Круглов. Сталинград

Осипов остановился у края разрушенной комнаты, лёг и показал мне рукой то же самое. Через улицу предстояло перебежать метров восемь. За ней торчал обломок ворот.

— По одному, — сказал он.

— Вижу.

Сначала ушёл он. Я дождался, пока связной скроется за воротами, и встал.

Голова отозвалась тупой болью. Я дал ей несколько секунд и перебежал. На той стороне пришлось сесть прямо на землю.

Осипов протянул руку. Я покачал головой.

— Сам.

Он убрал руку и посмотрел в сторону реки.

Я тоже посмотрел.

Между развалинами открылась вода. Широкая, с дымом над ближним берегом. Дальняя сторона лежала низко; за ней поднималось светлое небо. Посреди реки двигалась маленькая чёрная точка. За ней тянулся белёсый след.

Волга.

Я узнавал её не по берегам. Ни одного из этих берегов раньше не видел. Название пришло вместе с ощущением мокрой гимнастёрки, тесного борта и чужого локтя у лица. Кто-то дышал мне в ухо, пахло соляркой. В темноте нельзя было понять, сколько ещё до суши.

Воронин уже переправился.

Я не переправлялся. Но помнил, как держал винтовку над водой.

— Долго здесь? — спросил я Осипова.

— В городе?

— Да.

— Второй день. Вы ж с нами были.

Он посмотрел на мою каску и больше ничего не добавил.

Я поднялся.

Штабной подвал нашли не сразу. В доме с кабинетом уже горело. Одеяло, закрывавшее окно, торчало из выбитой рамы. Над ним лизал стену огонь.

Осипов выругался, обошёл дом и заглянул в приямок.

— Есть кто?

Изнутри ответили. Нас провели через заднюю дверь, вниз по ступеням.

Капитан Ершов сидел на перевёрнутом ящике. Карту перенесли сюда, разложили на двери. Один край двери лежал на табурете, другой на кирпичах. Возле стены связист крутил ручку телефонного аппарата.

— Воронин? — Ершов поднял голову. — Что с домом?

Я доложил. Коротко: огонь с углового здания, потери, отход из двора, две точки в подвале, подход вдоль стены простреливается.

— Взяли хоть часть?

— Нет.

Капитан провёл ладонью по лицу. На рукаве была та самая прожжённая дырка.

— Соседи к проходу не выйдут, пока там немцы. У них раненые лежат. На улицу сунулись — ещё троих положили.

— Нужен другой заход. С этой стороны они нас ждут.

— С другой стороны у нас никого.

— Проверим через соседний двор. И нужны гранаты. Девять осталось.

Ершов посмотрел на меня внимательнее.

— Тебя задело?

— Контузило. Сознание терял.

— На медпункт сходи.

— Схожу. Савельева надо вынести, нога. Демин в плечо. Санитар просит эвакуацию.

Капитан подозвал бойца у лестницы.

— Двух носильщиков найдёшь. На обратном пути с Ворониным. Заберёте лежачего. Санитар покажет.

Тот кивнул и ушёл.

— Демин идти может? — спросил Ершов.

— С помощью.

— Пусть фельдшер посмотрит. Всех снять не могу. Но если отправлять надо — отправляйте.

Связист опять закрутил ручку. Ответа не было. Он посмотрел на капитана, тот отмахнулся.

— Провод проверять пошли?

— Пошли.

Ершов придавил пальцем угол карты.

— Взвод пока держи. Не давай им выйти к нашему двору. Увидишь движение — докладывай. Соседний проход проверь. До вечера надо в дом вцепиться, хотя бы в нижний этаж.

— Поддержка будет?

— Пулемёт у тебя есть.

— Он в подвальное окно не достаёт. Миномёт бы.

— Миномётчиков запрошу. Когда смогут, не знаю. Там свои недалеко, сначала мне подходы покажешь.

Он наклонился над картой, отмечая карандашом место. Я смотрел на изгиб берега, на квадраты кварталов. Возле руки капитана лежал небольшой лист с записью.

«16.9.42».

