Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Посвящение в литературу

Пару дней спустя на Ладожском вокзале я вошёл в салон ослепительно-белого «Сапсана», как будто поднялся на борт самолета, и отправился из Питера в Москву. Меня мучила мигрень; прежде я не подозревал, что боль может достигать такой силы. А всё из-за санкт-петербургского кофе (я его выпил чересчур много) и не дававшего мне заснуть рассказа полковника с Петровки 38 – Эдуарда Хлысталова, который взбудоражил меня. Ничего подобного о гибели поэта Сергея Есенина я не знал, а уж про неожиданную смерть великого писателя Михаила Булгакова на 49-ом году жизни и подумать не мог.

Всю дорогу до Москвы я только и размышлял о том, что рассказал мне полковник. Когда мы прощались, то обменялись визитками и договорились встретиться в Москве.

Но самое поразительное было в том, что Хлысталов всучил мне после закрытия конференции два пакета с документами, письмами и бумагами, назвав их «булгаковскими». Я так и не открывал бандероль с неведомыми мне артефактами. Сверток был для меня чем-то вроде амулета на счастье. Я не выпускал его из рук и, следуя наставлениям Хлысталова, никому не обмолвился о нем ни словечком. Мало-помалу у меня стало складываться впечатление, что этот манускрипт будет оберегать меня от напастей – правда, каких, неизвестно – до той поры, пока я держу его при себе и не открываю.

Именно тогда я впервые подметил за собой склонность к мистико-эзотерическому мышлению – это было новоприобретенное свойство моей натуры (всю жизнь я полагал, что подобные вещи чужды, и даже противны мне). С тех пор я начал анализировать свои эмоции и поступки, наблюдая за собой как бы отстранённо. Однако я отдавал себе отчет в том, что другое моё «я» ищет утешения, своеобразной тихой пристани, блуждая в виртуальных лабиринтах моего сознания.

Путешествие назад в Москву было крайне бедно на события. Отмечу лишь два не связанных между собой происшествия.

В экспрессе я решил послушать музыку в надежде, что это хоть немного уменьшит головную боль. Надел наушники и принялся искать подходящую программу. Сначала попал на передачу для детей, а оттуда на классическую музыку, где голос ведущего (английский язык с французским акцентом) предложил слушателям попурри из произведений Чайковского.

Я прикрыл глаза. Волны музыки затопили мозг. Вместо того чтобы следовать, как положено, одна за другой, темы и мелодии устроили настоящую битву, сражаясь за место в моей голове. Едва начинала звучать очередная, как предыдущая возвращалась и с яростью набрасывалась на соперницу, пытаясь столкнуть ее с тропы. И тут же возникала новая тема, оттесняя две другие. Мои мысли, точно дети соперничают между собой, завоевывая внимание к себе. Действо имело и изобразительный ряд – перед моим мысленным взором представали скульптуры, изваянные из камня и отлитые в бронзе. Я видел изображения олимпийских богов, бюсты неизвестных мне мужчин, статуи женщин. Там были скорбные лики мучеников и пышущие весельем физиономии эпикурейцев, лица погруженных в раздумья философов и лица разъяренных битвой воинов. Все они попадали в поле моего зрения, проносились сквозь него, падали и взлетали под разными углами, порождая хаос, в то время как сражающиеся звуки сплетались в моем мозгу в некую фантасмагорическую иллюстрацию этого хаоса.

Второе событие произошло в помещениях Ленинградского вокзала.

И тут я разглядел его. Он был с длинным «лошадиным» лицом, бледен, с рыхлой кожей человека неопределенного возраста. И еще я отметил, что он как-то странно одет – слишком много всего на него было напялено. Конечно, каждый волен носить, что ему заблагорассудится, но есть же понятие здравого смысла.

