- -
- 100%
- +
– И мне! – согласилась она. – Странно, ты намного старше меня, а у меня такое ощущение, что мы великолепно понимаем друг друга.
И в самом деле,по расчетам Самолетова она была моложе его лет на десять, но при этом он совершенно не ощущал разницу в возрасте, что говорило о ее незаурядном уме.
– Похоже, у нас с тобою много общего, – заметил он. – Вот, например, какой у тебя был любимый предмет в школе?
– Больше всего я любила географию.
– Ха, какое совпадение! А я – географичку…
Она почему-то никак не отреагировала на заготовленную им шутку, и вдруг сделала неожиданное признание:
– Как здорово! Мне тоже в школе нравилась одна учительница. Она была высокая и стройная. Каждый раз, когда она шла мимо меня по коридору, со мною творилось что-то странное.
– Так ты лесбиянка? Ой… прости, ерунду несу, – Никита смутился, ему хотелось казаться веселым и непринужденным, при этом он чувствовал, как плохо это получается.
– Нет, – ответила она, казалось, не замечая пошлости в его словах, – но я люблю красивых высоких женщин.
– Ты сама очень даже ничего!
– Ты смеешься. Я не такая уж и красавица, и совсем невысокая.
– Не согласен! У тебя очень привлекательное лицо, а высота в девушке не главное… главное ж, известно что.
– Что?
– Чтобы человек был хороший. А невысокая – это даже здорово! Ее легче держать на весу… Вот, черт… Кажется, меня опять занесло совершенно не туда. Я, наверное, кажусь тебе полным идиотом?
– Ну, почему же, совсем не полным… идиотом…
В этот момент она красноречиво подняла на него свои большие зеленые глаза. Дальше говорить что-либо было бы просто глупо. Никита, загипнотизированный этим взглядом, используя толчки и вздрагивания мчащегося в ночи поезда, медленно стал склонять свою голову к поднятому навстречу лицу.
Напрасно говорят, что вкус курящей женщины неприятен. Самая первая школьная любовь Никиты, которая была старше его на два класса, курила. И когда она в первый и, кажется, в последний раз сама интимно поцеловала его, он навсегда запомнил бесконечную сладость губ с горьковатым привкусом никотина…
***
Зайдя в купе и едва успев прикрыть за собою дверь, они встали напротив друг друга, как бы приготовившись к смертельной схватке на выживание, в их взглядах светилась одна и та же мысль. Потом они стали беспорядочно раздеваться, помогая партнеру, словно боясь не успеть до прибытия поезда в Санкт-Петербург.
Естественно, он раздел ее первый и, рассмотрев в свете слабых желтых ламп для чтения, сразу понял, что девушки с таким совершенным телом у него еще не было.
Тонкость кости сочеталась в ней с абсолютно идеальными линиями женских форм. Изящные ножки, абсолютно белые, без единого намека на вены и другие изъяны; тончайшая талия, переходящая смелым изгибом в выпуклую попку, при взгляде на которую уже нельзя было думать ни о чем другом, кроме как о желании во что бы то ни стало в нее войти. И неподражаемая грудь – именно такая, чтобы не висеть под собственной тяжестью, а с другой стороны, не вызывать сомнений в своей необходимости вообще.
Как оказалось, непреодолимая внешняя сексуальность ее тела не была обманом или пустышкой. Страсть, с которой она отзывалась на каждое его прикосновение, говорила о ее пламенной чувственности. Она спешила насладиться его телом и в тоже время отдать ему себя без остатка, как страстная поклонница плотского наслаждения.
Когда Никита попытался расстегнуть широкий кожаный ремень на своих брюках, Лана отбросила его руку, толкнула на одну из пастелей и, как будто в предвкушении чего-то, сказала, улыбнувшись:
– Подожди, я сама!
Умело расстегнув ремень и молнию на его брюках, она получила в свое распоряжение то, что неожиданно привело ее в дикий восторг, и на что она накинулась с обожанием и страстью нимфоманки.
Очень скоро наступил момент, когда он не смог больше сдерживать себя. Он отбросил ее на противоположную пастель и, окончательно освободившись от брюк, быстро достал из кармана упаковку презервативов.
Она, смеясь, вырвала у него упаковку, достала один, потом что-то про себя решила и откинула все это в угол.
– Не надо, – сказала она, чем привела Никиту в легкое недоумение. Впрочем, сейчас все его мысли были поглощены другим.
