Спор как ловушка

Глава 1. Разговор, который сразу ищет врага

Я не люблю слово "вежливость", когда им пытаются лечить общественный разговор. Слишком уж оно гладкое, комнатное, будто речь идет о том, чтобы не ставить локти на стол и не перебивать старших. Дело не в этом. Можно говорить тихо и всё равно унижать человека. Можно улыбаться и вести себя так, будто собеседник не думает, а только мешает тебе победить. Можно произносить самые аккуратные фразы, но строить весь разговор как засаду.

Меня интересует не хорошие манеры. Меня интересует привычка, почти незаметная, входить в любой спор так, словно там уже идет бой. Не обсуждение, не попытка понять, не совместный разбор сложного вопроса, а бой. Один должен нажать. Другой должен отбиться. Один обязан доказать, что второй не просто ошибается, а стоит не на той стороне. И чем громче это сделано, тем многим кажется, что разговор был настоящим.

Мы привыкли к этому больше, чем замечаем. В новостях ищут две стороны. В семье после первой же обиды кто-то начинает собирать улики. На работе совещание легко превращается в суд, где каждый заранее понимает, что его могут обвинить в глупости или слабости. Даже когда человек приносит идею, его часто встречают не вопросом "что в ней можно развить?", а вопросом "где здесь ошибка?". Ошибки, конечно, искать надо. Иногда именно они спасают дело. Но когда это единственный способ думать, мы уже не думаем шире. Мы только бьем по выступающим местам.

Я и сам не раз ловил себя на этом. Читаешь чужую статью или слушаешь выступление, и в голове сразу появляется короткий список: вот тут передернул, тут не доказал, тут слишком уверенно сказал. Иногда это честная работа ума. А иногда это просто привычка выглядеть умнее за счет другого. Разобрать, что человек увидел верно, труднее. Добавить к его мысли свою часть труднее. Сказать "здесь я не согласен, но вот это у него стоит взять" труднее всего. Такая фраза не дает приятного чувства победы.

Наша речь выдает нас быстрее, чем наши убеждения. Мы говорим: ударить по аргументу, разбить позицию, отбить атаку, выиграть дискуссию, проиграть спор. Мы говорим так на автомате. Никто не видит перед собой поле боя, когда говорит "я попробую защитить свою точку зрения". Но язык понемногу подсказывает нам, какую роль играть. Если есть защита, значит, есть нападение. Если есть победа, значит, кто-то должен уйти побежденным.

Слова не просто описывают то, что уже есть. Они подготавливают действие. Если совещание объявляют "жесткой разборкой", люди приходят с другим лицом, чем если бы их позвали "понять, почему проект не сработал". В первом случае каждый заранее прячет неудачные решения, вспоминает, кто что обещал, и готовит объяснения. Во втором случае тоже может быть неприятно, но есть шанс добраться до фактов. Название разговора уже распределяет роли.

Особенно удобно делить мир на две половины. За и против. Правые и левые. Наши и чужие. Виновные и потерпевшие. Сторона А и сторона Б. Такая схема экономит силы. Ею легко пользоваться в газетном заголовке, на экране, в разговоре за ужином. Она дает ясность там, где на самом деле есть только комок причин, интересов, страхов и старых привычек. Ясность приятна. Но иногда она покупается слишком дорого.

Возьмем обычный семейный спор. Муж хочет сэкономить и предлагает перейти к другому врачу по страховке. Жена не хочет, потому что нынешний врач знает ее историю, помнит детали, и ей с ним спокойно. Она говорит: "Он ко мне нормально относится, зовет меня по имени". Муж цепляется за это: "Вот еще, он моложе нас, нечего ему называть тебя по имени". Формально он отвечает на фразу. По существу он уходит от главного. Жена говорила не о правилах обращения. Она говорила о доверии. Но в споре легко выбрать самую удобную мелочь и начать бить по ней, будто победа в этой мелочи решит весь вопрос.

