Глаз тигра. Не буди дьявола

– Вы что-то ищете или просто осматриваетесь? – как бы походя спросил я, и пловец, возбужденно сверкая серыми глазами, собрался было выложить все как на духу, но Мейтерсон его опередил.

– Просто осматриваемся, – брякнул он с таким опасным лицом, что Джимми тут же захлопнул варежку.

– Я знаю эти воды, – объяснил я. – Каждый остров знаю, каждый риф. Могу сэкономить вам массу времени. И немножко денег.

– Очень любезно с вашей стороны, – поблагодарил меня Мейтерсон с доброй долей иронии, – но у нас нет нужды экономить.

– Как скажете, – пожал я плечами, – деньги ваши.

Мейтерсон бросил взгляд на Джимми, дернул подбородком – мол, за мной, – и оба спустились в кокпит, где встали у кормового релинга, и Мейтерсон пару минут что-то говорил – тихо, но очень убедительно. Джимми помрачнел, смутился, надулся по-мальчишески, и я понял, что ему крепко сели на уши насчет конфиденциальности.

Вернувшись на штурманский мостик, он кипел от негодования – я впервые заметил, что у него волевой подбородок, и пришел к выводу, что приятная внешность – не единственное его достоинство.

Из каюты – очевидно, по приказу Мейтерсона – вышел Гаттри. Развернул лицом к мостику здоровенное кресло для вываживания и развалился на мягком сиденье, расслабленный, но по-прежнему опасный, словно отдыхающий леопард, после чего уставился на нас, закинув одну ногу на подлокотник, а вторую прикрыв парусиновой курткой с чем-то тяжелым в кармане.

Дружная команда, усмехнулся я и продолжил с филигранной точностью вести «Танцующую» между островов, окаймленных ослепительно-белым, словно свежевыпавший снег, коралловым песком и увенчанных шапками густой темно-зеленой растительности. Я любовался грациозными пальмами – откликаясь на слабые дуновения былых пассатов, те кивали мне в ответ, – но не забывал поглядывать в прозрачные воды, где зловредными чудищами бугрились опасные рифы.

Мы шли то в одну сторону, то в другую, и я пытался уловить хотя бы намек насчет цели нашей экспедиции. Но Джимми, все еще хмурый после выволочки Мейтерсона, держал рот на замке, разве что время от времени просил сменить курс – после того, как я указывал наше местоположение на крупномасштабной адмиралтейской карте, которую парень извлек из зеленого вещмешка.

На карте не имелось посторонних отметок, но я, исподтишка изучив ее, догадался, что нас интересует область длиной от пятнадцати до тридцати миль к северу от многочисленных устий Рувумы и шириной миль шестнадцать, если считать от берега. Тут примерно триста островов всевозможных размеров, от нескольких акров до многих квадратных миль, – короче говоря, огромный стог сена, где нам предстояло найти какую-то иголку.

Но я довольствовался уже тем, что возвышался на мостике, потихоньку бороздил морские просторы, наслаждаясь чуткостью, с которой «Танцующая» отзывалась на мои касания, а между делом наблюдал за повадками птиц и морских тварей.

Майк Гаттри тем временем сидел в рыбацком кресле, и черепушка его под жидкими волосенками начинала приобретать неоново-алый оттенок.

«Жарься, сволочь», – радостно подумал я, а об особенностях тропического солнца напомнил только в сумерках, когда мы возвращались домой.

Назавтра Гаттри страдал. Вместо лица у него была кроваво-красная опухоль, перемазанная какой-то белой дрянью, но все равно сверкавшая, словно фонарь левого борта на океанском лайнере, а на голову он нахлобучил широкополую матерчатую шляпу.

К полудню второго дня мне стало скучно. Джимми после вчерашней взбучки отчасти восстановил доброе расположение духа, но все равно оставался никуда не годным собеседником и так секретничал, что, когда я интересовался, будет ли он пить кофе, он с полминуты думал и только потом отвечал, что будет.

Что ж, тем лучше; мне было чем заняться, поскольку сегодня я намеревался отужинать рыбой. Поэтому, заметив впереди эскадру некрупной королевской макрели, атакующую внушительный косяк сардин, я передал штурвал Джимми, велел ему держать прежний курс, а сам метнулся вниз, в кокпит, где Гаттри, настороженно водя распухшим малиновым рылом, стал следить за каждым моим движением.