Проведя значительную часть жизни в переполненных аэропортах или железнодорожных вокзалах и отстояв свое в очередях, я научился не обращать внимания на окружающих, даже если они дышат прямо в затылок. Но здесь был другой случай. Его присутствие выводило меня из себя, как, наверное, выводит вас из себя – даже если вы не являетесь закоренелым кошконенавистником – кошка вашего друга, которая во что бы то ни стало хочет потереть спинку именно о ваш стул. Во-первых, мне бросилось в глаза, что человек в чёрном не был обременен никакой кладью, тогда как у любого из нас в руках был чемодан, сумка или хотя бы портфель. Во-вторых, несмотря на жару и давку, он не выказывал никаких признаков беспокойства. Он был олимпийски спокоен и невозмутим.

Словно из ниоткуда появился этот странный субъект. Неожиданно я очутился лицом к лицу с человеком в чёрном. Наши взгляды встретились. Мои глаза налились кровью. А у него глаза были узкие-узкие, я таких в жизни не видел. Ну прямо щелочки. Вдобавок к этому – очки с такими толстыми стеклами, что, если только не смотреть на него в упор, кажется, будто у него отсутствует кусок щеки. Он улыбнулся мне холодно, но не без фамильярности. В данной ситуации эта улыбка была совершенно неуместна. Затем, указав на сверток, который я крепко прижимал под мышкой, он произнес с сильным акцентом, выдававшим его прибалтийское происхождение:

– Артефакты?

– Эпистолярный жанр. Переписка моей бабушки с другой бабушкой, – с тихой ненавистью ответил я.

– Прибыли издалека?

– Из Северной Пальмиры, – бросил я.

– Вот и я тоже, – кивнул он и, кажется, сыронизировал: – А я из Пальмиры, из Сирии.

Минуты две тот молчал, а потом вновь заговорил:

– Мы знаем, что документы у вас.

Я сделал вид, что не расслышал его слов. Он продолжал:

– Я собираю книги. Книги иллюминатов и разные эзотерические пассажи.

– Ну-ну, – буркнул я.

– Быть может, вам попадались такие? – спросил он.

– Нет, – сказал я.

– Вы вообще читаете что-нибудь?

– Нет. Ничего, кроме триллеров, – отрезал я.

– Да-да, конечно, – кивнул он. – Все правильно. Я тоже предпочитаю иметь дело только со знакомыми источниками.

Общение с узкоглазым очкариком взбесило меня в буквальном смысле слова. Таскать под мышкой насквозь пропыленную рухлядь – и то приятнее. Я одарил очкарика одним из своих самых убойных взглядов. Но он не дрогнул.

– Вы случайно не знакомы с Булгаковом? – не унимался тот.

Медленно, боясь всколыхнуть ярость, я повернулся к очкарику спиной.

Когда я позволил себе обернуться, бросить, так сказать, прощальный взгляд на своего недавнего собеседника, которого едва не убил в запале. Но его и след простыл. Я внимательно всмотрелся в цепочку сердитых пассажиров, но так и не обнаружил своего очкарика. Это меня настолько удивило, что я тут же обратился к шедшему за мной толстому парнише, выряженному в дурацкие шорты:

– Куда, черт побери, подевался тот тип в черном пальто?

– В черном пальто? – переспросил парниша, он обошёл меня и устремился к свободному в тот момент проходу – Пропал куда-то…

