуть, поселиться отшельницей, и жить, не видимой миром.

«Брошу все, отпущу себе бороду, и бродягой пойду по Руси», вспомнились ей слова Есенина, и она представила себя с длинной в пояс бородой.

Но в этот момент солнечное радостное пение донеслось до ее слуха: «O, Tannenbaum, O, Tannenbaum». Она подняла глаза к небу: среди серой непроглядности неба засиял луч, потом световое окно, и, наконец, дверь, открытая в яркий свет, из ночи в день, из зимы в лето. И разливалось оттуда стройное пение на детский знакомый мотив, на незнакомом языке, но она понимала каждое слово: «О, древо Рождества, ты стоишь в нетронутой красе».

Недолго думая, она шагнула в распахнутую дверь.

Глава Первая. Решение

Город Гослар, у подножья Гарца зацветал каждую весну белым облаком слив, яблонь и вишен. Вместе с обнаружением серебряной жилы в город богател год от года, превращаясь из поселения рудокопов в имперскую столицу. На рыночной площади становилось все теснее, но зато и бродячих артистов, и древних сказителей становилось все больше, а довольная публика поощряла их мастерство звонкой монетой.

В одном из фахверковых домов около Маркткирхе, деревянной рыночной церкви, проживала семья сапожника. Муж мастерил обувь, а жена продавала ее на рынке в базарный день, покупая на вырученные деньги соль, муку и кое-что из утвари. Большую часть продуктов давал огород, а умелые руки матери превращали муку в хлеб и пироги, ткань в одежды, а изношенные до дыр тряпки в забавных кукол. Старшей дочерью в семье была Марта. На ней лежала забота о четырех своих сестрах, пока мама уходила на рынок. Но в этот день мама мастерила большую куклу для пасхального базара, и Марта пошла на площадь поглазеть. У ратуши, на помосте сидел старец и рассказывал о паломничестве к святому Якову, показывал гребень Сантьяго и дивил народ историями о приключениях на пути к святым мощам.

Марта простояла у помоста до вечера и, когда город покрыла вечерняя мгла, нехотя отправилась домой. Все последующие дни, убирая за сестрами, подметая дом и играя в куклы, Марта не переставала возвращаться мыслями к пилигриму и к Сантьяго. Звон колокола пробудил Марту от раздумий: палмзоннтаг (Palmsonntag), воскресенье перед Пасхой отмечали в Госларе с особой торжественностью. Отовсюду, с малых и великих паломничеств возвращались пилигримы, неся в руках пальмовые ветви как доказательство своего пребывания на Святой Земле, неся камушки и куски дерева от святынь священной Римской империи.

На проповеди патер зачитал буллу папы Римского Каликста Второго, благословляющего на паломничество к мощам святого Якова и обещающего освобождение от грехов. От себя патер Герман добавил, что путь к святому Иакову расчищен от варваров и разбойников и специальный рыцарский орден охраняет всех паломников от грабежей и разбоя. И именно с этими словами в сердце Марты созрела уверенность, что она пойдет путем святого Якова.

Глава Вторая. Камино дел Норте

На семейном совете Марту решили отпустить вместе с четой Либенбаум, соседом-мясником гером Клаусом и его женой фрау Моникой, которые решили идти путем святого Якова с просьбой о даровании сына. Дни страстной недели прошли в приготовлениях. Гер Либенбаум и отец Марты расспрашивали паломников и изучали варианты маршрутов. Можно было пойти путем святого Якова через Альпы и земли франков. Тем более, что император Карлус Магнус расчистил дорогу через Пиренеи от мавров. Но весь путь занимал бы более тридцати тысяч фусов (тысячи километров), и, даже если б они проходили в день по шесть тысяч шагов, то весь путь продлился бы около двух лет. Чтобы сократить путь, решено было идти на север, к портовому городу Гамбург, оттуда морским путем дойти до Нормандии, а оттуда с вереницей паломников пройти по земле франков, чередуя пешие маршруты с переездами на повозках. Мама Марты насушила ей сухарей в дорогу и дала орехов, и кроме одной смены одежды и двух пар обуви, у Марты ничего не было. Ходили рассказы, что поселяне принимают паломников как родных, получая тем самым и себе благословение святого, что кормят и снабжают всем необходимым на пути, не зависимо от языка и социального статуса.  Отец и мать проводили Марту до соседнего города Целле, где простились с дочерью, отправив ее заплечный мешок с торговцами, сплавлявшими груз в Бремен по реке Аллер. Торговцы обещали, что через две недели доставят вещи Марты и семьи Либенбаум в Гамбург, где их будет ожидать багаж в гильдейской таверне, у порта. А тем временем, простившись с родными, и поклонившись алтарю церкви святой Девы Марии, Марта вместе с группой других паломников отправилась в пеший путь до славного города Гамбурга.