Заглянув в каюту, я увидел, что Мейтерсон, который за эти два дня ни разу не вышел на палубу, уже открыл бар и намешивает джин с тоником, – но за семьсот пятьдесят баксов в день он имел на то полное право, и я решил, что не стану на него сердиться.

Я открыл ящичек со снастями, выбрал две перьевые приманки и приступил к делу. Когда мы пересеклись с курсом сардин, я уже выудил одну макрель, полюбовался, как золотистая рыбина бьется и сверкает на солнце, после чего смотал леску, убрал снасти на место и, поправив на оселке кончик большого разделочного ножа, рассек брюхо макрели от анального отверстия до жабр, потом выковырял из него пригоршню окровавленных внутренностей и зашвырнул их в кильватер.

В тот же миг две чайки, что увивались за нами, жадно накинулись на лакомые отбросы. Их пронзительный гвалт привлек других чаек, и через несколько минут за кормой творилось форменное безобразие, но весь этот шум и гам не помешал мне расслышать металлический щелчок за спиной и безошибочно распознать в нем звук, с которым взводят курок самозарядного пистолета. Дальше я действовал исключительно по велению инстинкта: не задумываясь, перехватил разделочный нож за лезвие, одним движением развернулся и спрыгнул на палубу, приземлившись на пятки и левую руку, одновременно с этим занес для броска правую, с ножом, и начал распрямлять ее в момент визуального контакта с целью.

В правой руке Майк Гаттри держал здоровенный автоматический пистолет: старомодный военно-морской «сорок пятый», способный проделать в груди дырку диаметром с тоннель лондонского метрополитена. Страшная штука.

Тяжелым длинным лезвием разделочного ножа я едва не пригвоздил Гаттри к спинке кресла. Спасло его, во-первых, то, что «сорок пятый» был направлен не на меня, а во-вторых, комичное изумление на его пунцовой физиономии.

Чудовищным усилием воли я разомкнул цепь инстинктивных действий и сумел удержать нож в руке. Мы уставились друг на друга, и Гаттри понял, что чудом остался жив. Вымученно улыбнулся, но обгорелые губы его дрожали, и улыбка вышла неубедительная. Я выпрямился, вонзил нож в разделочную доску и тихонько посоветовал:

– Не играй с этой штуковиной у меня за спиной. Сделай такое одолжение.

Мускул звучно рассмеялся и снова стал невозмутим: развернулся в кресле и, прицелившись куда-то за корму, дважды спустил курок. Грохот выстрелов перекрыл урчание моторов «Танцующей», а над палубой повисла кордитовая вонь, но ее тут же сдуло ветром.

Разорванные в клочья тяжелыми пулями, две драчливые чайки превратились в нелепые комки окровавленных перьев, а остальные с паническими криками разлетелись кто куда. Судя по тому, что стало с птицами, мускул зарядил свой «сорок пятый» патронами с экспансивными пулями, а это серьезный аргумент – покруче обреза.

Гаттри снова уселся ко мне лицом, поднес пистолет к губам и сдул воображаемый дымок, изображая Джона Уэйна[2]. Что тут скажешь – ловко он управляется с таким внушительным калибром.

– Любо-дорого, – похвалил я и повернулся к лестнице, ведущей на мостик, но в дверях каюты возник Мейтерсон со стаканом в руке и тихо промурчал, когда я шел мимо:

– Теперь я понял, кто вы такой. А мы-то переживали. Все думали, вы это или не вы.

Я уставился на него, а он крикнул мне за спину, обращаясь к Гаттри:

– Теперь понял, кто он такой?

Гаттри помотал головой. Отвечать не рискнул – наверное, боялся, что дрогнет голос.

– Вспоминай давай! Снимок из досье, там он еще с бородой.

– Господи! – вытаращился Гаттри. – Это же Гарри Брюс!

Мое прежнее имя не произносили вслух уже много лет, и я надеялся, что оно забыто навсегда, поэтому меня слегка тряхнуло.

– В Риме золото своровал, – продолжил Мейтерсон.

– Вернее, устроил так, чтобы своровали. – Гаттри щелкнул пальцами. – Говорил же, что рожа знакомая! Будь у него борода, мигом узнал бы!

– По-моему, джентльмены, вы ошиблись адресом, – произнес я, изо всех сил сохраняя спокойствие и лихорадочно прокручивая в уме новые вводные данные.

Значит, они видели мой снимок. Но где? Когда? Кто они и с какой стороны закона? Надо было все обдумать, а для размышлений требуется время, поэтому я полез на мостик.

– Извините, – буркнул Джимми, когда я забрал у него штурвал. – Зря я не сказал, что у него пистолет.