Так спорят не только дома. Так спорят политики, журналисты, ученые, начальники, преподаватели, соседи в чате подъезда. Человек говорит: "Этот район опасен для детей, потому что машины едут слишком быстро". Ему отвечают: "А что вы называете опасностью? У нас статистика за прошлый год не такая уж высокая". Статистика нужна. Но если весь разговор уходит в доказательство того, что слово "опасно" использовано неточно, вопрос о скорости машин исчезает. Слово поймали. Проблему отпустили.

Спор как бой еще и портит память. Когда мы хотим победить, мы запоминаем удобное. То, что мешает нам, становится несущественным, случайным, не по теме. Чужая удачная мысль превращается в оговорку, собственная слабая мысль объявляется нюансом. В личном разговоре это неприятно. В публичном разговоре это опасно, потому что зрители и читатели часто получают информацию именно из таких столкновений. Им кажется, что они услышали обе стороны, хотя на деле они услышали две защиты и две атаки.

Мы слишком часто верим, что если посадить людей напротив друг друга и заставить спорить, правда появится сама. Иногда появляется. Есть вопросы, где без сильного возражения не обойтись. Есть зло, которому нельзя вежливо кивать. Есть ложь, которую надо назвать ложью. Но из этого не следует, что любой вопрос лучше всего решается через столкновение. Иногда столкновение только делает людей глухими. Иногда оно выталкивает на первый план самых резких участников, а тех, кто знает больше, но не любит кричать, оставляет за дверью.

У этой привычки есть простой рыночный смысл. Конфликт легко показать. Он быстро цепляет внимание. Два человека перебивают друг друга в студии, ведущий подливает масла, зритель остается на канале. В тексте то же самое: "разгорелась битва", "стороны обменялись ударами", "эксперт разгромил оппонента". Так писать проще, чем объяснять сложный порядок причин. Но потом мы удивляемся, что люди не хотят разбираться и всё чаще воспринимают общественную жизнь как шумную драку, в которой честного места для них нет.

Журналист, редактор, ведущий редко просыпается утром с желанием сделать людей злее. Чаще он хочет, чтобы материал прочитали или посмотрели. У него мало времени. Он знает готовую форму. Конфликт работает. Вопрос в том, что привычная форма не остается пустой формой. Она начинает менять содержание. Если для передачи нужны две стороны, их найдут даже там, где вопрос не делится пополам. Если нужен противник, пригласят не самого знающего, а самого удобного для драки. Если нужна искра, спокойный человек покажется скучным, даже если именно он лучше всех понимает предмет.

Самая вредная разновидность этой привычки начинается там, где ложь получают как будто законное место за столом. Кто-то говорит очевидную неправду. Вместо того чтобы проверить факты, организаторы разговора называют это "другой точкой зрения". После этого ложь уже не выглядит ложью. Она выглядит как участник спора. У нее появляется кресло, микрофон, подпись под именем. Зрителю остается решить, кому верить, хотя задача журналиста или эксперта как раз в том, чтобы не перекладывать всякую проверку на зрителя.

Мы утешаем себя мыслью, что люди отличат честный довод от обмана. Но люди не так хорошо это делают. Уверенный голос действует сильнее, чем нам хочется признать. Красивая фраза маскирует пустоту. Человек, который не сомневается, кажется компетентным, хотя часто именно компетентный человек говорит осторожнее. В боевом формате осторожность проигрывает. Там выигрывает тот, кто быстрее отвечает, жестче формулирует, меньше показывает сомнений. А правда часто ходит медленнее.

Еще одна беда боевого разговора в том, что он размазывает ответственность. Когда происходит нападение, мы легко называем это "конфликтом сторон". В школьном дворе один ребенок ударил другого, но взрослый, устав разбираться, говорит: "Вы оба хороши". В публичной жизни происходит похожее. Один человек распространяет слух, другой вынужден защищаться, а наблюдатель устало говорит: "Опять они ругаются". Нападающий и защищающийся оказываются в одной грязи. Так удобно для того, кто не хочет тратить силы на различия.

