Марабу и другие позвоночные

– Чего ты хотишь? Обмануть меня? Я что тебе, лох, что ли?! – кричал Марабу, едва тот переступил через порог. – Сначала сделай мне вентиляцию в административном здании. Люди задыхаются от жары. Вентиляция ни хрена не работает, а он припёрся процентовки подписывать. А у меня над головой воздуховод гудит, работать не даёт.

Вентиляция работала исправно. Просто её никто не включал, забывали. А когда всё-таки включали, не закрывали окна, и горячий воздух шёл в помещения с улицы. Поэтому и было жарко.

– Это не наша вина, Леонид Кузьмич. Не надо забывать включать вентиляцию и окна закрывать, чтобы тёплый воздух не шёл с улицы, – оправдывался Амбал спокойно.

– А почему воздуховод шумит, работать не даёт? – спрашивал Марабу, глядя с ненавистью.

– Это вина проектантов. Надо было в этом месте глушитель запроектировать.

– Насрать на проектантов! Мне надо, чтобы не гудело над головой!

– Ну хорошо, мы установим глушитель на воздуховод, Леонид Кузьмич, – согласился Амбал.

– Вот когда установишь, тогда и приходи, – подвёл итог Марабу и уткнулся в бумаги.

Хотя Амбал и был маленьким начальником, но рост у него – под метр девяносто и вес больше центнера, поэтому Марабу слишком сильно его не унижал, боялся: вдруг разозлится, стукнет разок – и ему хана.

Амбал вышел из кабинета и тут же попросился на приём к генеральному директору объединения. У него, как умного и доброжелательного человека, были хорошие отношения с генеральным, и скоро он подписал процентовки там.

Марабу с минуту сидел неподвижно, с удовольствием вспоминая, как распёк этого великана. Он хотя и небольшого роста – большой человек, а тот, несмотря на внушительные габариты, – маленький, и сознание этого хорошо грело его душонку.

Но недолго. Он вспомнил о мухах. С тревогой пошёл в комнату отдыха. Мух и на этот раз не было. Марабу в раздумье постоял, недоуменно пожимая плечами и прижимая нижнюю губу к верхней, делая рот полумесяцем. Вспомнил случай, когда он был в командировке в Германии, четыре года назад. За неделю, что он там пробыл, чуть с ума не сошёл без мух. Чёртовы немцы-чистюли такой порядок сотворили, что, как он ни искал, нигде не мог найти ни одного насекомого. Пришлось за два дня до окончания командировки ехать на окраину города, чтобы утолить страсть. Не сделай он этого, точно бы спятил. Тогда со всей очевидностью осознал, что без мух долго не протянет. Либо сойдёт с ума, либо умрёт от тоски – так сильна была его потребность убивать их. Вспомнил, какой он испытал ужас тогда, и ему стало не по себе.

«Надо к замам зайти, узнать, есть ли у них мухи», – подумал Марабу, впадая в панику. Отправился к заместителям генерального директора под предлогом проверить вентиляцию. Он так был озабочен внезапным загадочным исчезновением мух, что даже забыл поздороваться с людьми в приёмной и не предупредил секретаршу, куда идёт и когда вернётся.

Кабинеты замов находились, как и его, на пятом этаже. Первым, к кому зашёл, был заместитель генерального директора по быту. Это был среднего роста пузатый человек лет сорока пяти, с землистым лицом и большой родинкой посередине лба, по прозвищу Официант – он устраивал застолья для своих и приезжих начальников, включая министерских. Он вечно что-то жрал. Когда бы к нему ни приходили, он что-нибудь да жевал, а на столе всегда находилась какая-нибудь снедь. Мусорная корзина зачастую была доверху наполнена обёртками от конфет, ореховой скорлупой, кожурой и огрызками фруктов. Едой от него несло за километр. Марабу его не уважал, часто подшучивал и называл Пентюхом.