– Угу, – кивнул я. – Не помешало бы.

Мысли неслись как угорелые и на первой же развилке свернули влево, на кривую дорожку. Эти волки раскусили мою продуманную легенду, вынюхали мой след, нашли мое укрытие… Надежный вариант ровно один: придется их кончать. Я оглянулся на кокпит, но и Мейтерсон, и Гаттри спрятались в каюте.

Несчастный случай, обоих сразу – на борту моего катерка есть множество способов, которыми неопытный мореход может лишиться жизни. Да, придется их кончать.

Но потом я посмотрел на Джимми, а он улыбнулся и сказал:

– Отличная у вас реакция. Майк чуть штаны не обмочил. Уже, наверное, представил, каково это, когда нож из глотки торчит.

И парня тоже? Ну да, если тех двоих, то и парня тоже. Вдруг меня затошнило – так же, как в той биафранской деревушке.

– Кэп, вы в норме? – тут же спросил Джимми. Наверное, прочел что-то у меня на лице.

– В норме, Джим. Сбегай-ка принеси нам по баночке пива.

Пока он ходил за пивом, я принял решение. Заключу с ними сделку, предложу секретность в обмен на секретность – ясно же, что им не надо, чтобы об их делах распинались на каждом углу. Наверное, в каюте в это время приходили к такому же выводу.

Я зафиксировал штурвал и тихонько переместился к углу мостика, стараясь, чтобы внизу не услышали шагов.

Вентилятор закачивал в каюту свежий воздух через отверстие над общим столом. В прошлом я выяснил, что вентиляционный канал являет собой довольно-таки действенную переговорную трубку – то есть сказанное в каюте можно услышать на мостике.

Однако эффективность этого прослушивающего устройства зависит от ряда факторов – в первую очередь от направления и силы ветра, а также от расположения говорящего в каюте у меня под ногами.

Сегодня ветер с траверза, врываясь в вентиляционное отверстие, выкусывал из разговора фрагменты фраз, но Джимми, по всей видимости, стоял прямо под вентилятором: когда рев ветра не заглушал его речь, она доносилась до меня четко и ясно.

– Почему бы не спросить прямо сейчас? – Неразборчивый ответ, порыв ветра, а когда он стих, снова голос Джимми: – Если сегодня вечером, то куда вы… – рев ветра, – …на утренней заре, тогда придется… – Похоже, дискуссия строилась вокруг времени и пространства, а пока я думал, зачем им выходить из гавани на рассвете, он повторил: – Если утренняя заря там, где… – Я напряг слух, ожидая продолжения, но следующие десять секунд сдуло ветром, а потом Джимми возразил: – Не понимаю, почему нельзя…

Вдруг Майк Гаттри – должно быть, он стоял рядом с пловцом, не исключаю, что угрожающе близко, – грубо перебил его:

– Знаешь что, малыш Джимми, позволь нам самим разобраться. Твоя задача – отыскать эту чертову хреновину, а пока что твои успехи нас не радуют.

Должно быть, они снова переместились, потому что речь сделалась невнятной. Услышав скрип раздвижной двери, ведущей на кокпит, я метнулся к штурвалу и успел дернуть рукоятку фиксатора в тот самый момент, когда над входом на мостик возникла голова взбиравшегося по лестнице Джимми.

Он протянул мне банку пива. Я заметил, что он слегка расслабился и ведет себя чуть более раскрепощенно. Он улыбнулся мне дружеской доверчивой улыбкой:

– Мистер Мейтерсон сказал, что на сегодня хватит. Пора возвращаться домой.

Я развернул «Танцующую» поперек течения, и мы направились с запада на восток. Минуя вход в Черепаший залив, я разглядел среди пальм свою хибару и вдруг заледенел от предчувствия скорой утраты. Судьба затребовала новую колоду, игра теперь шла по-крупному, ставки оказались для меня великоваты, но выйти из-за стола я уже не мог.

Однако я сумел прикрутить фитилек отчаяния и повернулся к Джимми. Не грех воспользоваться его вновь обретенным доверием и выпытать хоть какие-то разрозненные факты.

Мы шли по проливу в Гранд-Харбор и болтали о том о сем. Парню, по всей видимости, сказали, что отныне мое имя не значится в реестре прокаженных. Как ни странно, но, прознав о моем криминальном прошлом, стая сменила гнев на милость. Теперь у волков появилось пространство для маневра, рычаг воздействия на Старину Гарри… Хотя я был уверен, что они не стали выкладывать юному Джеймсу все свои козыри.