Домой, в свой полуподвал на ВДНХ, я добрался только к полуночи и обнаружил, что стены ванной покрылись каким-то новым, неизвестным мне видом грибка. Обычно тлетворный запах плесени вызывает у меня отвращение, но сейчас получилось наоборот. Он почти успокоил мои взвинченные нервы. Я снова был в привычной обстановке и сразу почувствовал себя в безопасности. Возникло ощущение, что, в сущности, ничего не изменилось и не должно измениться: как бы ни была несовершенна моя жизнь, ей и дальше течь в том же русле. Я распаковал вещи, зашвырнул свою многострадальную черную дорожную сумку в шкаф и решил взглянуть на подарок Хлысталова: что, если он улетучился или еще что-нибудь в этом роде? Нет, раздражающе яркий темно-красный сверток лежал именно там, куда я его бросил. Будучи в ясном уме, полностью отдавая себе отчет в своих действиях, я выдвинул нижний ящик моего старого, потрескавшегося письменного стола, сунул туда увесистый свёрток, задвинул ящик и запер на ключ. Затем стал просматривать почту. Несколько просроченных счетов; письмо, похожее на бандероль; изящное, роскошно оформленное, украшенное гравировкой приглашение одного тщеславного предпринимателя посетить его завод, начинающий производить новый тип ортопедической обуви, причём процедура сканирования ступни занимала 30 секунд, как было заявлено в листе пресс-релиза, где утверждалось, что запуск этой технологии является «прорывом в ортопедии будущего»; письмо из небольшого городка под Москвой, в котором моя экс-жена весьма доходчиво, хотя и в совершенно немыслимых выражениях, объясняла, что ей требуются дополнительные средства на оплату коммунальных платежей и обучения детей. И я проклял себя, наверное, в сотый раз за то, что однажды решил, что смогу поддерживать материально своих живущих в Подмосковье двоих детей и бывшую жену на те жалкие гроши, что получаю в Москве, и всерьез задумался: а не вернуться ли мне на малую родину— Германию, в край изобилия? К своей немецкой жене Соне Шерманн, которая словно Пенелопа ждёт меня уже второй год… Немного поразмышляв над этим, решил отложить решение вопроса на потом, скинул почту и прочий мусор на пол, между стеной и пылесосом, и завалился спать.

Спал я очень беспокойно. В три часа ночи проснулся и вспомнил только что виденный сон: мраморные бюсты и статуи – изумительные по красоте произведения искусства – и аккорды волшебной музыки. Сон удивил меня. Во-первых, потому что я, вообще-то, крайне редко вижу сны. Во-вторых, потому что видения в точности повторяли калейдоскоп картин, пригрезившихся мне в сверхскоростном «Сапсане». И в-третьих, потому что это был один из тех снов, что перемешаны с действительностью. Моя комната, с пропитавшим ее запахом гнили и сырости, предстала передо мной в качестве мавзолея, где все эти ирреальные, закованные в бронзу создания (которые, впрочем, возможно, когда-то существовали в действительности), находили свое отражение в полифонии звуков.

Спать мне больше не хотелось. В голову лезли всякие бредовые мысли. Например, такая: немедленно встать и отправиться бродить по улицам Москвы… Попытался читать, но вскоре бросил это занятие. В полшестого, после двухчасового спора с самим собой – спать или не спать, а если спать, то как уснуть? – я поднялся, пошел на кухню и, словно себе назло (мигрень понемногу начинала терзать мою голову), приготовил огромную чашку крепчайшего кофе.

И вот я будто сомнамбула в семь тридцать утра появился на работе. Кроме меня в этот час здесь находилась только уборщица. Воздух в редакции был пропитан запахом её сигарет, кажется «Кисс» с клубничным ароматом. Не особенно вникая в суть, я принялся разбирать бумаги, скопившиеся за неделю моего отсутствия. Мне было приятно снова очутиться здесь в таком привычном для меня мире «застеколья» с выгородками для столов и телефонов и компьютеров. Этот мир был моим на протяжении почти двух лет. Однако после моего возвращения из Питера он показался мне плоским, декартовым, – состоящим из двух координат, как застывшая на экране картинка. Его можно было разглядывать, изучать, в нём можно было даже существовать какое-то время, но не жить. Начинала мучить клаустрофобия, хотелось бежать куда глаза глядят. Не было в этом мирке ни привлекательности, ни внутренней энергетики. Теперь это пространство разваливалось на составляющие фрагменты, а моя жизнь обесцветилась и стала пустой.

Я взялся за телефон, набрал пару цифр, но тут сообразил, что никто из моих знакомых не просыпается в такую рань. Положил трубку и принялся за сочинение статьи. Предстояло выдумать забойный материал о поездке на конференцию. И меня осенило «Чем пахнет стресс» – лучше и не придумать!..

