Фюзеляж держится

— В бою не добавилось?

— Нет.

Он встал, вытер руки о ветошь которая торчала из кармана комбинезона. Посмотрел на меня — не долго, но внимательно.

— Левый ШКАС, — сказал я.

Мирошник остановился.

— Что левый ШКАС.

— В бою заметил — бьёт чуть ниже прицельной линии. Немного, но заметно. Первая очередь по Ju-88 ушла ниже чем я целил.

Он помолчал секунду. Потом снова посмотрел на меня — на этот раз иначе. Не как смотрят на пилота — как смотрят на человека который сказал что-то неожиданное.

— Курсанты обычно просто жмут гашетку, — сказал он.

— Знаю.

— И не замечают куда летит.

— Замечаю.

Мирошник помолчал ещё. Потом кивнул — коротко, сам себе, как будто принял какое-то решение.

— Посмотрю крепление, — сказал он. — К вечеру поправлю.

— Добро.

Он уже шёл к инструментам, когда я добавил:

— Там ещё правый педальный узел немного люфтит. Не критично, но есть.

Мирошник остановился. Не обернулся — просто остановился. Постоял секунду. Потом пошёл дальше, уже не говоря ничего.

Это, наверное, было его способом сказать что он услышал.

Доклад я давал Чубу — Жогин был занят с командирами других эскадрилий, Чуб за него. Стояли у входа в землянку, Чуб слушал и кивал, иногда переспрашивал детали. Я говорил словами Петра — коротко, по форме, стараясь не использовать терминологию которой в сорок первом ещё нет или которая выдаст лишнее. Пару раз споткнулся, поправил себя на ходу.

Чуб ничего не заметил. Или заметил и не показал — с Чубом было непонятно: он казался простым и открытым, но это могло быть и маской.

— Нормально, — сказал он когда я закончил. — Иди поешь. Вечером разбор.

— Есть.

— И — Ковров.

Я обернулся.

— Ты первый раз на таком перехвате?

— Да.

— Нормально держался, — сказал Чуб. — Не потерялся, в строю был. Жогин видел.

Он уже уходил, не ожидая ответа. Это была похвала — немногословная, без лишних слов, именно такая.

В землянке за завтраком — вернее за тем что осталось от завтрака, потому что тревога подняла всех до еды — было шумно. Лыков жевал хлеб и рассказывал что видел как один Ju-88 уходил с дымящим мотором, вот прямо точно дымил, и надо было его догнать. Панченко говорил что это был не дым а выхлоп, у Ju-88 с одного двигателя всегда выхлоп при наборе мощности, он читал. Лыков говорил что Панченко читал не то. Панченко говорил что Лыков вообще ничего не читал.

Коля Басов ел молча и смотрел то на одного то на другого.

Мальцев — бледный, тёмный, тихий — сидел в углу и писал что-то в маленькой тетрадке. Он всегда что-то писал. Стихи, говорили. Никто не лез.

Я ел перловку и слушал. Карпухинская часть меня отмечала детали — кто как держится, кто что говорит, кто за едой молчит, кто смеётся. Полезная информация, потом пригодится. Ковровская часть просто была дома — эти люди были знакомы, три дня это немного, но всё равно.

— Анекдот, — объявил Панченко.

— Опять про Гитлера и Чемберлена? — спросил Лыков.

— Новый.

— У тебя все анекдоты новые и все одинаковые.

— Этот другой. Значит, встречаются Гитлер и Муссолини. Гитлер говорит: «Дуче, я завоюю весь мир». Муссолини говорит: «А мне что останется?» Гитлер говорит: «Тебе оставлю Италию».

Пауза.

— И что? — спросил Лыков.

— Всё. Смешно же.

— Где смешно?

— Ну — Италию. Они же союзники. А он ему — Италию.

Лыков подумал.

— Не смешно, — решил он.

— Очень смешно, — не согласился Панченко. — Просто ты не понимаешь.

Коля Басов хихикнул. Панченко просиял.

— Вот! Ковров, смешно?

— Терпимо, — сказал я.

— Вот — терпимо. Уже двое. Большинство.

— Нас четверо, — заметил Лыков.

— Мальцев, — позвал Панченко. — Смешно?

Мальцев не поднял головы от тетрадки.