Он заметно радовался, что теперь может вести себя, как привык. Парень был открытый, дружелюбный и совершенно бесхитростный: к примеру, охранял свою фамилию, как военную тайну, но на шее носил серебряную цепочку, а на ней – медицинский жетон с именем владельца (Д. А. Норт) и предупреждением, что пенициллин провоцирует у него аллергическую реакцию.

Теперь, когда Джимми отбросил былую сдержанность, я потихоньку вытягивал из него крупицы информации: в будущем они могли прийтись весьма кстати, так как опыт подсказывал, что знание – сила, а оставаться в неведении бывает вредно для здоровья.

Для начала я выбрал беспроигрышный вариант – тему, на которую он попросту не мог не разговориться.

– Видишь риф на той стороне пролива? – спросил я. – Вон там, прямо по ходу? Он называется риф Морского дьявола, глубина со стороны океана – двадцать морских саженей. Под сорок метров. Там тусуются здоровенные каменные окуни. В прошлом году выдернул одного, так он на двести килограммов потянул.

– Двести! – охнул Джимми. – Бог ты мой, это же почти четыре с половиной сотни фунтов!

– Вот именно. А пасть такая, что можно голову с плечами просунуть.

Тут он окончательно расслабился. Да, в Кембридже он изучал историю с философией, но проводил в океане слишком много времени, поэтому пришлось бросить учебу. Теперь у него небольшая компания, торгующая снаряжением для дайвинга и подводных спасательных работ, – на жизнь хватает, и можно нырять хоть семь дней в неделю. Да, иногда он работает на частных нанимателей, а иногда – на правительство или ВМФ.

Он не раз упомянул некую Шерри, и я осторожно прощупал почву:

– Подружка? Жена?

– Сестра. Старшая, но она у меня куколка: сводит бухгалтерию, смотрит за лавкой, ну и так далее, – усмехнулся он с таким видом, что мне стало ясно, какого он мнения о подбивке баланса и плясках вокруг клиентуры. – И еще она круто разбирается в конхиологии, заколачивает пару тысяч в год на своих ракушках.

Но Джимми не объяснил, каким образом он связался с нынешней сомнительной компанией и почему его занесло за тридевять земель от магазинчика спортивных товаров.

Я высадил их на Адмиралтейской пристани, а сам отогнал «Танцующую» к станции «Шелл», чтобы заправиться до темноты.

Тем вечером я зажарил на углях макрель, предварительно сунув ей в брюхо пару крупных сладких бататов, и запивал трапезу холодным пивом, вслушиваясь в музыку прибоя, но тут за пальмами засветились автомобильные фары.

Такси встало рядом с моим пикапом. Водитель остался за рулем, а пассажиры взобрались на приступку веранды. Джеймса оставили в «Хилтоне», так что их было только двое: Мейтерсон и Гаттри.

– Выпьете? – Я указал на бутылки и лед на приставном столике. Гаттри налил обоим джина, а Мейтерсон уселся напротив и стал смотреть, как я доедаю макрель.

– Я сделал несколько звонков, – начал он, когда я отодвинул тарелку. – И мне сказали, что Гарри Брюс испарился пять лет назад, в июне, и с тех пор о нем никто не слышал. Я поспрашивал и узнал, что Гарри Флетчер приплыл в Гранд-Харбор тремя месяцами позже – из Сиднея. Это такой город в Австралии.

– Да что вы говорите? – Я извлек из межзубного промежутка рыбью косточку и закурил скрученную на острове длинную черную чируту.

– И еще: один человек, неплохо знавший Гарри Брюса, сказал мне, что на левой руке у того имеется шрам от ножевого ранения, – промурчал Мейтерсон, и я непроизвольно глянул на тонкую белую полоску рубцовой ткани, окаймлявшую мышцу моего предплечья. С годами она съежилась и уплощилась, но по-прежнему бросалась в глаза на фоне коричневого загара.

– Чертовски удивительное совпадение. – Я затянулся чирутой, крепкой, ароматной, с привкусом моря и специй. Беспокойство улеглось. Они приехали договариваться.

– Действительно, – согласился Мейтерсон и стал демонстративно озираться. – Неплохо вы устроились, Флетчер. Уютно, правда? Мило и уютно.

– Но заработать на жизнь здесь крайне непросто, – признался я.

– Проще, чем махать кувалдой в каменоломне. Или шить почтовые мешки.

– Вот здесь я с вами соглашусь.