Число я прочитал дважды.

— Сегодня шестнадцатое? — спросил я.

Ершов поднял глаза.

— Сегодня. Ты всё-таки на медпункт зайди.

Шестнадцатое сентября. Сорок второй год.

До ноября далеко. До февраля ещё дальше.

Ноябрь и февраль я помнил. Примерно. Военные операции, стрелки на школьной карте, окружение, капитуляция. Где на этой карте находился дом, из которого нас только что встретили, я не знал.

Я знал, что Сталинград удержат.

Про Воронина в учебнике не писали.

— Боеприпасы у берега получать, — сказал капитан. — Найдёшь старшину Лукина. Скажешь, от меня. Если гранаты пришли — даст. Осипов место знает.

— Понял.

— И врача.

— Понял, товарищ капитан.

Ершов уже повернулся к связисту. Разговор закончился.

***

К реке мы спустились по оврагу.

Сначала под ногами был кирпич, потом сухая земля. В узком месте приходилось идти боком, прижавшись к склону. Навстречу подняли носилки. Осипов отступил, я помог придержать заднюю ручку, пока носильщик переставлял ноги.

На носилках лежал человек без сапог. Ступни были укутаны серой тряпкой. Он смотрел на меня и шевелил губами.

— Воды просит? — спросил я.

— Не давать, — ответил носильщик. — Живот.

Мы разминулись.

Ниже, в углублении под склоном, устроили перевязочное место. Бинты сушились на палке. Возле входа сидел санитар и обрезал ножом штанину. Раненый придерживал край ткани, чтобы тот не касался раны.

Меня посадили рядом.

Врач оказался женщиной с коротко остриженными волосами. Гимнастёрка на плечах сидела свободно, рукава были закатаны. Она выслушала, что произошло, осмотрела ухо и вытерла подсохшую кровь.

— Ударной волной повредило. Левым хуже слышите?

— Хуже.

Она проверила глаза, велела вытянуть руки, пройти несколько шагов.

На третьем меня повело вправо.

— Достаточно. Ложитесь.

— Надолго?

— Пока не посмотрю ещё раз.

Я лёг на свободное место у стены. Осипов присел у входа.

Несколько минут ничего не происходило. Земля подо мной больше не двигалась. Боль в голове осталась, но уже можно было думать, не держась за какой-нибудь предмет.

Я закрыл глаза.

Бордюр. Сухарик. Чужое лицо над чёрной маской.

Открыл.

Вдоль стены лежали раненые. Ближайший держал в руке кисет и пальцем пытался подцепить тесёмку. Второй смотрел на его пальцы. Третий спал или был без сознания.

Я жив. Сергей Круглов жив — если именно это так называется. Алексей Воронин тоже был здесь, в памяти, в движениях рук. Только спросить его нельзя.

Пришлось оставить это как есть.

Снаружи закричали. Осипов встал, вышел и тут же вернулся.

— Лодка идёт.

Со стороны воды донеслись два разрыва. Не близко, но врач подняла голову.

— Ты сюда раненых не веди, — сказала она связному. — Сначала санитару покажи. Здесь уже некуда.

Я сел.

— Рано, — сказала врач.

— Боеприпасы получить надо.

— Получите. Сначала посидите. Опять затошнит — обратно ложитесь.

Я посидел. Потом встал, держась за стену. На этот раз не повело.

Врач смотрела, как я застёгиваю кобуру.

— Оглушённое ухо не ковырять. Воду в него не лить. Рвота вернётся, станет хуже видеть — ко мне. И самому в атаку сейчас не лезть.

Я кивнул.

— Это не согласие для вежливости, лейтенант.

— Слышал.

Она посмотрела на моё левое ухо.

— Надеюсь.

У берега теснились люди. Они прятались между бочками, в ямах, за остатками пристани. На воде к нам шла моторная лодка. Нос низкий, борта облеплены людьми. Посреди лежали ящики, поверх них сидел боец с бинтом на голове.

Ближе к берегу мотор захлебнулся и замолчал.

Лодку развернуло боком.