Различия, между тем, решают почти всё. Не всякая резкость равна насилию. Не всякая мягкость равна трусости. Не всякое несогласие равно вражде. Не всякое примирение равно честному решению. Когда мы заранее видим только бой, эти различия пропадают. Мы начинаем оценивать не то, что люди делают, а насколько уверенно они держатся в драке. Тогда агрессивный человек получает преимущество уже потому, что формат сделан под него.

Я видел это на обсуждениях, где тема требовала терпения. Например, спорят о школе. Один родитель говорит о тревоге детей, другой о дисциплине, учитель о перегрузке, директор о деньгах, психолог о возрасте, чиновник о правилах. В нормальном разговоре это не две стороны, а несколько разных правд, которые надо как-то уложить рядом. Но стоит назвать встречу "противостоянием родителей и школы", и все начинают вести себя по роли. Родители требуют. Школа защищается. Чиновник отчитывается. Психолог говорит в пустоту. После двух часов все расходятся с чувством, что их не услышали.

Боевой разговор любит рейтинги. Кто победил в дебатах? Кто был убедительнее? Кто выглядел слабее? После важного выступления обсуждают не то, что было сказано, а насколько удачно человек отбился. Эта привычка кажется безобидной, пока не замечаешь, что она отучает нас спрашивать о содержании. Мы смотрим не на дорогу, а на табло. Человек мог сказать полезную, пусть неровную мысль, но если он говорил неярко, ему поставят низкую оценку. Другой мог произнести набор ловких фраз, и его объявят победителем.

В школе и университете это часто закрепляется как умение мыслить. Студент читает текст и должен сразу найти, что в нем неверно. Хорошее упражнение, если оно одно из многих. Плохая привычка, если оно становится главным способом встречаться с чужой работой. Ведь мыслить можно и иначе: связать две идеи, увидеть недостающий пример, понять, из какой боли или задачи выросла позиция автора, отделить полезное от слабого. Критика нужна. Но критика, которая не умеет ничего строить, быстро становится ремеслом разрушения ради самого разрушения.

Мы часто принимаем агрессию за честность. Человек говорит грубо, и кто-то восхищается: "Зато прямо". Но прямота не требует грубости. Она требует, чтобы человек не прятал смысл. Можно сказать: "Я не согласен, потому что ваши данные не доказывают вывод". А можно сказать: "Вы несете чушь". Вторая фраза звучит сильнее, но сообщает меньше. Она дает говорящему ощущение власти, а слушателям зрелище. Только разговору она почти ничего не дает.

Иногда мягкий ход работает лучше, хотя выглядит менее героически. Женщина видит, что мужчина курит там, где нельзя. Она может сказать: "Здесь запрещено, потушите". Может сказать иначе: "Извините, у меня астма, мне трудно дышать от дыма, вы не могли бы не курить?" Второй способ кому-то покажется унижением. Мне так не кажется. Она не сдает позицию. Она добивается результата и оставляет другому возможность не чувствовать себя пойманным нарушителем. В жизни это часто важнее, чем выиграть маленькую сцену достоинства перед воображаемой публикой.

Наше общественное воображение плохо ценит такие способы. Нам нравятся люди, которые "ставят на место". Мы пересказываем реплики, после которых "все замолчали". Но жизнь состоит не только из моментов, где надо поставить кого-то на место. Чаще надо сделать так, чтобы завтра с этим человеком можно было продолжать жить, работать, решать общий вопрос. Победа в одной фразе может дорого стоить через неделю.

Это не призыв к пресной доброжелательности. Бывают ситуации, где обходительность становится соучастием. Если человек травит другого, если власть врет, если сильный пользуется слабостью другого, разговор не должен притворяться бесконечно нейтральным. Но именно поэтому стоит беречь сильные слова. Когда мы называем атакой любое возражение, насилием любую резкость, катастрофой любой промах, язык раздувается и теряет силу. Потом, когда действительно надо сказать жестко, фраза тонет в общем шуме.