Глава Третья. Трудности на пути

К вечеру первого дня жена мясника фрау Моника натерла ноги в кровь и продолжать маршрут как минимум несколько дней была не в силах. Гер Клаус остался с супругой, перепоручив заботу о Марте паломнице из ордена бегинок (Beguinae), возникшего в Европе для защиты оставленных жен и обманутых девиц. Швестер Пела (сестра Пелагея), была женщиной лет тридцати, вместившая в себя вместе с преданностью Богу неприязнь к мужчинам. Ее пылкий ум, восхвалявший Бога в псалмах, спускался с небес, чтобы в очередной раз убедиться в никчемности мужчин. Марта терпеливо выслушивала весь день, как обманул ее жених, соблазнив обещаниями и оставив перед алтарем. Ей было жаль швестер Пелу, но сама Марта не находила мужчин омерзительными, ведь среди них были и ее отец, и пастор Гослара, и святой Яков, к мощам которого вел их путь.

Вечером второго дня, устраиваясь на ночлег в таверне у дороги, швестер Пела натолкнулась на двух рыцарей, обедавших без спешки за столом под лестницей.

– Сестра, разделите с нами трапезу, – сказал ей один из рыцарей.

– Найн, – отрезала она, гордо вскинув голову и поднялась по лестницы с величием королевы, хлопнув громко дверью в свои покои. Этот стук отвлек Марту от мыслей о доме, и она вышла из комнаты, спустившись в гостевой зал прямо к столу рыцарей.

– Сестра, разделите с нами трапезу, – повторил приглашение рыцарь постарше, и Марта присела на край скамьи. Ей предложили пирог с овощами и рыбу, сообразив, что паломница наверняка откажется от мяса.

– Идете к святым мощам? – Спросил рыцарь постарше.

– Да, к святому Якову, – кивнула Марта, запивая пирог пивом. Надо заметить, что пиво пили в этих землях дети с раннего возраста, поскольку вареный напиток было пить надежнее, чем воду из реки. И хоть земля изобиловала источниками, сходить с маршрута ради очередного Wasser-Quelle было глупо, поэтому фляга с водой за поясом паломника часто пересыхала и наполнялась пивом в ближайшей таверне.

– Поклонитесь святому и за нас, – опустив голову, произнес второй рыцарь. – Мы идем освобождать Святую Землю от неверных.

– Тогда и вам предстоит побывать на святых местах, – отозвалась Марта. – Значит, мы на север, а вы – на юг, – заключила она, прожевывая пирог.

В этот момент в таверну ворвалось пятеро человек. Они собирались пограбить паломников, но встретили отпор рыцарей Густава и Фердинанда. Разбойники были связаны по рукам и ногам, а на шум снизошла из своих покоев швестер Пела. Увидев Марту за столом с рыцарями, она направилась, чтобы забрать ее в комнату. Но с каждым ее шагом решимость спасти девицу от мужланов сменялась признательностью за спасение всех паломников этими «мужланами» от грабежа и насилия. Подойдя к столу рыцарей, она только произнесла:

– Господь да умножит дни ваши за помощь богомольцам.

– Сестра, – сказал рыцарь постарше, по имени Густав, – Господь ведь тоже мужчина, и апостолы, и пасторы. Не сужайте свой кругозор, и мир вам преподнесет не мало подарков.