Он тут же попытался навалиться на нее всем телом, что было не так-то просто сделать на узких спальных местах, но она опять взяла инициативу на себя.
– Лучше так, – хриплым голосом произнесла она и, упершись руками в стену, встала к нему спиной.
Проникновение в девушку в первый раз – это путешествие в неизведанное. Тела только начинают знакомиться друг с другом. Еще не знаешь ни ее темперамента, ни ее сексуальных возможностей, ни даст ли она тебе вообще. Хотя нет: последнее уже знаешь.
Он никак не ожидал от этого юного создания такой чувственности и телесной податливости. С одной стороны, она была неопытна, как девочка, но при этом вела себя так уверенно и даже развратно, как будто хотела поразить его своей искушенностью.
Ему стоило огромного труда сдержать себя, чтобы тут же не разразиться в эти прекрасные девственно-гладкие и очень выразительные ягодицы. В какой-то момент он остановил движения, чтобы слегка охладить пыл, но она требовала его в себя снова и снова. Он поднимал глаза кверху, вспоминая все точные науки, которые он когда-либо изучал, чтобы хоть на мгновение отвлечься, но ее сдавленный накатывающий волнами крик возбуждал его все больше и больше.
Он насчитал в ней три сильнейших спазматических удара, перед каждым из которых она сдавленно шептала: «Сейчас, сейчас, ну еще немножко… Я кончаю-ю…» – пока, наконец, не решил покончить с бьющимся в нем самом неудержимым восторгом.
Теперь надо было поймать момент, чтобы на мгновение опередить фонтан живительной влаги. Он никогда не жаловался на реакцию, которая при сексе без предохранения должна быть безукоризненной, что женщины особенно ценят. Но когда по окаменению мышц в его теле и его сдавленному неконтролируемому стону Лана поняла, что сейчас все будет кончено, она вдруг в порыве страсти горячо зашептала: «В меня! Кончи в меня!»
Ее, возможно, безотчетное желание на мгновение смутило его: либо она предохраняется сама, либо хочет от него залететь, либо страсть ее настолько сильна, что ей уже все равно, что будет с нею – лишь бы это произошло.
Но спрашивать об этом сейчас было совершенно невозможно, и он принял единственно правильное решение.
Почувствовав стремительно поднимающуюся волну, он отпустил ее бедра, жестко взял ее за волосы и наклонил ее лицо вниз, к себе. Это неожиданно привело Лану в бурный восторг, который закончился четвертым взрывом в ее теле, когда белая терпкая роса ударила ей в лицо, в закрытые глаза, в полуоткрытый рот и дальше на шею и грудь…
***
Они лежали в темноте на узкой полке купе. Она забралась на него сверху почти целиком, но ему не было тяжело. Поезд стоял на какой-то промежуточной станции, и в освещенном синими фонарями перрона полутемном купе было непривычно тихо. За окном ходили, переговариваясь, какие-то люди, вдалеке слышались гудки маневровых поездов и усиленный громкоговорителем голос диспетчера.
Они разговаривали вполголоса, просто и спокойно, как старые любовники.
– Когда я прочла твою книгу, – рассказывала Лана, – я подумала, как здорово было бы трахнуть автора.
– Ты шутишь… – улыбнулся во мраке Никита.
– Тебя это удивляет?
– Да нет, просто как-то странно. Впрочем, это даже здорово: хоть какая-то польза от этих книжек.
Лана тихо засмеялась, прижалась к нему и нежно поцеловала его в подбородок.
– Интересно, – задал Никита вопрос в темноте, – чем сейчас за стеной занимаются Юлик с Любой?
– Наверное, он лишает ее девственности, – с несвойственной для женщин прямотой предположила Лана.
– А ты большая шутница! – рассмеялся он.
– Мне ли не знать! Это моя лучшая подруга.
Да, с этими девочками не соскучишься, подумал Никита. Впрочем, на профессионалок они и в самом деле мало похожи. Скорее всего, девочкам из провинции захотелось впечатлений. А где их еще столько наберешься, как не из общения с разными мужчинами.
– Да, бедный Юлик. Не позавидуешь ему сейчас, – посочувствовал американцу Никита.
– А ты лишал кого-нибудь девственности? – неожиданно спросила Лана.
– Гм… Тебе это так интересно?
– Конечно! Я даже не представляю, что должен испытывать мужчина при этом. Наверное, большую любовь?
