Председатель 1988

Глава 3

Глава 3. Вам двигаться надо

Жатку дотолкали до навеса и бросили. Один мужик сел на неё и закурил. Второй увидел «уазик», толкнул первого, и тот встал.

Сычёв заглушил мотор.

— Начнём с гаража, — сказал он. — Там Белых, он покажет.

Белых нас уже ждал. Стоял у ворот мастерской и держал перевязанный палец на весу, как что-то ценное.

Мастерская была кирпичная, длинная, с высокими воротами. Внутри горели четыре лампы из восьми. На яме стоял ЗИЛ без кабины. У стены на верстаке лежал разобранный пускач. Пахло соляркой, горелым маслом и мокрым бетоном.

Я прошёл вдоль стены. Станок токарный, старый, но с блестящей станиной, значит, работает. Сварочный аппарат. Кран-балка, крюк подвязан проволокой.

— Кран-балка на ходу?

— На ходу, — сказал Белых. — Только крюк не опускается. Мы его вручную.

— Как вручную?

— Ну, лебёдкой. Вон той.

Он показал на ручную лебёдку, привинченную к колонне. Рядом с лебёдкой на гвозде висела бумажка: «Не трогать! Кулибин».

— А Кулибин кто?

Спросил и тут же вспомнил. Жорка Сазонов, механик. Кулибиным его звали лет пятнадцать, и на Сазонова он уже не откликался.

— Кулибин на дворе, — сказал Белых. — Дэтэшку заводит. С утра.

Мы вышли на двор.

Посреди двора стоял ДТ-75, синий, облезлый, с открытым капотом. Возле него, по пояс в моторе, стоял мужик в замасленной фуфайке. Вокруг, на безопасном расстоянии, стояли ещё трое и курили.

— Жора, — позвал Белых. — Председатель.

— Вижу, — сказал мужик из мотора и не вылез.

Я подошёл. Мужик вылез. Лет пятьдесят, небритый, рыжие брови, в руке гаечный ключ. Глаза весёлые и злые одновременно.

— Иван Петрович. Здрасьте. Пускач не хватает. Карбюратор.

— Что с карбюратором?

— Пружину на игле посадило. Новой нету.

— У Хомутова?

Трое с сигаретами засмеялись. Кулибин не засмеялся.

— У Хомутова, Иван Петрович, есть всё, — сказал он. — Только ему для этого надо сначала на Луну слетать и вернуться. А мне трактор надо сегодня.

Он полез в карман фуфайки и достал маленькую блестящую пружину.

— Это что?

— Это от «Сибири». Стиральная машина. У тёщи сдохла, я разобрал.

Он полез в пускач. Покопался. Трое с сигаретами подошли на шаг ближе. Кулибин вылез, взялся за шнур пускача, упёрся ногой в гусеницу и дёрнул.

Пускач чихнул, затрещал и завёлся. Кулибин послушал, подкрутил винт,послушал ещё. Потом полез в кабину, что-то там переключил. ДТ-75 вздрогнул, выпустил чёрный дым и заработал ровно.

Трое с сигаретами сказали «о».

— На заводе дураки собирали, — сказал Кулибин и вытер руки ветошью. — Я исправил.

Я смотрел, как дым из трубы из чёрного становится серым, потом почти прозрачным.

У меня в холдинге работали сервисные инженеры от дилера. Выезд стоил сорок тысяч. Трактор с неисправным пускачом стоял бы до приезда инженера три дня.

— Сколько у нас таких пружин по хозяйству не хватает? — спросил я.

— Каких?

— Любых. Которых нет, а надо.

Кулибин посмотрел на меня удивлённо. Потом посмотрел на Сычёва. Потом снова на меня.

— Иван Петрович, это список на три листа.

— Напиши на три листа. К понедельнику. Белых сдаст вместе со своим.

Белых вздохнул. Кулибин почесал бровь ключом.

— Писать не люблю, — сказал он.

— Лида-зоотехник запишет. Ты говори.

Кулибин кивнул. Потом повернулся к дэтэшке, взялся за край капота, чтобы опустить, и замер.

Он так и остался стоять, согнутый, рука на капоте. Лицо у него стало белое.

— Жора?

— Всё, — сказал Кулибин тихо, не разгибаясь. — Прихватило.

— Где?

— Спина. И нога. Левая. Отнимается.

Трое с сигаретами бросились к нему. Один взял под руку, второй за другую руку, третий зачем-то за ногу.

— Не тяни! — заорал Кулибин. — Не тяни, говорю!

— Надо в фельдшерский, — сказал Белых. — Оля посмотрит.