Мне кажется, первый шаг очень простой и поэтому трудный. Надо чаще спрашивать не "кто против кого?", а "что здесь происходит?" Не "какая другая сторона?", а "какие еще стороны мы не видим?" Не "кого надо разбить?", а "какая часть вопроса не помещается в спор?" Такие вопросы не отменяют несогласия. Они только не дают несогласию съесть весь разговор.

Попробуйте заметить это в обычный день. В новостном заголовке, в рабочем письме, в семейной перепалке, в комментариях под постом. Где разговор еще можно повернуть к делу, а где он уже ищет победителя? Где человек отвечает на смысл, а где цепляется за удобную мелочь? Где спор помогает увидеть больше, а где он заставляет всех сузиться до роли бойца? Никакой большой теории для этого не нужно. Нужно только перестать считать драку естественным состоянием ума.

Я не верю, что можно убрать конфликт из человеческой жизни. Да и не надо. Без конфликта мы часто не видим несправедливость, не проверяем идеи, не замечаем тех, кого не хотели слышать. Но конфликт можно вести разными способами. Один способ превращает каждого собеседника в препятствие. Другой оставляет шанс, что перед нами человек, у которого есть своя часть правды, своя ошибка, свой страх, свой интерес. Это не делает разговор легким. На практике всё проще и неприятнее: слушать приходится именно тогда, когда хочется ответить.

Вот почему я начинаю эту книгу не с правил приличия. Правила слишком быстро превращаются в новый повод обвинять: кто перебил, кто сказал не тем тоном, кто нарушил порядок. Мне важнее привычка, которая стоит глубже правил. Мы можем каждый раз решать, какой разговор сейчас нужен. Бой. Суд. Расследование. Совместная работа. Признание ошибки. Обмен опытом. Иногда нужен бой. Но если у нас в руках только молоток, любая чужая мысль скоро покажется гвоздем.

Есть еще один незаметный вред. Когда всё делится на две стороны, люди начинают подгонять себя под сторону. Сначала человек думает: в этом вопросе я согласен вот с этим, а вот здесь сомневаюсь. Потом он слышит, что существует лагерь, и лагерь ждет верности. Теперь сомнение выглядит как предательство. Уточнение кажется слабостью. Признание чужой правоты воспринимается почти как переход через линию фронта. Так умный человек постепенно учится говорить беднее, чем думает.

Я много раз видел, как это происходит в разговорах о воспитании, деньгах, языке, религии, истории, здоровье. Начинается с конкретного случая. Ребенка наказали в школе. Врач ошибся в диагнозе. Сосед не убрал за собакой. Но уже через несколько минут частный случай превращается в знак большого столкновения. Родители против учителей. Пациенты против врачей. Горожане против приезжих. Мужчины против женщин. Молодые против старших. Может быть, в этих столкновениях есть реальная боль. Но когда частный случай сразу становится знаменем, о самом случае уже почти никто не говорит.

В боевом разговоре трудно извиняться. Извинение там выглядит как признание поражения. Человек может понимать, что был неправ, но вокруг него уже собралась команда, и команда ждет, что он не уступит. Тогда он начинает выкручиваться: "меня не так поняли", "я имел в виду другое", "они сами виноваты". Иногда это правда. Часто нет. Но формат боя делает простую человеческую фразу "я был неправ" слишком дорогой. За нее придется платить не только признанием ошибки, но и потерей лица перед своими.

Поэтому многие публичные разговоры становятся длинной школой уклонения. Люди учатся говорить так, чтобы потом можно было отступить. Учатся не отвечать на вопрос, а переходить к слабому месту противника. Учатся не признавать фактов, пока их не прижали к стене. Учатся называть любую просьбу о точности нападением. Всё это можно считать мастерством. Но это мастерство человека, который всю жизнь готовится к допросу, а не к разговору.