– Вообще-то кроме большого неудобства и чувства испорченной ночи он ничего не испытывает.
– Расскажи, как это было, – с горячим интересом попросила она. – Наверное, ее долго пришлось уговаривать?
– Не очень, – Никита слегка замялся, чтобы точнее сформулировать мысль. – Выяснилось, что девушки ничего так не боятся в жизни, как лишиться девственности, и ни о чем другом так не мечтают. И если ей попадается хороший парень, она ни секунды не задумается.
– Хороший – это какой?
– Тот, который сделает это мягко и ласково, чтобы не привить девушке отвращение к самому процессу.
– А Юлик, по-твоему, хороший парень?
– По крайней мере, он ничего не испортит. Впрочем, завтра увидим, как будет чувствовать себя Люба. Кстати, а как лишилась девственности ты сама?
– Ничего интересного. Я потеряла девственность, вставляя первый раз тампон. Мне было больно, но я его все-таки вставила…
Никита засмеялся, в темноте прижимая к груди забавно мыслящую девушку. Он обожал эти как будто беспредметные разговоры, когда тело расслаблено после хорошего секса, а мысли легки и непринужденно остроумны.
– А что испытывает мужчина, – спросила она, – когда лишается девственности?
– Так не говорят. Вернее, говорят, но это звучит как бред. Получается, что мы чего-то лишаемся. Может быть, применительно к голубым так можно сказать. Но по отношению к нормальным мужчинам это звучит как издевательство.
– А как говорят?
– Э-э-э… лишаются невинности. Хотя тоже спорный вопрос, есть ли в этом какая-то вина.
– Все равно, расскажи мне про свою первую женщину.
– Да чего рассказывать. – Никита не мог без циничной улыбки вспомнить эту историю. – Все было неромантично и глупо. Нас было четверо недорослей на одну проститутку. У троих, в том числе и у меня, ничего не получилось.
– Ты, наверное, сильно страдал? – сочувственно спросила Лана.
– Если бы! Как дурак, целую неделю ходил в школу гордый, циничным взглядом завзятого Дон-Жуана разглядывая наших девочек. Я тогда думал, что вот это и есть секс, хотя у нее там было сухо, как наждачная бумага.
– А сейчас ты стал опытным? Впрочем, чего я спрашиваю. Видно, что да.
– Что, так прямо и видно?
– Еще по твоему взгляду, когда ты посмотрел на меня на перроне.
– Взгляд как взгляд.
– Тебе никто не говорил, что у тебя очень сексуальный взгляд? Я даже почувствовала, как у меня намокают трусики, когда ты меня своим взглядом раздел, а потом снова одел.
Ее слова польстили Никите, хотя он никогда не замечал за собой чего-то особенно сексуального. Конечно, он не урод: ноги не кривые, тело плотное, средней волосатости. Женщины часто говорили, что им нравится с ним спать: они утверждали, что он пушистый и уютный.
– И в сексе с тобой есть что-то непреодолимо привлекательное, – продолжала делиться впечатлениями Лана. – Вот интересно, сколько раз, самое большее, ты кончал за ночь?
– Ну, не знаю, – задумался Никита, – мой личный рекорд в сексе – одиннадцать раз за ночь.
– А разве такое возможно?
– Мне что, свидетельниц приглашать? – засмеялся Никита.
– Не надо. Боюсь, их будет слишком много.
– Не так много, как тебе кажется.
– Надеюсь… Кстати, а сколько любовниц у тебя сейчас? Кроме меня, естественно.
– Ты не поверишь, но нет ни одной, – засмеялся Никита.
– Не поверю, – подтвердила она. – Хорошо, поставим вопрос по-другому: сколько любовниц одновременно у тебя когда-нибудь было?
– Это надо подумать… Вообще, я считаю, три женщины – это предел, как постоянные любовницы.
– Почему три? – удивилась Лана.
– Потому что на большее не хватит ни физических, ни душевных сил. Со всеми же еще поговорить надо.
– Вот как со мною? – подозрительно спросила Лана.
– Нет. Как с тобою бывает очень редко. Ты какая-то простая и понятная, и от этого очень привлекательна.
– Спасибо, так меня еще никто не оскорблял! – воскликнула она и в шутку ткнула Никиту острым кулачком под ребро.
Он прижал к себе ее невесомое тело и почувствовал, как первый червячок желания после недавнего безумия снова шевельнулся у него внизу. Но она отвлекла его от этой игривой мысли новым вопросом:
– А какие женщины тебе нравятся? Например, брюнетки или блондинки?