— Не пойду я к Оле. Она уколет и на неделю положит.

— Куда ты такой пойдёшь?

— Семёныча позовите, — сказал Кулибин сквозь зубы. — Он в школе сейчас.

Один из курящих побежал к воротам.

— Кто такой Семёныч? — спросил я Сычёва тихо.

И не дождался ответа. Память выдала сама: Виктор Семёнович Рябов, учитель физкультуры в школе. Ведёт секции в клубе. У Галины в прошлом году шею сводило, он за три раза снял.

— Физрук, — сказал Сычёв. — Он у нас спины правит.

Семёныч пришёл через десять минут. Не бегом, но быстро. Лет сорока, лысеющий, в синем тренировочном костюме с белыми полосками и в кедах по грязи. Поверх костюма накинута куртка.

Кулибин так и стоял у трактора, согнутый. Его держали под руки двое.

— Отпустите его, — сказал Семёныч.

— Упадёт.

— Не упадёт. Отпустите.

Мужики отпустили. Кулибин остался стоять, как стоял, только лицо у него сделалось ещё белее.

Семёныч обошёл его кругом. Положил ладонь на поясницу. Надавил в одном месте, в другом. Кулибин зашипел.

— Ящик из-под запчастей тащил?

— Коробку передач, — сказал Белых. — Утром. С Мишкой Горюновым.

— Вдвоём? Коробку?

— Лебёдка не опускается.

Семёныч ничего на это не сказал. Он взял Кулибина за локоть.

— Сейчас пойдём.

— Куда пойдём? У меня нога отнялась!

— Вам не лежать надо. Вам двигаться надо.

— У меня нога болит!

— Другой двигайте.

Кто-то из мужиков хмыкнул. Кулибин посмотрел на Семёныча с ненавистью и шагнул правой ногой. Потом, морщась, подтянул левую. Семёныч шёл рядом, не держал, только держал руку наготове.

— Ещё.

Кулибин сделал ещё шаг.

— Ещё.

Они дошли до стены мастерской. Семёныч поставил Кулибина лицом к стене, велел положить руки на кирпич и медленно, очень медленно отводить таз назад. Потом вперёд. Потом повернуться, лечь спиной на жатку под навесом, согнуть ноги.

Кулибин лёг на жатку. Семёныч взял его за колени, начал качать, как маятник, влево и вправо. Негромко говорил: «Выдох. Выдох. Не держи. Не держи, говорю, спину».

Мы стояли и смотрели. Белых, Сычёв, трое мужиков, я.

Через десять минут Кулибин сел. Через двенадцать встал. Сам. Постоял, повертел плечами и пошёл к дэтэшке, чуть припадая на левую ногу.

— Коробку сегодня не таскать, — сказал ему в спину Семёныч. — Вообще ничего не таскать. Вечером в клуб ко мне придёшь.

— Некогда мне.

— Тогда в четверг опять ляжешь. Только уже на неделю.

Кулибин не ответил. Но и спорить больше не стал. Опустил капот, аккуратно, одной рукой.

Семёныч повернулся ко мне.

— Иван Петрович. Здравствуйте.

— Здравствуй. Сильно у него?

— Защемило. Пройдёт. Но будет повторяться, пока они коробки передач руками носят.

Он кивнул на кран-балку в открытых воротах мастерской.

— Её когда починят, у меня пациентов вдвое меньше станет.

Я посмотрел на кран-балку. Потом на Белых.

— Пётр Кузьмич. Кран-балка первой строкой в списке.

— Там редуктор, Иван Петрович. Редуктора нет.

— Первой строкой.

Белых записал на пачке «Беломора».

Семёныч надел куртку как следует и пошёл обратно к воротам. Я смотрел ему вслед.

Учитель физкультуры. Ставка, наверное, рублей сто сорок. За десять минут поставил на ноги единственного механика, который умеет заводить трактор пружиной от стиральной машины.

Я открыл тетрадь и записал: «Рябов В. С. — физрук. Спины. Узнать, что ещё умеет».

Дальше Сычёв повёз меня на заправку.

Заправка была на краю мехдвора: две ёмкости на бетонных опорах, колонка, будка. В будке сидела пожилая женщина в очках и вязала.

— Тоня, покажи председателю журнал, — сказал Сычёв.

Журнал был толстый, в клеёнчатой обложке. Тоня подала его мне через окошко. Страницы разлинованы от руки, почерк ровный. Дата, номер машины, фамилия, сколько литров, подпись.

Я листал март. Тракторы в марте почти не работали: подвоз кормов, расчистка снега. Два-три трактора в день.