Человек у кормы дёргал что-то внутри. Другой взял весло, но свободного места для гребка почти не было. Течение сносило их ниже.

Со стороны города глухо ударило. Над водой, позади лодки, поднялся столб брызг.

В яме рядом кто-то выругался.

— К берегу! — кричал человек у кормы. — Носом к берегу!

Он кричал своим, но стоявший возле меня старшина уже вытягивал бухту верёвки.

— Кто свободный, сюда!

Осипов первым спустился по грязному откосу. Я пошёл следом, ухватился за вбитый в землю кол и помог старшине вытянуть верёвку из-под пустого ящика.

На лодке увидели нас.

Человек с веслом замахнулся и бросил конец. Не добросил. Верёвка упала в воду.

Осипов шагнул глубже. Вода дошла ему до пояса. Он поймал мокрый конец, вытащил и передал наверх.

— Не на шею, на кол! — рявкнул старшина кому-то за моей спиной.

Мы потянули. Лодка медленно повернулась носом к нам. Волна ударила в борт, и сидевший на ящиках раненый сполз внутрь.

Я упёрся сапогами. Верёвка резала ладонь, пальцы разжимались. Помог другой боец — взялся впереди меня, ниже, удержал рывок.

Вода снова вспухла. На этот раз ближе. Брызги дошли до берега.

— Держать! — кричал старшина. — Держать, мать вашу!

Лодка ударилась носом о грунт. Осипов ухватился за борт. Изнутри вылезли двое, вместе с ним придержали её.

— Ящики сначала! — крикнул человек с берега.

— Человека сначала! — ответил старшина.

Он ткнул в раненого, лежавшего поперёк прохода. Того подхватили под мышки, передали Осипову и ещё одному бойцу. Мне досталась винтовка. Я отнёс её выше, положил рядом с владельцем.

У раненого на виске промокал бинт. Другую руку он держал прижатой к груди.

— Как зовут? — спросил я.

Он посмотрел на меня, но не ответил.

— На подходе осколками взяло, — сказал лодочник. — Ещё один у кормы. Того осторожно.

Ящики пошли по рукам. Тяжёлые, неудобные, мокрые. Люди вытягивали их из лодки, тащили к ямам и возвращались.

Я взял один край. С другого держал старшина. Донесли до углубления под склоном, поставили. Из воды торчали ещё два бойца. Они не выпускали борт.

Мотор наконец заработал. Лодочник заглушил его, махнул санитару: на обратную дорогу грузили раненых с берега.

Я посмотрел на реку.

На той стороне не было огня. Во всяком случае, отсюда я его не видел. Туда можно было уехать. С контузией, кровью из уха, врачебным направлением. Врач наверху, наверное, даже не стала бы спорить.

Я видел, куда кладут второго раненого из лодки. Лицо у него было совсем белым, брюки насквозь промокли. Санитар обрезал ткань, проверяя ногу.

Пока я смотрел, места на обратную дорогу заняли.

Старшина присел возле ящика и вытащил из кармана промокшую бумагу.

— Ты чей, лейтенант?

— Ершова. Лукин нужен.

— Я Лукин. Чего надо?

— Гранаты, патроны. Девятнадцать человек, двое раненых. Дом берём.

— Все дом берут.

Он сложил бумагу и осмотрел ящики.

— Какие патроны?

— Винтовочные. На ручной пулемёт тоже.

Лукин подозвал бойца с молотком. Тот сбил крышку с одного ящика. Внутри под бумагой лежали пачки.

— Бери. Унесёте сколько?

Я посмотрел на Осипова. С гимнастёрки связного стекала вода, сапоги хлюпали при каждом шаге.

— Один ящик вдвоём.

— Вдвоём далеко не уйдёте. Расфасуем.

Лукин нашёл два пустых мешка. Патроны переложили, оставив часть в ящике. Гранаты оказались в соседнем. Старшина отсчитал шесть корпусов, отдельно передал завёрнутые запалы.

— До Бурова в упаковке донести, — сказал я Осипову.

— Знаю, товарищ лейтенант.