– Здорово, Пентюх! – Марабу вошёл в кабинет без стука. – Всё жрёшь? Когда ж ты нажрёшься…

На столе у Официанта громоздилась куча грецких орехов и скорлупа от них. Он давил орехи в ладонях, один о другой. Официант очень удивился, увидев главного инженера объединения у себя в кабинете, и даже от неожиданности открыл рот, набитый орехами. Никогда прежде тот к нему не заходил. Марабу подошёл к опешившему Официанту и замахнулся на него рукой. Тот от испуга пригнул голову и быстро заморгал. Испугался не понарошку, а по-настоящему. Это обрадовало Марабу. Он поддел средним пальцем подбородок Официанта, остальные пальцы собрал в горсть и резко дёрнул руку вверх. Послышался громкий щелчок. Взяв саечку за испуг, Марабу быстро осмотрел стол и подошёл к вентиляционной решётке.

– А ну-ка, Пентюх, подойди-ка сюда, – потребовал он.

Официант, держась за рот и кривясь от боли – он прикусил себе язык, когда Марабу брал саечку, – встал с кресла и приблизился.

– У тебя, Пентюх, вентиляция работает?

– Не знаю, Леонид Кузьмич, – прошамкал Официант, всё ещё держась за рот и дожёвывая орехи.

– А ну-ка подставь руку к решётке. Дует?

– Не знаю, Леонид Кузьмич. Вроде нет.

Марабу встал сзади Официанта, ещё раз внимательно осмотрел стол и стены в надежде обнаружить мух. Их не было. Он взмахнул рукой и с силой по касательной ударил по толстой заднице.

– Ой! – вскрикнул Официант от жгучей боли.

Марабу рассмеялся:

– Ну ладно, Пентюх, жри свои орехи, а я пошёл.

Как только Марабу оказался в коридоре, настроение у него резко упало. «Куда мухи подевались? – думал он, оглядывая стены. – Даже у Пентюха нет, а ведь там настоящий рай для них. – Марабу нащупал мухобойку. – Соскучилась, родимая».

И тут же услышал голос мухи-царицы: «Когда ж ты, проклятый садист, насытишься нашей кровушкой! Нашёл удовольствие – убивать… Подлый злыдень. Нет страшнее зверя, чем человек».

«А может, они неспроста исчезли?» – подумал Марабу, холодея от ужаса.

Следующий, к кому зашёл, был замгендиректора по капитальному строительству. Звали его Петром Петровичем. Был он не выше Марабу, но не в пример тому широкоплеч и коренаст, с короткими русыми волосами, с короткой же шеей. Говорил всегда громко, почти кричал и через каждые два-три слова почти матюкался. Он не произносил матюки до конца, а говорил только одну или две начальные буквы. Вроде бы и не матерился, но, когда озвучивал первые буквы непечатного слова, всем было не только ясно, что это за матюк, но и весело. Марабу с Петром Петровичем было легко и комфортно. Он видел в нём родственную хамскую душу, прощал грубые выходки и был с ним почти на равных.

– Здорово, Петрович! Как дела? – поприветствовал Марабу.

– Как в порту, сахар в жопе, ху во рту. Здорово! – ответил Петрович, вставая с кресла.

Марабу, зыркая по сторонам в поисках мух, подошёл к Петровичу и пожал ему руку. После рукопожатия они одновременно замахнулись друг на друга. Марабу со словами «Ты первый испугался» стал подставлять палец под подбородок Петра Петровича, чтобы взять саечку за испуг. Тот, в свою очередь, говоря «Да иди ты в жопу, Леонид Кузьмич, ты первый испугался», старался сделать то же самое. Громко смеясь – а Пётр Петрович даже повизгивал, как поросёнок, – они стали возиться, пытаясь оттолкнуть руку другого от себя, чтобы взять саечку первым. Наконец Пётр Петрович, как начальник более низкого ранга, хотя и был в два раза сильнее Марабу, поддался более высокому начальнику, и тот взял у него саечку за испуг. Довольный Марабу подошёл к вентиляционной решётке.