А литров выходило много.

Я считать умел. Я этим сорок лет занимался. Семьсот литров в день на снег и корма у меня не складывались ни в какую сторону.

— Много в марте ушло, — сказал я.

— Мартовские снегопады, — сказал Сычёв спокойно. — Дороги к фермам чистили днём и ночью. И котельная в мастерской на дизтопливе.

— Котельная?

— Своя котельная. На солярке.

Про котельную память подтвердила: была. Кочегарка в пристройке. Жрала.

Я отдал журнал Тоне.

— Сколько сейчас в ёмкостях?

— Семнадцать тонн с чем-то, — сказала Тоня. — Вчера мерила.

— К посевной сколько надо?

— Это к Николаю Ильичу.

Сычёв посмотрел на часы.

— Иван Петрович, давайте на ферму, а то Королёва на дойку уйдёт.

Я закрыл тетрадь, в которой успел записать «март — 700 л/день?», и сел в «уазик».

Свинарник стоял за второй фермой, отдельно, на бугре. Запах начинался за двести метров.

Свинарь дядя Коля встретил нас в воротах, в резиновом фартуке и в шапке, сдвинутой на затылок. Про дядю Колю память сказала коротко: Николай Фомич, пятьдесят восемь лет, свинарь всю жизнь, не пьёт, но ленится.

Внутри было темно и сыро. Станки в два ряда. В станках свиньи. Свиньи были длинные, с торчащими хребтами. Когда мы вошли, они все разом подбежали к кормушкам и закричали.

Кормушки были пустые.

— Когда кормили? — спросил я.

— Утром, — сказал дядя Коля.

— Чем?

— Комбикормом. Запаренным. И отходы из столовой.

— Сколько комбикорма в день?

— По норме.

— По какой норме?

Дядя Коля посмотрел на Сычёва.

— По какой выписывают, — сказал он.

Я подошёл к одному станку. Свинья смотрела на меня снизу, маленькими злыми глазами, и тыкалась пятачком в пустое корыто. Я на своих фермах свиней не держал, но на Кубани у соседей по району были комплексы, и я знал, как выглядит свинья на откорме.

Эта свинья выглядела так, будто откармливали её не её.

— Сколько голов?

— Двести сорок.

— Какой привес?

— Ну… — Дядя Коля развёл руками. — Нормальный. Порода у нас такая. Сухая.

Сычёв стоял в воротах и не заходил. Отмахивался от запаха платком.

Я вспомнил скотника Гусева. Мешок себе. Мешок Хомутову. Два «туда». У Гусева дома шесть свиней. Интересно, какая у них порода.

— Николай Фомич, — сказал я. — В понедельник Роза Марковна будет считать комбикорм. Со склада и у вас. Сколько получили за месяц и сколько скормили.

— Так я ж по накладной.

— Вот и посчитаем по накладной.

Дядя Коля снял шапку и снова надел.

Птичник Сычёв хотел проехать мимо.

— Там смотреть нечего, Иван Петрович. Птичник как птичник.

— Раз как птичник, быстро посмотрим.

Птичник был длинный, низкий, с маленькими окнами под самой крышей. Окна были грязные. Внутри горели две лампочки на весь корпус. Куры сидели в клетках в полутьме и почти не шевелились.

Птичница Валентина Ивановна вышла к нам в синем халате. Лет шестидесяти, в очках, очень тихая.

— Сколько несушек?

— Четыре тысячи двести.

— Сколько яиц в день?

— Вчера тысяча семьсот.

Меньше половины. Меньше сорока процентов.

— Почему так мало?

Валентина Ивановна посмотрела на лампочки под потолком.

— Света нет, Иван Петрович. Лампочки перегорели. Я Хомутову заявку писала в феврале.

— И что Хомутов?

— Сказал, нету.

— А корм?

— Корм дают. Но тоже… — Она не договорила.

— Вентиляция?

— Вентилятор один работает. Второй сгорел.

Я прошёл по проходу между клетками. Куры провожали меня головами. Под ногами хрустела скорлупа и что-то ещё.

Курица несётся на свет. Это знает любой, у кого была бабушка в станице. Четырнадцать-шестнадцать часов света в сутки, и курица несётся. Восемь часов — и курица сидит.

Лампочка стоила копейки. Даже в восемьдесят восьмом году. Даже здесь.

— Сколько надо лампочек?

— Сорок. По проекту шестьдесят.

Я записал: «Птичник. 40 лампочек. Вентилятор. Свет 16 ч. Хомутов "нету"».