— Не знаю, — сказал он. — Я не слушал.

Панченко развёл руками — видишь, мол, с кем приходится работать. Лыков откусил хлеба. Коля Басов улыбался ещё — ему было смешно, просто он не хотел окончательно сдавать Лыкова.

Хорошие люди. Живые.

Я ел перловку и думал что надо выучить их всех — не как имена в списке, а как людей. Кто как реагирует, кто на что злится, кто первым выйдет из строя если что пойдёт не так. Это важнее тактики.

После ужина Жогин вызвал меня.

Не сразу — сначала был разбор вылета, общий, эскадрилья стояла полукругом у командирской землянки. Жогин разбирал коротко: что сделали правильно, что нет, на что обратить внимание. Меня не трогал — я был на хорошем счету после первого боя, да и в перехвате держался в строю. Прошёлся по другим: Лыков чуть запоздал с разворотом на отходе, Панченко потерял ведущего на пять секунд в свалке — мало, но было.

После разбора кивнул мне: останься.

Разошлись. Мы стояли вдвоём у входа. Жогин закурил. Предложил — я отказал. Он кивнул — без комментариев.

— Три дня на фронте, — сказал он.

— Так точно.

— В Каче сколько налетал.

— Сорок два часа.

— На И-шестнадцатом.

— Двадцать восемь.

Он затянулся. Смотрел куда-то в сторону — туда где за деревьями садилось солнце. Оранжевое, крупное, южное. Не псковское.

— Сорок два часа — это мало, — сказал он.

— Так точно.

— Тот манёвр вчера. Разворот навстречу под атакующего. Это не в программе Качи — я знаю программу Качи.

— Читал, — сказал я. — В «Вестнике воздушного флота» была статья про испанские бои. Там описывали такой приём против более скоростного противника.

Жогин посмотрел на меня. Не враждебно — оценивающе. Как смотрят на машину перед вылетом: годна, не годна, что может преподнести.

— В Каче читали «Вестник воздушного флота»?

— В библиотеке был подшивка.

— Ты пользовался библиотекой.

— Да.

Пауза. Он докурил, бросил окурок, придавил сапогом.

— Завтра летишь со мной, — сказал он. — Вторым. Держись в ста метрах, ведущего не теряй. Атакуешь по команде — или если заходят на тебя, тогда сам.

— Понял.

— Иди.

Я пошёл. Спиной чувствовал — смотрит. Не подозрительно, просто смотрит и думает. Он не верил про библиотеку. Но у него не было другого объяснения, и пока не было — он принимал моё. Временно.

Значит, надо держаться и не давать других поводов.

Лыков достал баян сразу после отбоя.

Не спрашивал — просто достал из-под нар потёртый футляр, открыл, снял инструмент. Баян был мятый, с одной западающей клавишей — при каждом нажатии она давала чуть запоздалый звук, будто задумывалась на долю секунды. Лыков знал об этом и огибал её, играл вокруг. Получалось всё равно хорошо.

Начал с «Катюши» — тихо, без пения. Просто мелодия, негромко, как будто для себя.

Панченко лежал на нарах и смотрел в потолок. Мальцев убрал тетрадку и тоже лежал. Коля Басов закрыл глаза. Не спал — слушал.

Потом Лыков перешёл на что-то своё. Медленное, протяжное, без названия — может сам сочинил, может услышал где-то и запомнил. Мелодия была простая и немного грустная, и в ней была вся эта землянка, весь этот вечер, всё что было снаружи и чего никто не называл вслух.

— Сыграй весёлое, — попросил Панченко.

— Потом.

— Ну чего грустное-то.

— Не грустное. Просто медленное.

— Одно и то же.

Лыков не ответил — продолжал играть. Панченко ещё раз открыл рот и закрыл. Медленное так медленное.

Я лежал и слушал и думал что надо разобраться с Жогиным. Не сейчас — потом, постепенно. Он будет смотреть, накапливать наблюдения. Это неизбежно — он профессионал и видит что что-то не так, просто не знает что именно. Надо дать ему привыкнуть к тому что Ковров — странный, но свой. Странный — это не страшно. Чужой — страшно.

Клавиша западала, мелодия шла дальше.

Где-то на западе грохнуло — один раз, глухо. Потом тишина. Потом снова баян.