– Слушай, Петрович, вентиляция у тебя работает?

– А ху его знает. На ху она нужна, – ответил Пётр Петрович, подойдя к Марабу.

Зная, что тот будет пытаться ударить его по заднице, встал боком.

– А ну подставь руку к решётке, – попросил Марабу.

Пётр Петрович протянул руку к решётке, опасливо косясь.

Марабу ещё раз оглядел кабинет в надежде найти мух и спросил:

– Дует?

– А ху его знает, Леонид Кузьмич. Кажется, нет.

Марабу хотел было ударить Петра Петровича по заднице, но тот, смеясь, отскочил в сторону.

– Да иди в жопу, Леонид Кузьмич!

– А у меня воздуховод, падла, гудит, работать не даёт. Ну да ладно, – сказал Марабу и вышел из кабинета.

Потом он заглянул к заместителям генерального директора по экономике и транспорту, но и у них насекомых не было. Беспрестанно повторяя про себя: «Куда мухи подевались?» – Марабу прошёлся по некоторым кабинетам от четвёртого и до первого этажа всё под тем же предлогом – проверить вентиляцию. Зашёл и на кухню. Казалось бы, это наилучшее местообитание для мух: шёл вовсю процесс приготовления пищи, в воздухе носились ароматные запахи. Но и здесь их не было!

Растерянный и испуганный, Марабу поднялся на лифте к себе на пятый. Не обращая внимания на посетителей в приёмной, прошёл в кабинет, заглянул на всякий случай в комнату отдыха и, не обнаружив там мух, вернулся.

«Ничего не понимаю. Куда они все подевались? Мор, что ли, случился? Может, напала какая-то зараза? Вряд ли… Вчера их было море. Не может быть, чтобы вдруг ни с того ни с сего исчезли… Но куда они все подевались? Ничего не понимаю!.. – думал Марабу, поглаживая мухобойку в кармане пиджака. Тревога всё росла и росла. Опять вспомнился кошмарный сон, где мухи подвергают его экзекуции за жестокосердное отношение к ним. Возникла мысль: – Наверное, неспроста они исчезли. Может, хотят отомстить. – И тут же обругал себя: – Что ты мелешь! Двадцать первый век грядёт. Чудес на свете не бывает».

И заорал:

– Следующий!

До обеда главный инженер объединения был очень рассеян, слушал ходоков невнимательно, говорил невпопад. Он, почти не глядя, подписывал процентовки и другие бумаги, никого не унижал и не шутил свои глупые и злые шутки. Не до этого было. Посетители выходили от него с радостными лицами. Некоторые звонили знакомым, чтобы те срочно воспользовались благоприятным случаем.

Приехав вместе с женой домой на обед, Марабу первым делом тщательно обследовал квартиру в надежде найти хотя бы одну малышку-дрозофилу. Но ни мушки-лилипута, ни обычной мухи он не обнаружил. Даже тощего комарика нигде не было.

За обедом Марабу, как обычно, ел много, но без аппетита и азарта.

– Слушай, куда все мухи подевались? – спросил он в сильной задумчивости у жены, которая в этот момент думала: «И куда всё это влезает в Чиканутика?»

– А бог его знает, – ответила она рассеянно.

Пообедав, Марабу налил в термос борща, положил в целлофановый мешок котлет, пирожков и взял с собой несколько блюдец. Оказавшись в комнате отдыха, разлил борщ по блюдцам и расставил их на столе и на подоконнике. Затем разложил повсюду кусочки котлет и пирожков. В кабинете сел в кресло, достал мухобойку и, грустно глядя на неё, подумал: «Милая моя, неужели эти безмозглые твари опять не налетят?» Вспомнил, как в ужасе на грани сумасшествия бегал от одного мусорного бачка к другому на окраине города в Германии, шепча исступлённо: «Мухи! Мухи! Куда подевались мухи?» – пока не убил первую муху, потом вторую, третью…

Раздался стук в дверь. Заглянула секретарша:

– К вам, Леонид Кузьмич, можно?