Работалось легко, словно я переписывал уже готовый материал. И тон был взят верный – убедительный, авторитетный. Именно так нужно разговаривать с читателями. Если заместитель редактора подберет к моему журнальному опусу удачную иллюстрацию, журнал пойдет нарасхват. Вот что удивительно: ожидал, что буду каждое слово рожать в муках, а тут на тебе, идет как по маслу. Как будто кто-то диктует мне фразы – только успевай записывать! Тем временем мои мысли были заняты статуями из недавнего сна, а в левом ухе что-то жужжало. Я счел это жужжание последствием мигрени.

В три часа дня я вышел из редакции и двинулся по Тверскому бульвару по направлению к консерватории. Город кишел туристами: тут были японцы, увешанные фото- и киноаппаратурой— все в очках и с улыбкой во весь рот), громкие американцы, аккуратные немцы, говорившие на чудесном немецком языке. Вынырнув из толпы, я свернул на узкую улочку старомосковских домов. Вскоре она привела меня на крошечную площадь, посреди которой три вороны шумно расправлялось с поживкой – погибшим голубем или куском требухи из контейнера с отходами. Странно, но в такой час площадь была пуста – ни людей, ни машин. И тишина. Только возня пирующего воронья. Я стоял на площади и смотрел на птиц так же отрешенно, как воспринимал образы, возникшие в моем сне, с которыми вроде бы и не входил в непосредственный контакт, но которые, без сомнения, излучали свет некой «другой» реальности.

Мне вдруг стало не по себе. Тот мир, с которым я столкнулся сейчас, был для меня страшнее всех других, ибо я не знал его законов и чувствовал себя в нем совершенно беспомощным.

И я заторопился. Через «Манежку» я прошел к Храму Христа Спасителя, оттуда – на другую сторону Москва-реки. После встречи с вороньем мое сознание находилось в каком-то заторможенном состоянии. Я почти ничего не замечал на пути. Спустился по лестнице в свой полуподвал и поймал себя на мысли, что добрался домой не совсем по своей воле. Вошел в квартиру и, открыв холодильник, нашел там только банку испорченных бычков в томате и заплесневевший батон, остававшиеся еще со времени моего отъезда в Санкт-Петербург. Я выбросил испорченные продукты и пожалел, что по дороге не прихватил хоть какой-нибудь еды. Сварил себе чашку кофе, принес ее в гостиную и включил телевизор.

Шла программа новостей. Жизнерадостная тележурналистка поведала нам о том, что Греция заявила об отказе платить проценты по долгам. В связи с этим в Страсбурге собрались на специальное совещание аналитики. Их задача – решить принеприятнейшую греческую проблему.

Я выключил телевизор и принялся мерить шагами комнату.

Затем уселся за стол, намереваясь разобраться с пачкой счетов, что накопилась за неделю. Но не сумел заставить себя заниматься домашней бухгалтерией. Вместо этого совершенно бессознательно выдвинул ящик стола и достал книгу: «М.Булгаков. Письма».

И в эту ночь я спал мало. Зато выпил много кофе. Кстати, сделал открытие: кофе куда вкуснее, если добавить немного коньяку, желательно «Хенесси». Поднялся я рано, но чувствовал себя молодцом. И опять оказался в офисе ни свет ни заря. А ведь любой мало-мальски уважающий себя журналист скорее застрелится, нежели признается приятелям, гуляющим, к примеру, в ресторане «Сандал» на Чистых прудах, в том, что является на работу в несусветную рань.

Днем на моем рабочем столе зазвонил телефон. Секретарша шефа спросила, не могу ли я зайти к нему. Я решил, что шеф собирался перекинуться парой слов о моей командировке в Питер.

Когда я переступил порог его кабинета, главный редактор стоял возле своего роскошного дубового стола. У него был вид стервятника, которому очень долго не перепадал вожделенный кусочек падали, отчего у хищника сдали нервы.

– Садитесь, – сказал шеф.

Я сел.