— Лыков, — сказал Коля Басов не открывая глаз. — Ту сыграй, которую в прошлый раз.

— Которую.

— Ну — про степь. Которая медленная.

— Эта и есть медленная.

— Нет, та другая.

Лыков подумал и перешёл на другую мелодию. Коля Басов кивнул с закрытыми глазами.

Я лежал и думал: хорошие люди. Надо их беречь.

Это была не программа — просто мысль. Просто факт.

Следующий день начался с дождя.

Мелкого, упрямого, такого который не льёт а висит в воздухе. Полёты отложили до полудня. Лётчики сидели по землянкам, технари возились у самолётов под навесами. Кузин — старшина по хозяйству, квадратный и хозяйственный — разбирался с каким-то ящиком у склада, что-то считал, что-то записывал.

Я пошёл к Мирошнику.

Не потому что делать было нечего — потому что там было интересно.

Он копался в моторе. Снял капот, разложил инструменты на ветоши в аккуратный ряд. Работал методично, без лишних движений — каждое действие точное, выверенное. Я подошёл, встал рядом, посмотрел.

— Помогать не надо, — сказал он не поворачиваясь.

— Знаю. Смотрю.

Он покосился на меня. Помолчал.

— Смотри.

Я смотрел. М-63 изнутри — другой мир: звёздообразный, девять цилиндров, всё компактно и плотно, каждая деталь на своём месте. Мирошник снял что-то, осмотрел, положил обратно. Снял другое.

— ШКАС поправил? — спросил я.

— Поправил.

— И педальный узел?

— И его.

— Спасибо.

Он не ответил. Продолжал работать.

Я смотрел на мотор и думал что это красивая машина — не снаружи, внутри. Снаружи И-16 некрасивый: пузатый, короткий, с тупым носом. Но внутри — всё на месте, всё продуманно, ничего лишнего.

— Сколько раз ты его перебирал? — спросил я.

— Что.

— Мотор. Сколько раз разбирал.

Мирошник подумал.

— На этой машине — три. До этой — не считал.

— Давно в авиации?

— С тридцать четвёртого.

— Семь лет.

— Да.

Он снял крышку клапана, посмотрел внутрь. Нахмурился. Что-то там не нравилось.

— Этот мотор — хороший? — спросил я.

— М-63 — приличный, — сказал Мирошник без паузы. Это была тема на которую он мог говорить. — Тысяча сто лошадей, надёжный. Капризный в обслуживании, но если за ним следить — работает. — Он взял инструмент, что-то подтянул. — Немецкий лучше.

— DB-601?

Он опять покосился на меня.

— Знаешь.

— Читал.

— DB-601, — повторил он. — Тысяча двести лошадей, впрыск топлива прямой — не карбюратор. В перевёрнутом полёте не глохнет. — Он помолчал. — Наш глохнет.

— Знаю. Это проблема.

— Большая проблема, — согласился Мирошник. — Немец уходит вниз — ты не можешь преследовать, у тебя мотор чихает. Он это знает.

— Используют.

— Постоянно.

Он закончил с клапаном, взял тряпку, вытер руки. Посмотрел на меня — внимательно, без спешки.

— Откуда знаешь про DB-601?

— Интересуюсь техникой.

— В Каче интересуются?

— Я — интересуюсь.

Он помолчал. Потом сказал:

— У нас был один такой. Ещё до войны, в тридцать девятом. Молодой лейтенант, всё время у самолётов торчал, вопросы задавал. Жогин его гнал — говорил мешает. А он всё равно приходил.

— Что с ним стало?

— Халхин-Гол, — сказал Мирошник. — Сбили в августе. Хороший лётчик был.

Он снова взялся за инструменты. Разговор был закончен — не грубо, просто закончен.

Я стоял ещё немного, потом пошёл.

После обеда дождь кончился, полёты открыли. Жогин поставил меня ведомым — как и говорил. Вылет прикрытия: над дорогой висели немецкие корректировщики, их надо было согнать.

Hs-126 мы нашли быстро — одиночный, летел медленно и спокойно над колонной отступающей пехоты. Высота восемьсот, никакого прикрытия. Жогин пошёл первым, я прикрывал.