– Я занят, – отрубил Марабу.

Через полчаса он снова зашёл в комнату отдыха. Разочарованию не было предела. Аж слёзы выступили на глазах… Ни единой мухи и на этот раз. Появилась слабость в ногах. Марабу присел на диван. «Да что ж это такое? А вдруг они навсегда исчезли! Как же мне жить? Кого убивать?» – думал он в прострации.

С трудом встав, на ватных ногах, пошатываясь, побрёл в кабинет. Кое-как добрался до стола и плюхнулся в кресло. Главного удовольствия в своей жизни он не получал уже несколько долгих часов! Вчера к этому времени Марабу перебил огромное количество мух. Под сотню, а то и больше. После обеда все стены и мебель в комнате отдыха были в ласкающих его взор кровавых пятнах бесполезных тварей, а пол был усеян отдельными частями их тел. Даже удовольствие, которое Марабу получал, унижая людей и шутя над ними свои злые шутки, не шло ни в какое сравнение с наслаждением, какое он испытывал, убивая мух. Опять вспомнил Германию без насекомых и муху-царицу: «Ты думаешь, мы не отомстим тебе, проклятый садист? Отомстим, ещё как отомстим…»

Ужас стал охватывать Марабу от мысли, что главному удовольствию его жизни пришёл конец. Но вдруг появилась мысль: «А может, налетели?» Надежда придала ему сил. Марабу пошёл в комнату отдыха. Робко заглянул. Мух не было.

Губы его задрожали, слеза из левого глаза скатилась на щёку, а потом на подбородок. На дрожащих от слабости ногах Марабу поплёлся к своему креслу. Сел – и представил жизнь без мух. И увидел пустоту.

Чудовищный страх охватил Марабу, проник во все клеточки его существа. Даже если вдруг исчезло бы всё человечество, вряд ли он так сильно запереживал бы. Ужас от мысли, что лишился главного удовольствия, был таким страшным, что рассудок Марабу помутился. Замелькали перед глазами и муха-царица, бьющая его мухобойкой, приговаривая: «Нашёл удовольствие – убивать. Нет страшнее зверя, чем человек», и улочки чистенького немецкого городка, и убитые им из рогатки воробьи, и обваренная кипятком кошка, и люди, им униженные и оскорблённые…

– Мухи! Мухи! Куда подевались мухи?! – заорал Марабу, глядя сквозь стену.

Секретарша, думая, что главный инженер объединения приглашает на приём, разрешила войти очередному посетителю. Это был маленький человечек из субподрядной организации, по прозвищу Гном. Его Марабу искренне любил – тот был на полторы головы ниже его и кроток. Марабу никогда не унижал его, напротив, был всегда очень ласков с ним; расспрашивал о здоровье, семье, производственных проблемах и иногда беседовал о политике.

Гном с широкой улыбкой на лице, предвкушая удовольствие от любезностей высокого начальника, вошёл в кабинет.

– Здравствуйте, Леонид Кузьмич.

– Куда мухи подевались?! – закричал Марабу, уставясь на Гнома.

– Какие мухи, Леонид Кузьмич?

Он думал, что главный инженер объединения шутит. Марабу вскочил с кресла, вытащил мухобойку из кармана и, ударив ею по столу, снова возвысил голос:

– Куда подевались мухи, подлец? Я тебя спрашиваю! Куда ты их дел? Верни мне моих мух! Я без них жить не могу!

Марабу пошёл на Гнома с поднятой над головой мухобойкой.

– Мухи! Мухи! Куда подевались мои мухи?! Ты их у меня украл! Отдай мне моих мух, негодяй! – кричал Марабу, приближаясь.