– Простите, у меня есть свои причины, чтобы не доверять мужчинам, – возразила швестер, но в ее голосе уже не было той же уверенности, что раньше.

Тогда сказал Фердинанд:

– Брат Густав, послужить этим паломникам на пути в святому настолько же богоугодно, как избавить Святые земли от неверных.  Грабители и насильники в наших землях в христианской стране куда опаснее, чем язычники в странах Востока.

– Согласен, брат, – ответил Густав, и они склонились на колено перед распятием, которое украшало восточную стену таверны.

– Мы клянемся охранять паломников на пути к святыне и, если придется, положить за них свою жизнь, – произнес Густав.

– Да будет так, – сказал Фердинанд.

Трапеза закончилась, и они все разошлись по комнатам.

В эту ночь Марта не сомкнула глаз, поскольку до самых петухов выслушивала восторженные реплики швестер Пелы о благородстве доблестных рыцарей.

– Уж не знаю, что и хуже, презирать мужчин или восторгаться ими. В любом случае, это лишает покоя, – заключила Марта, накрывая голову одеялом, чтобы утренние лучи не помешали ей отдохнуть перед очередным долгим переходом.

Все последующие дни до города Гамбурга прошли одинаково спокойно и интересно. Густав оказался замечательным рассказчиком, и удивлял паломников описанием святой Земли, экзотических животных и диковинных фруктов. Швестер Пела стала подводить брови и румянить щеки. Она непременно садилась в поле зрения Фердинанда и старалась выказать пример благочестия, чтобы привлечь его и без того восторженный взгляд.

Как то, проходя мимо комнаты, где разместились рыцари, Марта услышала слова Густава:

– Брат, пока мы идем звездным путем, мы как братья и сестры во Христе, не забывай от этом.

Глава Четвертая. Оставляя прошлое позади себя

– Вернись, мерзавка, – слышала, сбегая по лестнице, Мари крики матери. Она опять застала ее с альфонсом, нагрубила им обоим, и, стащив у него пачку сигарет, побежала из дома. Мари курила с десяти лет, предпочитая легкие женские сигариллы, но и американским Мальборо не брезговала.

– Ничего, купит себе еще, на мамины денежки, – проворчала она, взбираясь по улочкам к Белому Слону Монмартра. На лестнице у собора Мари могла сидеть часами и любоваться на город. Во все стороны бежали дорожки, на 50 километров, и со всех сторон видны были те места, с которыми ее что-то связывало. Там, на крыше Нотр-Дам, она впервые целовалась с Жаком и смеялась над гаргульями, корчащими им страшные мины. Тут, под мельницей, она убежала от него, и больше не встречалась, перестала отвечать на звонки и просто исчезла. Иногда ее беспокоили сомнения, что Жак, должно быть, переживает, но желание ни с кем не связывать свою жизнь брало верх. Просто жить одним днем, знакомиться в кафешках, говорить обо всем, но не подпускать никого близко к сердцу, – таково было ее кредо, вынесенное из горького опыта матери, из ее бессонных ночей после ухода отца, и желания вернуть то благополучное правильное время любой ценой. Отец где-то под Леоном, с другой женой воспитывает других детей, а Мари, как ей после этого верить в любовь?

Скрипач, игравший в сквере, начал исполнять мелодию из «Шербурских зонтиков», а у Мари от переполнявших чувств, текли по щекам слезы.

– Сакрэ Кёр, – указывал на Белого слона экскурсовод с зонтиком, и Мари, вслед за азиатскими туристами, пошла в собор. Не смешные горгульи, как прежде, на нее от самого входа смотрел Христос в белых ризах с поднятыми словно для объятий руками.

Группа туристов из Германии исполняла какой-то средневековый гимн на вульгате, но корни слов, единые для всех народов старушки-Европы, были узнаваемы даже Мари, знавшей всего-то французский и английский со словарем.