Немец попытался уйти — разворот, снижение. Не успел. Жогин поймал его короткой очередью, корректировщик задымил и пошёл вниз. Без взрыва — просто лёг в поле и горел.

Я смотрел как горит и думал что там внутри два человека.

Потом перестал думать об этом и вернулся к слежению за небом — сзади, снизу, сбоку. Это важнее.

Жогин на обратном пути шёл молча. Я держал дистанцию и тоже молчал. Под крылом тянулась дорога — по ней шла пехота, много пехоты, растянулась на километры. Шли пешком, без техники. Брошенная техника стояла у обочины — грузовики, пушки, один танк перевёрнутый в кювете.

Отступление.

Я знал чем оно кончится и когда. Это было одновременно легче и тяжелее — легче потому что знал что кончится, тяжелее потому что знал сколько людей не доживут до конца.

Под крылом шла пехота.

Я смотрел вниз и думал: это не учебник. Это люди.

Вечером в землянке играли в карты.

Чуб организовал — достал затрёпанную колоду, расчистил ящик под стол, поставил свечу. Позвал Лыкова, Панченко, меня.

— Умеешь? — спросил Чуб.

— Умею.

— В дурака или в подкидного?

— В подкидного.

— Отлично.

Правила Пётр помнил телом — карты легли в руки правильно, ходы приходили сами. Чуб жульничал — я заметил на второй раздаче, он снимал карту со стола под видом поправления и брал себе. Лыков тоже заметил, смотрел хитро, ничего не говорил. Панченко не замечал — он вообще не умел хорошо играть в карты, думал медленно и каждый ход переспрашивал правила.

— Панченко, — сказал Лыков. — Ты не можешь крыть козырем когда у тебя не козырь.

— А у меня козырь.

— Покажи.

— Не обязан показывать.

— Обязан — ты сказал что крываешь козырем.

— Ну и крою.

— Бубна — не козырь. Козырь — трефа.

— А-а, — сказал Панченко. — Я думал бубна.

— Ты всегда думаешь бубна.

Чуб смеялся — искренне, заразительно. Взял ещё карту со стола, очень аккуратно. Я сделал вид что не видел.

— Слышали новость? — сказал Чуб, тасуя карты для следующей раздачи.

— Какую.

— В соседнем полку, у Федосеева, появился немецкий ас. За неделю — пятеро наших.

— Один? — спросил Лыков.

— Один. Один немец, пятеро наших.

— Хороший лётчик.

— Очень хороший. — Чуб раздал карты. — Говорят, у него уже больше сорока побед. Experte называется, у них так называют лучших.

Я взял свои карты и разложил их. Слушал внимательно.

— Откуда сорок? — спросил Панченко. — Война только началась.

— Не только у нас война, — сказал Лыков. — Он, небось, ещё Францию воевал. И Польшу.

— А, — сказал Панченко. — Тогда понятно.

— Описание есть? — спросил я.

Чуб посмотрел на меня.

— Что за описание.

— Тактика его. Как работает.

— Откуда мне знать тактику. — Чуб пожал плечами. — Говорят, быстрый очень. С вертикали бьёт и уходит, не задерживается.

— Стандартно для Bf-109F.

— Это новый — Фридрих. У него ещё быстрее.

— Слышал, — сказал я. — Хожу.

Я зашёл семёркой. Чуб покрыл тузом — откуда у него туз, он их уже два взял со стола. Лыков смотрел на Чуба с нежным презрением.

— Под Киевом строят новую линию, — сказал Лыков.

— Кто говорит.

— Надя из связи. Слышала краем уха.

— Надя из связи всегда что-нибудь слышит, — сказал Чуб.

— И всегда правда выходит.

— Значит строят.

— Значит строят.

Панченко подкинул не ту карту и расстроился. Лыков забрал взятку. За окном землянки было тихо — дождь давно кончился, цикады молчали, только где-то далеко на западе что-то изредка глухо стучало. Привычный звук уже. Фон.

— Ковров, — сказал Чуб. — Ты откуда родом?

— Саратов.

— Далеко. Я из Полтавы. — Он посмотрел в карты. — Девушка там осталась. Написал три письма, ответа нет.

— Может почта плохо ходит.

— Может, — согласился Чуб без особой уверенности. — Или уже не моя девушка. — Он засмеялся — легко, без горечи. — Лыков, ты мухлюешь?