Гному стало ясно, что начальник не шутит. Он попятился и выскочил из кабинета. Продолжая кричать: «Отдай моих мух! Я без них жить не могу», – Марабу погнался за ним. Гном пулей пронёсся через приёмную, выскочил в коридор и стремглав помчался к лестнице. Марабу – за ним. Но, видя, что ему не угнаться за беглецом, вернулся в приёмную и стал всех подряд лупить мухобойкой.

– Куда подевались мухи? Отдайте моих мух! – кричал Марабу, ударяя хлопушкой по лбам, ушам, носам, щекам, затылкам и темечкам.

На шум вышел сам генеральный директор объединения.

– Леонид, ты что, на работу пьяный пришёл? Быстро домой – и хорошенько проспись! – Он не догадывался, в чём дело.

Марабу прекратил размахивать мухобойкой, посмотрел на друга безумными глазами, не узнавая его.

– Где мои мухи? Куда они все подевались? Это ты их у меня украл! Отдай мне моих мух! – закричал Марабу и, подскочив к другу, стал шлёпать его хлопушкой, норовя попасть по голове.

Посетители не могли допустить, чтобы кто-то бил начальника такого ранга, быстро скрутили буяна и оттащили в кабинет. Но Марабу вырывался, пинал всех ногами. Тогда замотали ему руки и ноги скотчем и положили на спину на диван в комнате отдыха.

– Где мои мухи? Куда они подевались? Отдайте мух, – плача, причитал присмиревший Марабу, крепко сжимая мухобойку.

Орудие убийства у него так и не смогли отобрать. Кто-то сказал, что надо вызвать скорую помощь.

– Куда подевались мухи? – спрашивал Марабу приехавшего врача, немолодую женщину с уставшими глазами, когда она поинтересовалась, как он себя чувствует.

– Надо везти в психушку, – сказала врач.

Генеральный директор объединения возмутился и стал учить доктора, что не может такой большой начальник сойти с ума, что сумасшествие – удел простых руководителей и обычных людей. Но потом, поняв, что сморозил глупость, разрешил.

– Свихнулся, – подтвердил диагноз опытный пожилой психиатр, взглянув на Марабу. Даже полсекунды не думал.

Марабу смиренно стоял перед врачом, плакал и тихо причитал:

– Мухи… Мухи… Куда вы подевались? Как жить без вас? Муха сказала, что они лучше людей. Правда, доктор?

– Это, дорогой мой, спорный вопрос, – ответил он и, повернувшись к генеральному директору объединения, объявил: – Что ж, будем лечить. Не первый и не последний. Но гарантировать полное выздоровление не рискну, уж больно случай тяжёлый. Полное расстройство психики.

– Вы уж постарайтесь, я вам за это что-нибудь построю или куплю, – сказала важная особа и уехала на работу. Дел у чиновника такого ранга было по горло.

Поместили Марабу, как большую шишку, в отдельную палату со всеми удобствами. Вечером приехали жена и дочь. Немного побыли. Он не узнавал родных и всё время, трогательно прижимая мухобойку к груди, плакал и тихо причитал:

– Мухи… Куда подевались мухи?..

Но мухи как сквозь землю провалились. Не было их и в дурдоме. До самого отбоя Марабу слонялся по палате, держа наготове мухобойку.

На ночь дали ему какие-то препараты, он успокоился и заснул.

На рассвете Марабу проснулся, вышел в коридор и, пройдя мимо спящей на посту дежурной медсестры и охранника, оказался на улице. В синих больничных штанах и куртке, с мухобойкой в руке, он стал искать мух в городе. Только-только появлялось солнце из-за горизонта, показалась половина неяркого жёлтого диска, небо окрасилось в нежно-голубой цвет. Месяц терял очертания, покрываясь лёгкой дымкой. Поднялся слабый ветерок, нежными порывами шевелил листву на деревьях. Уже вяло чирикали воробьи, кое-где каркали вороны. Марабу шёл по улице куда глаза глядят, не понимая, где находится. Он подходил к фонарным столбам, деревьям, домам и, шепча себе под нос: «Мухи… мухи… куда подевались мухи?» – искал насекомых. Но их нигде почему-то не было. Это казалось трагическим стечением обстоятельств, мухи сговорились, всевышний так подстроил – бог его знает.