«Матер долороса» – выхватывала слова Мари, вспоминая, что ее тетка Долорис часто жаловалась, что названа в честь скорби. Да, каждое слово древнего гимна, соединенное нитями взаимосвязей с маркой машины – Фиат (да будет), с названиями магазинов и имен, обретало в Мари свой исконный, всеобъемлющий смысл. Туристы закончили петь, и Мари подошла поблагодарить их за чудесное исполнение. Молодые парни и саксонские, с русыми косами девушки кланялись ей с одним и тем же «данке». И только последний, в баварских подтяжках юноша заговорил с ней на хорошем, чуть провинциального говора французском. Они шли «звездным путем», как он предстал во сне Карлу Великому, млечному пути от Франции до Испании, к мощам святого Якова. В их глазах горели звездочки от величия начинания, и Мари, вышедшая покурить у Белого слона, решила, не заходя домой и не взяв ничего с собой, идти вместе с ними. Маме отправила короткую смс: «буду через месяц»…

Мари вернулась в Париж через три месяца. В длинном итальянском платье она шла по Монмартру, и ткани кружили у ее ног в плавном вальсе. Прохожие останавливались полюбоваться стройной и слаженной девушкой, а люди постарше угадывали в ее взгляде гармонию и покой. Она встретилась с Жаком у той же мельницы и обещала навсегда остаться с ним. Зайдя за вещами домой, она вернула маме пачку Мальборо, и подарила на память ракушку из Испании. Прошлое оставалось в этих стенах, за ними начиналось прекрасное настоящее и удивительное будущее.

Глава Пятая. Портовый город

Узкие мощеные улочки бежали вдоль вереницы домов к порту, где перерастали в площади, заполнялись суетой и вновь замирали около стен городского собора. Сегодня был Зоннтаг, Доминика, день Господень, как называли его священники. И поэтому даже грузчики в порту тише перебрасывали мешки и реже ругались. Торговая площадь пустовала, и, чтобы пополнить запасы перед морским странствием, придется задержаться до Монтаг, а то и дольше. Рассудив так, швестер Пела с Мартой решили остановиться в странноприимнице святой Магдалины, а рыцари Фердинанд и Густав пошли в храм ордена тамплиеров, от которого уходили корабли на Святую Землю. Братство ордена, полумонашеское, полувоенное, взяло на себя миссию защиты паломников по пути ко Гробу Господню, и сейчас, когда сам папа огласил новый Крестовый поход, орден собирал в своих стенах всех крестоносцев, предоставлял ночлег, собирал в отряды и направлял к Бари, итальянскому порту, откуда отряд за отрядом перевозились к Византийским провинциям. Настоятель ордена читал новобранцем Буллу папы о прощении им грехов ради Святости мест и желания послужить Богу. Фердинанд, слушая воодушевленные речи рыцарей и простолюдинов, рассматривая их плащи и нашитыми крестами, сам поддался восторженному состоянию и записался в ряды крестоносцев.

– Брат, ты со мной? – обратился он к Густаву.

– Нет, я сопровожу паломников к святому Якову, как обещал, а там, может быть, наши пути пересекутся.

Из Гамбурга до Бари крестоносцы добирались сухопутным (те, кто попроще) и морским (рыцари из знатных родов) путями. Густава приписали к кораблю Санта Мариа, и через два дня их корабль уходил в море. Он огибал всю спину и торс старушки Европы вплоть до кокетливо оттопыренного сапожка. По пути делал остановки в крупных портах, забирая все новых и новых знатных рыцарей с крестами на плащах.

Вечером того же дня в соборной церкви Гамбурга Густав с Фердинандом, как и договаривались, встретились с Мартой и сестрой Пелой. Увидев Фердинанда с вышитым крестом на груди, сестра Пела опустила глаза, полные слез. Она почти уже уверилась в достоинстве мужчин, почти полюбила одного из них, и вновь в ее сердце оборвалась затянувшаяся рана, вновь обреченная на одиночество, она ощущала себя маленькой девочкой, брошенной среди толпы базарной площади. Но на этот раз что-то новое струилось, как другой аккорд, из струн души. К басовым ля (lactea via – млечный путь) и до (Dominus – Господь) добавилось тихое, сопранное ми (Miraculum – чудо).