Иногда меня спрашивают: разве спор не лучший способ проверить мысль? Лучший, если спорящий человек хочет проверить мысль. Но часто он хочет проверить другое: кто сильнее, кто увереннее, кто быстрее найдет чужую ошибку, кто лучше держит удар. Мы называем это проверкой идей, а проверяем характеры, голоса, скорость реакции, социальную смелость. Человек может быть прав и при этом растеряться. Человек может ошибаться и при этом говорить победно. Боевой формат путает эти вещи.

Разговор без драки не обязан быть мягким. Он может быть требовательным. Хороший вопрос иногда больнее оскорбления, потому что от него нельзя легко отмахнуться. "На каких данных вы это строите?" "Что изменило бы ваше мнение?" "Кого ваше решение заденет сильнее всего?" "Что вы не учли, потому что вам это неудобно?" В этих вопросах нет крика, но в них есть давление. Разница в том, что давление направлено не на унижение человека, а на прояснение дела.

Мне ближе такой разговор. В нем люди могут спорить упорно, но не обязаны превращать друг друга в карикатуры. Они могут признавать, что вопрос шире их первой позиции. Они могут отступить на шаг, не исчезая как личности. Они могут сказать: "здесь я ошибся", и разговор не рухнет в торжество победителя. Для этого нужна привычка, а привычка создается не лозунгами. Она создается тем, как мы каждый день ведем маленькие разговоры, когда никто не снимает нас на камеру и никто не ставит оценку за эффектную реплику.

Возможно, главный вопрос не в том, любим ли мы спорить. Многие любят, и в этом нет беды. Беда начинается, когда спор становится единственным доказательством живого ума. Тогда человек, который слушает, кажется слабым. Человек, который уточняет, кажется неуверенным. Человек, который ищет третье решение, кажется уклончивым. Мы сами сужаем пространство, а потом жалуемся, что в нем душно.

И если где-то получится заменить привычный выпад точным вопросом, это уже не мелочь. Из таких мелочей и собирается другой порядок разговора.

Я хочу говорить о том, как мы дошли до этой бедной привычки и почему она кажется нам нормальной. О том, как пресса, политика, образование, семья и работа поддерживают одну и ту же схему. О том, почему людям нравится смотреть, как другие сталкиваются лбами, и почему после этого всем становится немного хуже. И о том, как расширить набор движений. Не отказаться от спора. Не покрыть всё сахаром. А вернуть себе другие способы говорить, пока шум не стал единственным языком, на котором мы умеем понимать друг друга.

Глава 2. Две стороны, которые украли разговор

Когда редактор ищет историю, ему часто кажется, что он ищет событие. На деле он ищет столкновение. Ему нужен не человек, который что-то понял, и не группа людей, которые долго и скучно договорились о сложном деле. Ему нужен треск. Два лица напротив друг друга. Два коротких лозунга. Два угла, между которыми можно натянуть веревку и сказать зрителю: выбирай.

Так новость становится удобной. Ее легче продать, легче озаглавить, легче вынести на экран. Слева один. Справа другой. Между ними ведущий, который вроде бы следит за порядком, но на самом деле подливает масло. Чем резче фраза, тем лучше. Чем меньше человек сомневается, тем выразительнее кадр. Чем грубее упрощение, тем быстрее зритель понимает, за кого ему болеть.

Вот почему многие общественные разговоры похожи не на поиск ответа, а на спортивную передачу после матча. Кандидат сказал речь - спрашивают, выиграл ли он вечер. Министр предложил меру - обсуждают, кто потерял очки. Ученый объяснил новую проблему - ищут скептика, который назовет это ерундой. Не потому что скептик обязательно нужен для понимания. А потому что без него сцена выглядит пустой. Нет второго кулака. Значит, нет и спектакля.