– Если есть выбор, то брюнетки, а если нет – то пофигу.
– Но я же блондинка!
– А я тебя не выбирал. Нас Юлик познакомил, за что я ему буду благодарен по гроб жизни.
– Увидим… А правду говорят, что мужчинам нравится какой-то один тип женщин?
– Конечно. В каждый момент времени любому мужчине нравится конкретный тип женщины. Вот, допустим, сейчас мне безумно нравишься ты…
Никита погладил Лану по гладкой спине и сделал движение рукой дальше вниз.
– Подожди, подожди, – остановила его руку Лана, – давай еще поговорим. Мне так нравится с тобой разговаривать!
– Может, потом пообщаемся? У нас еще будет куча времени для этого.
Никита нежно взял ее за попу и сделал своими бедрами движение навстречу. Лана глубоко выдохнула, и разжала ноги.
– Давай еще последний вопрос, – произнесла она, прерывисто дыша.
– Ну, хорошо, – сдался Никита в предвкушении того, что последует за ним.
– А по национальности кто тебе больше нравится?
Какой только компот из мыслей творится у этих женщин в голове! При чем здесь национальность? И он отшутился:
– Для меня женщина вообще национальности не имеет – только пол.
– Ну а все же, кого бы ты выбрал в жены?
– Ну не знаю… Либо еврейку, либо хохлушку, либо татарочку.
– Почему?
– Потому что из них получаются прекрасные жены.
– Жаль, что я не попадаю ни под одну из этих категорий…
Они не замечали, что поезд давно уже стучал колесами, раскачиваясь от скорости. Остаток ночи они провели в поисках точек соприкосновения не только в горизонтальном, но и в вертикальном положении, переливая друг в друга мысли и тела. Лишь под утро он забылся коротким и тревожным сном, она так и не уснула.
Питер
Ну что такого необычного в женщинах, что нас так к ним тянет? Ведь уже изучен каждый уголок на их теле и понято устройство головы. Видимо, мужчин всегда будет привлекать это необычное чувство, когда преодолеваешь барьер между двумя незнакомыми людьми, и женщина из чужого человека превращается в близкое и поддающееся тебе существо.
В Петербурге четверо молодых людей поселились в большой двухкомнатной квартире на Московском проспекте в доме с колоннами. Квартира принадлежала родителям Юлика, до того, как они покинули страну, и теперь перешла по наследству к внезапно полюбившему родину сыну. Знали бы они, что их сын изучает географию родины из общения с проститутками на Тверской: Иваново, Владимир, Смоленск и теперь Питер.
Квартира, давно покинутая обитателями, каким-то чудом сохранила жилое тепло, не смотря на некоторое ощущение затхлости: рассохшийся скрипучий паркет, покрытые пятнами обои, кровати с матрасами без белья, пустые гардеробы с упавшими плечиками.
В одной из комнат даже стояло старенькое черное пианино. Увидев его, Лана, не раздеваясь, открыла крышку и вдруг заиграла довольно чисто мелодию песни: «Позови меня в собой, я пройду сквозь дни и ночи…»
– Здорово! – немного ошарашенно воскликнул Самолетов. – Долго учила?
– Я играла на слух, – немного обиженно ответила Лана. – Эту мелодию я услышала первый раз по радио в поезде.
– Да, ладно, – не поверил Никита. – А Мурку можешь?
– Какую Мурку?
– Ну это: «Гоп-стоп! Мы подошли из-за угла…»
– А-а, пожалуйста, – и без остановки и запинки Лана лихо заиграла блатную песню.
В течении последующей четверти часа Никита называл любую песню, которая приходила ему в голову, и Лана безошибочно ее играла.
Юлик и Люба, забравшись с ногами на старенький диван, давно уже откупорили и, посмеиваясь, пили шампанское, несколько бутылок которого они купили по дороге, а Никита, все никак не мог прийти в себя из-за этой странной девушки, которую он поначалу принял за обыкновенную жрицу любви.
Скоро американец и его новая пассия скрылись во второй комнате-спальне, а Никита оседлав венский стул подле музыкального инструмента, издававшего дребезжащие звуки, зачарованно следил за пианисткой.
– Послушай, – наконец спросил он, – в поезде я не поверил ни слову про ваш университет. Мне все же интересно, чем ты занимаешься?