Фердинанд взял ее за руку и повел к Распятью.

– Пелагея, сестра и возлюбленная о Господе. Я вручаю тебя Его всеведенью и попечению. Жди меня у святого Якова, я к тебе обязательно вернусь. Но если Господь решит забрать меня к Себе, я буду ждать тебя у ворот рая, чтобы проводить в Его светлые обители и радоваться там вместе бесконечно.

Он протянул ей фамильный перстень с выгравированным орлом. Пелагея отвечала тем же торжественным тоном.

– Брат и возлюбленный о Господе Фердинанд. Я буду ждать тебя не год и не три года, а всю жизнь, поскольку твоя душа уверила мою в премудрости путей Господних и Его всевышнем провидении. И если в этой жизни нам не придется больше встретиться, я буду каждый день навещать тебя в своих думах и молитвах, пока смерть не соединит нас на все времена.

Она сняла с шеи медальон с изображением Мадонны, подаренный ей матерью, и вложила в ладонь рыцарю.

Они поклонились Распятью и вышли из собора, взявшись за руки.

Густав поймал их счастливые взгляды и на выходе подошел к ним вместе с Мартой.

– Вас, по-видимому, можно поздравить с брачными обетами? – Сказал он, скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Брат, ты читаешь мысли, – произнес с улыбкой Фердинанд.

– Я вижу лица людей счастливых и обретших гармонию, и это мне говорит больше, чем многие слова.

Они простились у собора и разошлись на ночлег. Все следующее утро Пелагея и Марта закупали орехи и яблоки, стирали белье и латали дыры. Прибыли с торговцами заплечный мешок Марты, отправленный из дому, а также чета Либенбаум. У Фрау Либенбаум зажили ноги, но она с трудом ходила на большие расстояния, так что до самого Гамбурга они добирались речным путем с торговцами. Расплатившись за перевозку и подсчитав в городе свои сбережения, гер Либенбаум объявил жене, что они не смогут закончить маршрут, если им придется и впредь нанимать лошадей. И тогда они решили остаться на полгода во Франкфурте, чтобы поработать в приюте для паломников, принимать и кормить уставших на пути, чинить одежду и лечить раны, и тем самым стяжать и себе благословение тех святых, к кому шли облагодетельствованные ими паломники.

Рыцарь Густав договорился добраться на корабле Санта Мариа вместе с сестрами до Нормандии, откуда идти звездным путем к святому Якову. И, таким образом, подарить Пелагее и Фердинанду еще неделю вместе. И, между тем, начал учить Марту вульгате, средневековой латыни, которая была на слуху у каждого прихожанина, но читать, а уж тем более писать на латыни могли только единицы из благородных жен, обученных мужьями и девиц, обученных отцами. Марта очень быстро схватывала правила, и через неделю уже могла читать без запинки все надписи.

Глава Шестая. Шторм в море

Санта Мариа так и не смогла причалить в Нормандии, постоянный туман и сильные волны делали невозможным даже приближение корабля к берегу. Тогда капитан корабля дал распоряжение переплыть Ла-Манш и переждать бурю в порту Альбиона, Дувре. И вот, корабль пересек Английский канал и валы бушующей воды сменила белая скалистая береговая линия, которую вероятно и увидели римские мореплаватели, дав Англии белоснежное наименование – Альбион. Шторм в гавани не полностью утих, но хотя бы появилась возможность пришвартовать судно и спустить на землю измученных волнением крестоносцев и паломников.

Так, Швестер Пела и Марта в сопровождении рыцарей сошли с корабля в гавань, сняли комнаты в странноприимнице Дувра и пошли в портовую таверну, чтобы утолить проснувшийся на твердой земле голод и услышать новости. В это утро рассказывал священнослужитель, искавший в Дувре судно до Нормандии, откуда ему предстояло добираться до папского престола и донести в Ватикан весть о прославлении святого Фомы Кентерберийского.