– Завтра парнишка задаст вам несколько вопросов. Будьте с ним повежливее, Флетчер. А когда мы уедем, забудьте о нашем знакомстве. Мы же, в свою очередь, забудем об этом странном совпадении.

– Память у меня совсем дырявая, мистер Мейтерсон… сэр, – заверил его я.

После подслушанного мною разговора в каюте «Танцующей» я ожидал, что завтра они захотят выдвинуться пораньше, ведь утренняя заря, как видно, играла в их планах важную роль. Однако о раннем старте никто не заикнулся, а когда они уехали, я понял, что не усну, поэтому прогулялся по песку до извилины Бараньей косы, полюбовался встающей над верхушками пальм луной и вернулся домой только за полночь.

Ялика у причала не оказалось, но лодочник Хэмбон доставил меня на веслах к месту стоянки «Танцующей» еще до рассвета. На подходе к катеру я увидел, что ялик пришвартован к борту, а по кокпиту шастает знакомая фигура.

– Здорово, Чабби. – Я запрыгнул на борт. – Что, жена из койки выперла?

Даже в скудном освещении палуба «Танцующей» сияла, как выбеленная, а металлические части оказались отполированы до блеска. Должно быть, Чабби наводил марафет уже пару часов. Он любил «Танцующую» не меньше моего.

– У тебя, Гарри, тут был не катер, а уличный сральник, – проворчал он и громко высморкался за борт. – Свиней каких-то набрал. Никакого уважения к чистоте и порядку.

Он уже сварил кофе – такой ядреный кофе умеет варить только Чабби, и мы выпили его в каюте.

Чабби хмурился в кружку, сдувал пар с черной жидкости и явно собирался мне что-то сказать.

– Как там Анджело?

– Раванских вдовушек ублажает, – с омерзением сообщил Чабби.

Работы у нас на острове немного, на всех трудоспособных парней не хватает, поэтому многие подписывают трехлетний контракт с американской станцией наблюдения искусственных спутников или базой ВВС на острове Равано, оставляя молодых жен – раванских вдовушек – на Сент-Мэри, а здешние девчонки славятся дружелюбным нравом и пылким темпераментом.

– Дотрахается твой Анджело до полного одурения. С понедельника только этим и занят, что днем, что ночью.

В его омерзении я заметил ощутимые нотки зависти. Миссис Чабби держала мужа на коротком поводке.

– Как твои туристы, Гарри? – Он громко прихлебнул кофе.

– Деньги платят хорошие.

– Ты, Гарри, не рыбалкой занят. – Он посмотрел на меня. – Я следил за тобой с мыса Кули, дружище. Болтаешься у побережья, к проливу и близко не подходишь.

– Именно так, Чабби.

– Знаешь, Гарри, – он вновь сосредоточился на кофе, – давай-ка поосторожнее. Будь молодцом, смотри за ними в оба. Они скверные люди, что один, что другой. Насчет третьего не знаю, но эти двое скверные.

– Значит, буду молодцом, Чабби.

– Знаешь Мэрион? Новую девочку в гостинице, сезонницу?

Я кивнул. Стройная хрупкая красотка, длинноногая, лет девятнадцати, с гладкими блестящими волосами, веснушчатой кожей, смелым взглядом и проказливой улыбкой.

– Короче, – продолжал Чабби, – вчера ночью она ушла с блондином, у которого вся рожа красная.

– Так-так…

Я знал, что время от времени Мэрион совмещает приятное с полезным, предоставляя некоторым гостям услуги, не прописанные в трудовом контракте. На острове не принято считать, что подобная деятельность оставляет пятно на репутации.

– Надругался он над ней, Гарри. Сильно. – Чабби снова глотнул кофе. – А потом денег дал. Много. Чтобы в полицию не ходила.

Я понял, что теперь Майк Гаттри нравится мне еще меньше прежнего. Избить девушку вроде Мэрион? На такое способно только животное. Я хорошо ее знал. Сама невинность и детская непосредственность, и даже ее беспорядочные половые связи не вызывали у меня ничего, кроме умиления. Я вспомнил, как подумывал о том, что Гаттри, наверное, однажды придется убить, – и постарался, чтобы эта мысль как следует засела у меня в голове.

– Скверные они люди, Гарри. Вот я и решил, что тебе надо об этом знать.

– Спасибо, Чабби.

– И смотри, чтоб они «Танцующую» больше не загаживали, – с укоризной добавил он. – А то устроили тут хлев – что в каюте, что на палубе.