Связной приподнял оба мешка и взял тот, что был тяжелее.

Я это заметил. Он заметил, что я заметил, и сделал вид, будто поправляет лямку.

Спорить не стал.

***

Обратно поднимались медленнее.

Лодка уже уходила. Мотор стучал неровно. Внутри теперь лежали люди, и никто не сидел на ящиках. Санитар на корме держал раненого за плечо, чтобы того не раскачивало.

У перевязочного места нас окликнули.

Миша стоял рядом с носилками. Рядом — два бойца, которых прислал Ершов. На носилках лежал Савельев, укрытый шинелью. Из-под неё торчала нога с привязанными досками.

— Донесли? — спросил я.

— Как видишь.

Миша посмотрел на наши мешки.

— Положи.

— Что?

— Мешок. Носильщик руку сорвал. Ему груз легче, чем ручку держать. До перевязочной донесёшь.

Один из бойцов прижимал правую кисть к боку. Из рукава капала кровь.

Я поставил мешок. Боец поднял его левой рукой, закинул на плечо.

— Я же могу, — сказал он Мише.

— Можешь. Сразу за лейтенантом пойдёшь.

Я взялся за переднюю ручку носилок. Осипов хотел подойти, но Миша отослал его за санитаром.

— Здесь недалеко, — сказал он мне. — Не спеши.

Недалеко было метров тридцать. Половина — вверх.

К пятнадцатому метру у меня дрожали предплечья. Я остановился, предупредил второго носильщика и осторожно поставил свою сторону. Савельев открыл глаза.

— Товарищ лейтенант?

— Я.

— Винтовку оставил.

— Буров забрал.

— Точно?

Я не видел, как он забирал. Но видел оружие у стены, когда мы уходили.

— Точно.

Савельев закрыл глаза.

Мы донесли его до перевязочного места. Там носилки приняли. Миша коротко объяснил рану, отдал записку. Врач, осматривавшая меня, даже не подняла головы. Смотрела на ногу.

Я шагнул к стене, освободил проход.

— Демин где? — спросил я у Миши.

— У Бурова. Повязку поправил. Пока держится. Ещё раз промокнет — вести сюда.

— А ты почему Савельева сам привёл?

— Потому что его нога на дороге однажды уже зацепилась. Второй раз не надо.

Он подтянул медицинскую сумку. Вышли мы вместе.

В расположении взвода осталось восемнадцать человек. Демин с нами, Савельев на перевязочном пункте. Двое убитых в прежнем дворе.

Имена погибших я спросил у Миши по дороге.

— Рябов и Сухов, — сказал он. — Рябова ты рядом с собой видел. Сухов у телеги.

Я повторил про себя.

Чужая память не помогла. Пришлось запомнить самому.

У разбитых ворот нас ждал боец с двумя флягами. Увидев Мишу, протянул одну.

— Сказали набрать. Там воды нет.

— Где набрал?

— У повара. Кипячёная.

Миша взял флягу, встряхнул.

— Полная?

— Полная.

— Тогда чего трясёшь? Донеси.

Боец забрал её и пошёл впереди. Осипов держался за ним. Я шёл последним, стараясь смотреть под ноги. К краю каждого пролома сначала подходил кто-нибудь другой. Мне оставалось ждать сигнала.

За поворотом, откуда уже был виден наш внутренний двор, нас встретил ещё один связной. Этот бежал навстречу, застёгивая на ходу подсумок.

Увидел меня и остановился.

— Товарищ лейтенант! Буров велел искать.

— Что у вас?

— В дом немцы пришли. С переулка. Наблюдатель видел.

— Сколько?

— Семь прошли. Потом ещё. Пулемёт принесли.

Я поставил мешок с патронами у стены.

Связной дышал ртом. За его спиной слышались голоса наших. Не стреляли.

— Нас не заметили?

— Вроде нет. Буров людей отвёл от прохода. Двое смотрят.

Я отстегнул кобуру, проверил пистолет и снова застегнул. Просто чтобы руки что-то сделали, пока я думал.

Дом стоял там же.

Только брать его теперь было труднее.