— Что.

— Ты взял мою карту.

— Я взял свою карту.

— Свою ты уже положил. Я видел.

— Ничего ты не видел.

Они некоторое время смотрели друг на друга. Потом оба засмеялись. Панченко не понял почему смеются, но тоже засмеялся.

— Ладно, — сказал Чуб. — Сдаёмся. Ковров выиграл.

— Я не выиграл ещё.

— Выиграешь. У тебя лицо такое — ты выиграешь.

Он перетасовал карты и убрал колоду в карман. Игра была закончена.

Поздно вечером, когда остальные уже спали или делали вид что спят, Коля Басов подошёл ко мне у самолётов.

Я сидел на краю крыла — Мирошник разрешал, пока не трогаешь ничего лишнего. Тихо, темно, звёзды яркие. Где-то далеко прожектор водил по небу — там, на западе, ловил кого-то.

Коля сел рядом. Помолчал.

— Завтра меня поставят в пару? — спросил он.

— Жогин сказал. Со мной.

— Хорошо. — Он помолчал ещё. — Страшно?

— Что страшно.

— Ну — первый раз в бою.

Я подумал как ответить. Не утешать — Коля не ребёнок, утешения он не просил.

— Первый раз — непонятно, — сказал я. — Делаешь что умеешь, думать некогда. Страшно потом — когда садишься.

— И долго страшно?

— Минут пять. Потом проходит.

Коля кивнул.

— А если сделаешь что-нибудь не то?

— Что значит не то.

— Ну — растеряешься. Или вместо того чтобы помочь наоборот.

Я посмотрел на него. Он смотрел перед собой — не на меня, в темноту. Серьёзный, сосредоточенный. Не трус — это точно. Просто думает заранее, просчитывает варианты.

— В паре главное одно, — сказал я. — Не теряй ведущего из виду. Всё остальное — вторично.

— Не терять из виду.

— Да. Куда он — туда ты. Что бы ни происходило.

— А если заходят на него — а я не вижу?

— Смотри лучше.

Коля хмыкнул — коротко.

— Просто?

— Просто. Трудно, но просто.

Он помолчал. Потом сказал:

— Я в Рязани хотел учителем физики стать. Три года в институте проучился — потом призвали в лётное.

— Жалеешь?

— Нет. Мне нравится летать. — Он помолчал. — Просто странно — три года учился на одно, а делаю другое.

— Бывает.

— У вас тоже так?

— По-своему, — сказал я.

Он не спросил что значит по-своему. Умный мальчик.

— Мама пишет? — спросил он.

— Написал ей. Ответа ещё нет.

— Моя пишет каждую неделю, — сказал Коля. — Про огород, про соседей, про кота. — Он улыбнулся в темноту. — Про кота подробно очень. Кот у неё важный.

— Как зовут кота?

— Барсик. — Он засмеялся тихо. — Имя — так себе, но кот хороший.

Мы помолчали. Прожектор на западе нашёл кого-то — луч остановился, несколько секунд держал, потом потерял.

— Ковров, — сказал Коля. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Вы не похожи на человека который три дня на фронте.

Я не ответил сразу.

— Четыре, — сказал я. — Четвёртый уже.

— Всё равно. Вы — другой. Как будто давно воевали.

Я смотрел на западный горизонт. Там где прожектор потерял кого-то.

— Я много читал про воздушные бои, — сказал я. — Интересовался. Вот и кажется.

Коля подумал.

— Может, — сказал он.

Не поверил. Но принял. Умный мальчик.

— Иди спать, — сказал я. — Завтра летим.

Он спрыгнул с крыла, пошёл к землянке. У входа обернулся.

— Ковров. Спасибо.

— За что.

— Ну — поговорили.

Я кивнул. Он ушёл.

Я сидел на крыле ещё минут десять. Смотрел на звёзды и думал что Коля Басов — хороший парень. Рязань, учитель физики, кот Барсик. Не надо ему было идти в лётное.

Потом перестал думать об этом и пошёл спать.

Утром Жогин поставил нас в пару.

Вылет — прикрытие колонны отступающей пехоты, дорога на восток, два часа в воздухе. Я объяснил Коле ещё раз на земле: держись в ста метрах, не теряй из виду, атакуешь только если заходят на тебя или по команде. Коля слушал и кивал.