Он помог мне отвести катер к Адмиралтейской пристани, после чего, бормоча невнятные проклятия, отправился домой. По пути пересекся с Джимми, который шагал ему навстречу, и пронзил его таким злобным взглядом, что я даже удивился, как это парень не осыпался на землю горсткой пепла.

Джимми был один, отдохнувший и беспечный.

– Привет, кэп! – крикнул он, спрыгнув на палубу «Танцующей».

Я отвел его в каюту и налил две чашки кофе.

– Мистер Мейтерсон сказал, у тебя есть ко мне вопросы. Не ошибся?

– Чтобы вы знали, мистер Флетчер, я вчера отмалчивался не потому, что хотел вас обидеть. Дело не во мне, а в остальных.

– Оно понятно, – кивнул я. – Ты, Джимми, не переживай.

– Разумнее было сразу спросить вашей помощи, а не тыкаться по углам слепыми котятами. Как бы то ни было, теперь мне разрешили с вами посоветоваться.

Он только что рассказал куда больше, чем планировал, и я изменил мнение насчет юного Джеймса. Ясно стало, что он владеет некой информацией, которой не поделился с остальными. Это была страховка, и он, наверное, настоял на встрече с глазу на глаз, чтобы его полис остался в целости и сохранности.

– Кэп, мы ищем остров. Определенный остров. Зачем? Этого, извините, сказать не могу.

– Все нормально, Джимми, не парься, – успокоил его я.

А про себя подумал: что же тебя там ждет, Джеймс Норт? Чем наградит тебя волчья стая, когда ты приведешь ее на этот свой островок? Может, твоя награда будет куда хуже аллергии на пенициллин?

Глядя на его приятное молодое лицо, я почувствовал неожиданный всплеск симпатии. Наверное, дело в юности, невинности и том восхищении, с которым он смотрел на этот мрачный и убогий мир. Вот почему я завидовал Джиму, вот почему он мне нравился, и мне не хотелось увидеть, как его швырнут оземь и втопчут в грязь.

– Джимми, насколько хорошо ты знаешь своих друзей? – тихо спросил я, застав его врасплох.

Он мгновенно насторожился и, тщательно выбирая слова, ответил:

– Думаю, неплохо. А что?

– Ты меньше месяца с ними знаком, – уверенно предположил я и, увидев в его глазах, что не ошибся, продолжил: – А я знаю таких ребят всю свою жизнь.

– Не понимаю, мистер Флетчер, как это связано с нашим разговором, – ощетинился он, потому что я беседовал с ним как с ребенком, и ему это не понравилось.

– Послушай меня, Джим. Бросай это дело, каким бы оно ни было. Возвращайся к своему магазинчику и компании по подъемным работам.

– Бред какой-то… – пробормотал он. – Вы не понимаете…

– Понимаю, Джим. Все я понимаю. Бывал на этом тракте. Знаю его вдоль и поперек.

– Не волнуйтесь за меня. Я не маленький.

Загорелые щеки его налились краской, а серые глаза смотрели с вызовом. Какое-то время мы пялились друг на друга, а потом я понял, что даром трачу время и силы. Если бы кто заговорил со мной в таком тоне, когда я был в возрасте Джима, я решил бы, что у собеседника приступ старческого слабоумия.

– Ладно, Джимми, – сказал я. – Молчу. Но правила ты знаешь. Просто не играй по-крупному, больше ничего не надо.

– Договорились, мистер Флетчер. – Он понемногу расслабился, а потом улыбнулся своей обворожительной улыбкой. – В любом случае спасибо.

– Теперь давай про остров, – предложил я.

Джимми обвел каюту взглядом:

– Может, поднимемся на мостик?

Оказавшись на свежем воздухе, он выудил планшет и огрызок карандаша из корзинки для карт на штурманском столе.

– По моим прикидкам, островок рядом с побережьем Африки, от шести до десяти миль. И от десяти до тридцати миль к северу от устья Рувумы…

– Это чертовски большая площадь, Джим. Но за последние несколько дней ты и сам это понял. Что еще тебе известно?

Он помолчал, теперь чуть дольше, а потом нехотя вбросил в игру еще несколько фишек. Взял карандаш, провел на планшете горизонтальную черту и пояснил:

– Уровень моря…

Изобразил поверх черты асимметричный вид сбоку – начало у самой воды, а потом три заметных возвышения, – бросил карандаш на стол и закончил:

– …А так остров выглядит со стороны. Три скалы из вулканического базальта, голый камень и почти никакой растительности.