Лана прекратила играть, прислушалась к равномерному, словно метроном, скрипу кровати из соседней комнаты, и сказала:
– Женщине неприлично задавать два вопроса: сколько ей лет и чем зарабатывает на жизнь!
– Ну, а все же? – не отставал Самолетов.
– Вообще-то я работаю ночью проституткой… – она томно заиграла белоэмигрантский романс «Ведь я институтка, я фея из бара....».
Никита сразу понял, что она врет, но все же решил ей подыграть.
– То-то я смотрю, лицо у тебя знакомое.
– Шутка! – Лана захлопнула крышку пианино, – Мне Юлик все рассказал про ваши похождения.
Было ясно, что она имеет в виду их вояж по ночной Москве.
– Всем хорош этот парень, – с досадой буркнул Никита, – если бы не его язык. Все расскажет. Прямо находка для шпиона.
– Да, – усмехнулась она, – он хоть рассказывает только своим друзьям, а ты через свои рассказы – всему миру.
– Дались тебе мои рассказы, – раздраженно воскликнул Никита, чувствуя, как ему неприятно упоминание о его неудачной попытке стать писателем, – Только не говори, что они тебе понравились.
– Очень! В них столько юмора и эротики.
– Ты серьезно…
– Как никогда, – похоже, она была искренна, – Скажи, а много там автобиографичного?
– Почти ничего, – слегка кокетничая, ответил Никита, он всегда говорил это, когда ему задавали подобные вопросы, – это чистое творчество!
– Творчество? Хм. – усмехнулась она, и неожиданно выдала свое критическое заключение, – Разврат это, а не творчество!
– Нет, это творчество, – не сдавался Никита.
– Нет, это разврат! Низкий и грязный.
– А я говорю, это высокое творчество!
– Низкий и грязный!
– А я говорю, высокое и чистое!..
У них чуть не дошло до шутливой драки. Когда они успокоились, она вдруг серьезно сказала:
– Странно, а в тебе такое сочетание совершенно несовместимых вещей. Вчера в поезде, пока ты спал, я сидела и читала твою книгу. Смотрела на тебя и думала – неужели вон тот храпящий голый человек написал все это? Это никак не могло совместиться у меня в голове. Скажи, почему ты начал писать?
– Не знаю, – поморщился Никита, этот разговор все же определенно был ему неприятен, – наверное, человек начинает сочинять, когда его не удовлетворяет окружающая действительность.
– Ты не удовлетворен?
– Нет, если подо мною не лежит женщина.
– Почему ты все время отгораживаешься от людей своей иронией, – тут же спросила она, нахмурившись. – Я никак не могу достучаться до твоего чувства.
– Не знаю, – пожал плечами Самолетов, – наверное, из-за привычки отгораживаться от всех. Я так по-дурацки устроен, что всегда чувствую угрозу со стороны людей, и поэтому должен защищаться.
– Значит, я для тебя одна из всех? От меня ты тоже чувствуешь угрозу?
– Если откровенно, то да.
– Какую же угрозу? Я никогда не причиню тебе вреда, солнышко…
Она употребила эпитет «солнышко», как будто у нее не было человека роднее Никиты. Это было как-то неожиданно, ведь он даже ничего о ней не знал. А хотелось узнать очень много.
– Расскажи мне о себе, – попросил он, – Например, кто твои родители?
– Моя мама русская, а папа… – она задумалась подбирая выражение, – а папа шахматист.
– Да-а, перед глазами сразу встает полная картина твоей семьи, – усмехнулся Никита.
– И что же ты видишь?
– Ну, я представляю себе твою маму, которая воспитывает в одиночестве дочь. Твоего папу, человека неплохого, но который витает в облаках. Он с головой ушел в свое увлечение так, что даже забывает о семье. Не исключено, что при этом он любит выпить.
– Откуда ты все знаешь? Ты так образно все описал, как настоящий писатель!
– Скажу тебе по секрету, я не писатель.
– Скажу тебе по секрету, я это знаю. Ты просто очень хороший человек.
– Ты тоже… очень хорошая.
– Какой комплимент!
– Нет, правда, в тебе видна какая-то мудрость не по годам. Это, видимо, что-то у тебя на уровне инстинктов. И это не зависит от возраста. Это может быть у женщины и в пять, и в пятьдесят лет. Или может не быть никогда.
– Ты мне тоже понравился.
– Чем именно?
– Мне нравится… как ты кончаешь.