Сычёв смотрел, как я пишу.

— Иван Петрович, вы как ревизор, — сказал он весело. — Раньше вы в тетрадку не писали.

— Раньше я много чего не делал.

— Это да, — сказал Сычёв.

«Молокозавод» стоял рядом с фермой и оказался одноэтажным кирпичным зданием с двумя окнами. Внутри был сепаратор, ванна для охлаждения, маслобойка, столы из нержавейки. Пахло кислым молоком.

Заведующая Шура, в белом колпаке, сказала, что молоко с фермы идёт в основном в район, на молочный завод, по плану. А здесь делают сметану и немного масла для сельпо и для столовой.

— Сколько сметаны в месяц?

— Как молока оставят.

— А в сельпо она есть?

Шура пожала плечами.

— Бывает. Разбирают быстро.

— Кто разбирает?

— Кто первый пришёл.

Я посмотрел на маслобойку. Маслобойка была старая, но чистая. У Шуры везде было чисто.

Люди в очереди в сельпо разбирают сметану кто первый пришёл. Значит, её мало. Значит, её можно делать больше, если оставлять больше молока. А молоко по плану уходит в район по закупочной цене.

Этот вопрос я пока записал без ответа: «Молоко → район. Сметана — дефицит. Считать».

Последней была силосная траншея возле первой фермы. Длинная, бетонная, накрытая плёнкой. Плёнку с одного конца сняли, и оттуда брали силос вилами в тележку.

Я подошёл посмотреть на силос. Силос был тёмный, пахнул кисло, как надо. Но в нём были толстые, в палец, стебли. И какие-то бурые круги, похожие на…

Я поднял один круг. Это была шляпка подсолнечника. Маленькая, с кулак, без семечек, пустая.

— Подсолнечник! — сказал я и почему-то обрадовался.

Подсолнечник я знал хорошо. На Кубани подсолнечник — это масло, жмых, экспорт, деньги. У меня под подсолнечником было тридцать тысяч гектаров.

— Подсолнечник на силос, — сказал Сычёв.

— Почему на силос? Сколько с гектара на семечку?

Сычёв посмотрел на меня поверх очков. Тракторист, который набирал силос вилами, перестал набирать.

— Иван Петрович, — сказал Сычёв медленно. — Он у нас не вызревает.

И тут память догнала меня и стукнула по затылку. Не вызревает. Лето короткое, в конце августа заморозки. Подсолнечник здесь сеют вперемешку с кукурузой на зелёную массу. Всегда сеяли. Иван Петрович сам утверждал этот севооборот.

— У нас на Кубани, — сказал я, — он бы…

И остановился.

— Где? — спросил Сычёв.

Тракторист с вилами смотрел на меня с большим интересом.

— На Кубани, — сказал я. — В кино видел. «Кубанские казаки».

— А, — сказал Сычёв. — Хорошее кино.

— Хорошее, — сказал тракторист и снова начал набирать силос.

Сычёв ничего больше не сказал. Но я видел, что он запомнил.

На обратном пути Сычёв ехал медленно и говорил о посевной. Говорил толково. Сколько семян, какие сорта, где сеять сначала. Всё знал. Я слушал и думал, что на его месте в холдинге такой человек был бы директором по производству. И что за такой март на заправке он был бы уволен в тот же день.

У склада он не остановился.

— А склад? — спросил я.

— Хомутов сегодня на пилораме, — сказал Сычёв. — Ключи у него. Завтра, Иван Петрович. Или в понедельник, вместе с инвентаризацией.

Склад проплыл за окном: длинное здание, три ворота, на каждых амбарный замок. За третьими воротами, у стены, лежало что-то большое под брезентом.

— Шифер? — спросил я.

— Шифер, — сказал Сычёв. — Фондовый.

Я записал в тетрадь «Склад — не показал. Шифер». И подумал, что за один день увидел всё хозяйство, и нигде ничего особенно страшного. Ни одной катастрофы. Тракторы заводятся. Коровы доятся. Куры несутся, пусть и вполсилы. Свиньи живые.

Просто везде немного утекает. Солярка, комбикорм, свет, доска, молоко. Как вода из бочки с десятком маленьких дырок. Каждая дырка сама по себе ерунда. А бочка к осени пустая.

— Ну как? — спросил Сычёв у правления. — Освежили глаза?

— Освежил.

— Хорошее у нас хозяйство, Иван Петрович.

— Хорошее, — согласился я. — Землю бы только не отдавать.

— Кому ж её отдашь, — засмеялся Сычёв. — Она государственная.

Дома Марина была дома.