Марабу заметил помойку, свернул в проулок и пошёл по направлению к ней. Солнце уже полностью вышло из-за горизонта и как раз зависло над этой мусоркой. Марабу показалось, что мух там великое множество, что они роятся над помойкой, как пчёлы над ульем. Он представил, как стоит в контейнере по колени в мушиной крови и, не переставая, бьёт их любимой мухобойкой. Улыбка счастья озарила его лицо. Марабу поцеловал мухобойку и ускорил шаг. Он так размечтался, что не заметил под ногами открытый канализационный колодец и с радостной улыбкой и слезами счастья шагнул вниз. Падая, Марабу ударился головой о железный край колодца и мгновенно умер.

Примерно в десять часов утра его тело обнаружила дворничиха, внимание которой привлекло огромное количество мух, клубящихся над колодцем. Она и сообщила куда следует.

Насекомые вдруг снова появились, как будто и не пропадали никуда. Когда вытащили Марабу – с застывшей счастливой улыбкой на засиженном мухами лице, – хотели убрать мухобойку, но не тут-то было: не сумели, так крепко он сжимал её. Так и решили похоронить Марабу с мухобойкой в руке.

На похоронах было не очень много народа, зато мух – в избытке. Они кружили над гробом и бесстрашно пикировали на покойника, будто хотели успеть обгадить его как можно сильнее, мстя за своих безвременно ушедших в мир иной собратьев. Пришлось даже выделить человека, который веткой лиственницы отгонял назойливых насекомых. Улыбающийся Марабу едва на себя походил – так визажисты из морга приукрасили его: сделали покойника и круглолицым, и высоколобым, и даже, кажется, немного нос укоротили.

Лица у немногочисленных провожатых были, как и положено, с печатью скорби. Говорили о том, каким покойный был крепким и вдумчивым производственником, непосредственным, с большим чувством юмора человеком, хорошим мужем и отцом, как яростно боролся за каждую копейку объединения… Кто-то заикнулся, что не мешало бы усопшему поставить памятник в центре города. Один человек, который очень не любил Марабу, но в силу служебного положения обязан был присутствовать на похоронах, представил этот памятник. Это была пятиметровая скульптура большеголового и длинноносого Марабу с двухметровой мухобойкой в руке, занесённой для удара по огромной, отлитой из бронзы мухе, установленной у подножья гранитного постамента. На нём аршинными золотыми буквами написано: Мухобой Л. К. Мудилов. Ему так стало смешно, что едва не рассмеялся.

Пришло время прощаться с покойным. Жена Марабу поцеловала мужа в лоб и скромно отошла в сторонку. Дочка не подошла. Она смотрела на мухобойку с ползающими по ней мухами и загадочно улыбалась.

Заиграла похоронная музыка. Богатый гроб – кажется, из канадского ясеня – закрыли и опустили в могилу. Стали бросать горстями землю. Пока яму засыпали, жена Марабу, глядя на роящихся над могилой мух, подумала: «Там ему будет хорошо. Там этих паразиток – видимо-невидимо. Будет бить, сколько душа пожелает…»

Наивная! На том свете её покойный муж не будет убивать мух своей мухобойкой, и унижать людей не будет, и шутить злые шутки над ними тоже не будет. Боженька не позволит!

Загадка

В последние полгода Николаева мучила одна загадка. На первый взгляд, это был чепуховый, не заслуживающий внимания серьёзного человека вопрос. Его и загадкой язык не поворачивался назвать, тем более тайной. Так, ерунда какая-то, да и только. Другой не обратил бы на это никакого внимания, а вот Николаева почему-то заинтересовало.