– А мне, как это делаешь ты…
Надо ли было еще что-то говорить? Венский стул громыхая покатился к стене. Он взял ее за волосы сзади и, запрокинув голову назад, впился в шею долгим оставляющим след поцелуем, она вслепую принялась лихорадочно расстегивать ремень его брюк; еще быстрее она освободила от одежд, включая трусики, свои бедра. Не дав ей снять свитер, он усадил ее на крышку пианино и, широко разведя ее ноги за колени, вошел в лоно, обрамленное светлыми вьющимися волосиками.
Пианино заскрипело, задавая такт, «престо-престо». За секунду до наступления обоюдного оргазма он вдруг остановился:
– Постой, давай попробуем так, – он приподнял ее за попу, и, придерживая одной рукой, поднял крышку пианино.
Теперь каждое их движение рождало беспорядочную мощную какофонию звуков, гремящих из готового развалиться под ними инструмента. Такое сопровождение, похоже, окончательно свело ее с ума. Она завыла и, запустив руки под его майку, впилась длинными ногтями в спину. Но он не чувствовал боли, и не думал о кровавых следах, которые уликами останутся надолго. Он внезапно обнаружил, что створка старинного платяного шкафа с большим зеркалом волшебным образом приоткрылась настолько, что он мог видеть в полный рост их слившиеся в зверином совокуплении тела. Он со странным отчуждением взирал на происходящее, пока его глаза не перестали что-либо видеть. Его сознание полностью отдалось ощущению, как их соединенная плоть пульсирует в безумстве любви, не заботясь, что в это мгновение они, возможно, порождают новое существо.
Когда биение их тел стихло, и она обессилено уронила ему голову на плечо, он услышал приглушенный шепот:
– Господи, господи, ну почему мне все время попадаются женатые мужчины? Ну почему?
Он не успел ей что-либо сказать в ответ, как дверь в соседнюю комнату осторожно приоткрылась и оттуда показалась голова Юлика.
– Эй, с вами все в порядке? – немного испуганно спросил он.
– Да-да, мы того, мы о’кей… – уверил его Самолетов, быстро поправляя одежду и прикрывая собою полураздетую Лану.
– А что это было?
– Что ты имеешь в виду? – переспросил его Никита.
– Ну вот это? – кивнул на пианино Юлик.
– Вот это? – Самолетов на секунду задумался. – Секунду, сейчас спрошу… Лана, а что это было?
Та отняла голову от его плеча и, ошарашенно оглядываясь вокруг слипшимися от слез и утомления глазами, ответила:
– Я не помню… кажется, что-то из Шнитке.
– Да, точно, – подхватил ее предположение Никита, – это Шнитке, тринадцатая симфония ля-ля-бемоль…
– Я так и понял, – показал в улыбке все свои отбеленные американским дантистами зубы Юлик. – Вы закончили музицировать?
– Ага, – в свой черед развеселился Никита.
– Мы тоже. Есть предложение: не хотите ли прошвырнутся по городу?
– Лана, ты как? – спросил уже вполне пришедшую в себя девушку Никита.
– Я просто схожу с ума… – ответила та, с обожанием глядя на своего партнера, – от того, как хочу выпить шампанского и пройтись по Питеру.
***
Прогулка по Невскому проспекту четверых ничем не озабоченных, кроме друг друга, молодых людей несет много радостей. Все вокруг: от пейзажа до местных жителей – кажется занятным, любой непривычный пустяк восхищает, любое событие веселит до неприличия.
А северная столица в этом смысле – незаменимое место, слишком уж отличается она от всех русских городов, восхищая своим пусть и сильно облупившимся, но все же европейским видом. Радуя глаз парадностью и «партикулярностью» улиц, даже пусть и слегка грязноватых. Что уж говорить о подворотнях и переулках, больше напоминающих фантасмагорию из запутанного сна, попав в который никак не можешь найти выход из пугающего лабиринта зданий.
Они начали прогулку от Московского вокзала, куда доехали на метро. Дойдя до Казанского собора, не преминули заглянуть внутрь, впрочем, большей частью, чтобы погреться – уж очень колюч ветер с Финского залива в это время года. Никита обратил внимание спутников на ямки в каменном полу собора, и со знанием дела объяснил это явление устройством пола. «Дело в том, – авторитетно заявил он, – что пол сложен из двух видов камня: черного и белого. Видимо, твердость у них разная, отчего белый камень стирается сильнее под воздействием ног многочисленных посетителей».