Мирошник осматривал оба самолёта. Мой — уже проверенный, левый ШКАС поправлен, педальный узел подтянут. Колин — чуть старше, мотор с характером, но в порядке.

— Готовы? — спросил Мирошник.

— Готовы.

Он кивнул и отошёл — без напутствий, без лишних слов.

Взлетели.

Коля держался хорошо — я следил краем глаза. Дистанция правильная, не отставал, не обгонял. Нервничал — это было видно по тому как его машина чуть покачивалась на мелких воздушных ямах: нервный пилот держит ручку чуть туже чем надо, машина это чувствует. Но нервничал тихо, без лишних движений.

Под крылом тянулась дорога.

Пехота шла плотно, kilometre за kilometre. С высоты двухсот метров это было — много людей и мало техники. Несколько грузовиков, пара лошадиных повозок, много людей пешком. Шли медленно. Шли на восток.

Я смотрел вниз и думал что знаю чем закончится это отступление. Знаю когда немцы остановятся, знаю на какой линии. Это немного. Но немного лучше чем ничего.

По радио Коля молчал — хорошо молчал, дисциплинированно. Раз спросил курс — я ответил. Больше ничего.

Над колонной было спокойно. Немецких самолётов не было. Два часа туда-обратно, без контакта, с посадкой на своём аэродроме.

Коля после посадки сидел в кабине ещё минуты три. Потом вылез. Лицо обычное — не белое, не потное. Спокойное. Может, разочарован что не было боя. Может, рад.

— Нормально, — сказал я.

— Первый раз скучно, — сказал он.

— Бывает.

— В следующий раз — интереснее?

— Не обязательно.

Он кивнул. Пошёл к землянке. У Мирошника за спиной обернулся:

— Ковров. Я не потерял вас из виду.

— Знаю. Видел.

Он улыбнулся — коротко, для себя — и ушёл.

Мирошник стоял рядом и смотрел как он уходит.

— Молодой, — сказал Мирошник.

— Девятнадцать.

— Моему сыну восемнадцать, — сказал Мирошник. И замолчал.

Больше он ничего не добавил. Взял инструменты и пошёл к самолёту. Я смотрел ему вслед и думал что у Мирошника есть сын восемнадцати лет и что Мирошник, наверное, думает об этом каждый раз когда смотрит на Колю Басова.

Это была первая личная вещь которую он мне сказал.

Вечером я написал Анне Петровне.

Второе письмо. Первое ушло — Кузин показал куда относить, при штабе был связной который собирал почту раз в два дня.

Я сел с бумагой и карандашом — карандаш уже поточен, знал что понадоблюсь. Думал минут пять. Потом написал:

Дорогая мама. Получил ли ты моё первое письмо — не знаю, почта ненадёжная. Пишу второе на всякий случай.

Живой, здоровый. Летаем каждый день, иногда по два вылета. Кормят нормально. Вчера была перловка с маслом — это хорошо, не всегда бывает масло.

Товарищи нормальные. Роман из Полтавы всё так же весёлый. Есть ещё Коля — молодой, из Рязани, хочет стать учителем физики. Аккуратный мальчик.

Я остановился. Аккуратный мальчик — это было не Петровское, это было Фёдоровское. Он бы не написал про Колю «аккуратный мальчик». Но пусть — Анна Петровна не знает как он писал раньше. Пусть думает что война изменила.

Небо здесь хорошее. Много его. Днём синее, вечером — оранжевое и красное, очень яркое. Не как у нас.

Не беспокойся. Береги себя.

Петя.

Я перечитал. Нормально. Живое — не рапорт. Сложил, убрал в карман, утром отдам Кузину.

В землянке было тихо. Лыков уже спал. Панченко возился с чем-то в темноте — шуршал. Мальцев писал при огарке свечи, аккуратно, мелкими буквами.

— Стихи? — спросил я тихо.

Он поднял голову.

— Да.

— Про что?

Он подумал.

— Про небо в основном, — сказал он.

Я кивнул и лёг. Хорошая тема, подумал я. Есть про что писать.

Заснул быстро — первый раз за несколько дней нормально заснул. Снаружи была тишина — настоящая, без далёкого грохота. Только цикады.

Хорошая ночь.