– Как съездили в Питер?

– Нормально, – ответил я. – Вы читали мой материал?

– Да. Прекрасная статья. Правда, превосходная, – сказал шеф-редактор. И добавил: – У нас с вами всегда были добрые отношения.

Я кивнул.

– И я всегда относился к вам справедливо. Согласны?

– Согласен, – подтвердил я.

– Вам известно, что мы всегда высоко ценили вас никкак работника.

– Да, – подтвердил я. – Наверное, потому я до сих пор и нахожусь здесь.

– Правильно.

Он выдержал паузу, повернувшись ко мне спиной и что-то разглядывая за окном. Потом вновь посмотрел на меня.

– Вы знаете, выпускать научно-популярный журнал плюс хорошо иллюстрированный – дело тонкое, – произнес шеф, перекладывая кипу газет с одного угла стола на другой. – Я прагматик и полагаю так: или ты умудряешься вести дело, несмотря на то, что на тебя жмут со всех сторон, в противном случае ты сходишь со сцены и отправляешься выращивать картошку куда-нибудь в Брянск.

Я промолчал.

– Я держусь, как непотопляемая АПЛ (атомная подводная лодка), – сказал редактор и вновь сделал паузу. – Проблема в том, что приходится угождать всем. Чтобы сохранить наш корабль на плаву, надо два условия: публике было бы интересно читать, а сам журнал – коммерчески выгоден. И чтобы у хозяев не вызвать раздражение, – ведь они оплачивают все счета и дают вам гарантию не вылететь назавтра на улицу без штанов.

– Понимаю, шеф, – кивнул я. – Ну и адова у вас работёнка.

– Знаете, Рудольф, – сказал редактор, – иногда случается, что на одной чаше весов – интересы читающего народа, а на другой – интересы хозяев.

Тогда приходится идти на компромиссы. Иначе всё пойдём на дно. Не сочтите меня любителем компромиссов. Ну, вы понимаете… Но я реалист. А хочешь жить – умей вертеться.

Я никак не мог сообразить, к чему он клонит. И, по мере того как он развивал свою мысль, я все больше и больше убеждался в том, что мне глубоко безразлично, какой оборот примет наша беседа.

– Да, – поддакнул я начальнику.

– Ну так вот, – продолжал редактор, – позвольте мне высказаться начистоту. Не знаю, во что вы там впутались, да и знать не желаю. Ваша политическая деятельность – ваше личное дело, Рудольф. С кем вы сейчас: с левыми, с правыми или с либерал-демократами – мне всё равно. Хотя я полагал, что с политикой вы давно покончили. Повторяю, однако, я не лезу в вашу личную жизнь. Я рад, когда ваши публикации, как и материалы других наших постоянных авторов, попадают в яблочко, становятся явлением общественности. Но я не желаю выслушивать по телефону угрозы в свой адрес. А в том разговоре, Рудольф, упоминалось ваше имя. Угрозы! Они выводят меня из равновесия. А я терпеть не могу, когда меня что-либо выводит из равновесия. Ясно?

– Какие угрозы? – спросил я, стиснул зубы и приготовился слушать редактора самым внимательным образом.

– Неприкрытые, Рудольф, – сказал шеф. – Звонили мне домой. А ведь лишь немногие знают мой домашний номер. Судя по акценту, говорил американец. Он растягивал слова как истовый янки. «Привет от тех, кого вы знаете», – таким было начало. Я поинтересовался, с кем говорю. Мне ответили: «Это Меркурий. Конечно, такой образованный человек, как вы, помнит, что Меркурий – посланец богов, так?» – «Чего вы хотите? И откуда вам известен номер моего телефона?» – спросил я. «Мы хотим, чтобы ваш журналист из медицинской колонки держал свой нос подальше от людей и мест, к которым он не имеет отношения, – Мне ответили. – Иначе однажды поутру он проснется и обнаружит, что носа у него больше нет. Ах да! Забыл добавить. А вы, сэр, останетесь без работы и без журнала».