– Почивший смертью мученика, он по смерти творит чудеса исцелений, со всех концов графства Кент стекаются паломники, и молва бежит впереди гонцов. Обрела эта земля заступника перед престолом Всевышнего в лице нормандского вельможи и великого аскета, святого Фомы.

По таверне разнеслась звонкая тишина, благоговейный трепет от рассказа. Крестили лбы моряки и торговцы, монахини и портовые девицы.

– А не опасна ли дорога к Кентербери, святой отец? – Спросила с поклоном швестер Пела.

– Нет, этот путь утоптан стопами паломников, по сторонам дороги стоят странноприимницы и пекарни, повсюду вдоль дороги к святому Фоме строятся храмы и часовни. И люд со всего Альбиона идет посмотреть на чудо.

– И сколько займет путь из Дувра до Кентербери? – Спросил Густав.

– Хорошим шагом до вечера придете, – сказал священник.

– Значит, решено, завтра с первыми петухами мы отправимся поклониться святому Фоме.

Все четверо вернулись на корабль. Фердинанд, как обязанный соблюдать дисциплину Ордена, не смог отпроситься. И хоть море волновалось так, что об отплытии и речи быть не могло, магистр категорически запретил уходить далеко от корабля даже ради такого Богоугодного дела, как поклонение святому Фоме.

Вечером швестер Пела и Фердинанд простились, вроде как на несколько дней.

– Возьми несколько голубей из таверны, тогда ты сможешь прислать мне весточку, – давал последние советы Фердинанд. – Если у меня появятся новости, я пришлю гонца.

Пелагея опустила глаза:

– Я упрошу святого Фому благословить тебя на всем крестоносном пути твоем, уберечь от стрелы во дни летящей и лиха, в ночи приходящего. Если мы не встретимся на Альбионе, я буду ждать тебя в городе святого Якова.

Они поклонились друг другу, и Фердинанд поцеловал медальон, подаренный Пелагеей.

Глава Седьмая. Кентерберийское аббатство

Перед самым рассветом, когда еще город спал и только первые петухи робко прочищали горло, чтобы восславить красоту утренних часов, пробуждение дня и восход солнца, в эти последние минуты ночной тишины Марта, Пелагея и Густав вышли из странноприимницы и по главной дороге отправились вверх, вглубь острова, к духовному центру Англии, городу Кентербери. Ноги сами несли их, привыкших к дороге и скучавших без попутного ветра, шороха трав и гомона птиц в безликих каютах Санта Марии. Через четверть часа они нагнали двух монахов из Кентерберийского аббатства и весь путь прошли в сопровождении ученых аскетов Альбиона. От них Марта узнала, что первые проповедники христианства приплыли в Англию на лодках, и, встретив сопротивление проповеди со стороны друидов, решили поселиться отшельниками, выучить местный язык и сделать понятными священные тексты. С тех самых пор до времени, когда южную Англию населили норманны и христианство было принято повсеместно, монахи занимались переводом и переписью книг, читали и перечитывали труды древних, составляли анналы и несли Слово Божие всякому вопросившему.  На этот раз брат Патрик с увлечением рассказывал паломникам о своей жизни в аббатстве Кентербери. Он свободно говорил на вульгате, которую так же понимали швестер Пела, выучившая латынь на церковных службах в Германских землях, рыцарь Густав, который учил медицину в Парижском университете, где все обучение велось на латыни. Оказалось, что брат Патрик тоже учился в латинском квартале Парижа прежде, чем церковные школы объединились, сформировав один из первых Университетов в Европе. И он засыпал Густава вопросами о преподавателях, дисциплине, предметах. Он завидовал рыцарю, что тот получил более разностороннее и глубокое образование, а Густав восхищался энциклопедическим умом собеседника, стоявшего у истоков его Альма-Матер. Так незаметно прошли они весь путь, оторвавшись от глубокомысленной беседы, когда впереди выросли крепостные стены Кентерберийского собора. Несколько десятилетий назад собор сгорел, и теперь перед паломниками красовался новый, недавно отстроенный собор с величественной Троицкой капеллой, у которой стояла очередь богомольцев.