Загадка была такая. Почему утром его сослуживец Пятых садится в служебный автобус всегда вместе с ним, в одном и том же месте – возле магазина «Светлана», а после обеда – где придётся, голосуя автобус? А иногда и вовсе приходит на работу пешком, опаздывая минут на сорок и больше, а изредка вообще не появляется на рабочем месте.

Мест, где Пятых останавливал автобус, Николаев насчитал штук пятнадцать. Почему Пятых так делает? Что им движет после обеда? Николаеву было совершенно не понятно. Маршрут служебного пазика пролегал так, что можно было садиться где угодно: дорога огибала район, где они с Пятых жили недалеко друг от друга, и расстояние от их домов до дороги было почти одинаковым в любую сторону. От того места, где утром садились в автобус, расстояние было немного короче, поэтому они там и садились. А вот после обеда их пути почему-то расходились.

С одной стороны, кому какое собачье дело, где после обеда Пятых садится в автобус. Но, с другой стороны, интересно, почему он так делает. Иногда Николаев пытался разгадать эту загадку, но не получалось. Разумных объяснений не было. Только нереальные и порой глупые. Например, Пятых после обеда черти водят не туда, куда надо, или он развлекает себя таким образом, или инопланетяне манипулируют его сознанием… И чем жизнь шла дальше, тем больше хотелось узнать Николаеву об этом, как он выражался, феномене.

Чтобы спросить об этом напрямую у Пятых, и речи не могло быть. Отношения между ними не приятельские – это раз. И второе: уж очень он обидчивый. И не только обидчивый, но и, мягко говоря, странноватый, хотя неплохо знает дело и вообще служака. Был он всегда задумчив и несколько рассеян, как будто мысленно находился далеко от места пребывания, не всегда улавливал смысл происходящего и чего от него хотят.

Из-за этих своих качеств Пятых часто попадал в нелепые ситуации. То в магазине бился лбом в стеклянную дверь, не замечая препятствий, то садился мимо стула, больно ударяясь затылком о стену, то спотыкался о порог или о свою ногу и запахивал носом в пол, нередко цементный, то надевал шапку задом наперёд, щеголяя так по городу. И самое ужасное: Пятых довольно часто наступал на собачье дерьмо, принося на подошве этот подарочек на работу. Когда он приходил, коллеги первым делом принюхивались и внимательно смотрели на его обувь и на следы от неё, чтобы в случае чего срочно прекратить передвижение пачкуна по помещению и предотвратить дальнейшее загрязнение пола собачьими какашками.

Был Пятых среднего роста, довольно плотный, с тёмно-русыми короткими волосами и лохматыми бровями. Говорил неторопливо, хмуря брови, часто останавливался и возвращался. Когда кто-то задавал ему какой-нибудь вопрос, неизменно начинал отвечать с фразы: «Да ты знаешь…» Ходил Пятых вразвалочку, как медведь. Дулся по каждому поводу и без него. Если, например, на его столе бумага сдвигалась с места – если кто-то проходил мимо, – он обижался и говорил, чтобы ходили осторожней. Если брали с его стола линейку или карандаш, а потом клали не на прежнее место, он перекладывал, где это было, демонстративно качал головой, громко вздыхал и осуждающе смотрел на провинившегося. Ну а если кто-либо впопыхах забывал пожать ему руку на прощанье или когда здоровался, тут и говорить нечего: обида была страшная. Дулся неделями. Любил Пятых крепкий сладкий чай и пил на работе исключительно заварку, вбухивая в неё огромное количество сахара. Кроме обидчивости и рассеянности, бросался в глаза ещё и его необычный смех: что-то и от ржания необъезженного жеребца, и от мекания козла, забредшего в огород с капустой, и от крика упрямого осла, и даже улавливался в его смехе звук тормозящего перед остановкой трамвая. Вот так-то! И последнее. Когда он смеялся, кривил рот на правый бок и закрывал левый глаз.