Мне не хочется обвинять только журналистов. Это было бы слишком просто и, что хуже, повторило бы тот же самый прием: найти виновного, поставить его под свет, начать допрос. Пресса работает в мире, где внимание стоит денег, а равнодушие читателя пугает сильнее фактической ошибки. Перед редактором каждый день лежит груда событий. Надо решить, что попадет в номер, что пойдет в эфир, что будет жить десять минут в ленте. Спокойное объяснение часто проигрывает ссоре. Не потому что оно хуже. Потому что ссора громче.

Но от этого последствия не становятся мягче. Когда мы постоянно слышим, что каждый вопрос имеет две стороны, мы начинаем верить в это как в закон природы. Между тем большинство серьезных вопросов устроено иначе. У них пять сторон, десять, иногда ни одной чистой стороны. Есть интересы, страхи, незнание, привычки, деньги, старые обиды, опыт, которого нет у соседа. Есть люди, которые правы в одном и ошибаются в другом. Есть факты, которые не становятся менее фактами оттого, что кто-то с важным видом их отрицает.

Формула двух сторон удобна, но бедна. Она похожа на карту города, где оставили только две улицы: одна ведет туда, другая обратно. По такой карте можно быстро спорить, но нельзя добраться до места.

Сильнее всего это видно там, где журналисты хотят быть честными. Они говорят себе: мы обязаны дать баланс. Пусть один человек выскажется за, другой против, и зритель сам решит. Звучит благородно. И часто это нужно. Когда речь о споре интересов, о разных политических планах, о решении, где есть реальные потери и выгоды, хорошо услышать разные голоса. Плохо начинается в тот момент, когда баланс заменяет проверку.

Если один человек говорит, что на улице идет дождь, а другой говорит, что небо сухое, работа журналиста не всегда в том, чтобы дать им равное время. Иногда нужно выглянуть в окно. Простая вещь, но именно она часто исчезает за красивым словом "объективность". Объективность путают с позой человека, который никого не трогает и только разводит руками: одни утверждают это, другие то. Но гражданину от такой позы мало пользы. Ему нужно знать, что происходит.

Две стороны могут скрыть правду так же надежно, как прямая ложь. Когда заведомую нелепость ставят рядом с проверенным знанием, нелепость получает костюм приличного мнения. Она входит в комнату не через главный вход, а через служебную дверь: ее пригласили для равновесия. Потом люди говорят: раз об этом спорят, значит, вопрос открыт. И вот уже не факт стоит перед нами, а туман, хотя туман произвели искусственно.

В общественной жизни это очень дорого обходится. Тратятся годы на опровержение того, что не заслуживало сцены. Ученые, врачи, учителя, чиновники, свидетели событий вынуждены снова и снова доказывать очевидное, потому что где-то кому-то понадобилась вторая сторона. В это время настоящие вопросы ждут. Как лечить, как строить, как учить, как снижать вред, как помогать тем, кто уже пострадал. Но эфир занят. Там выясняют, существует ли то, что давно доказано.

Есть еще одна потеря, менее заметная. Когда разговор устроен как драка, в него приходят люди, которым нравится драка. Остальные отступают. Не обязательно потому что им нечего сказать. Часто как раз наоборот. У них есть опыт, осторожность, знание деталей. Но они не хотят кричать, перебивать, превращать чужую ошибку в личное поражение. Они не умеют говорить короткими ударами. Значит, их хуже слышно. Через некоторое время кажется, будто в обществе остались только те, кто говорит резко. Нет, они просто чаще занимают микрофон.

Я видел это не раз в обычных разговорах, не только в газетах и на телевидении. На совещании самый полезный человек иногда молчит, потому что первые десять минут показали ему правила игры. Тут не разбирают мысль, тут ищут слабое место в человеке. Тут не спрашивают, что можно улучшить, тут ждут, когда кто-то промахнется. И тогда осторожный человек решает: лучше я скажу потом, отдельно. Потом, отдельно, в коридоре, многое и проясняется. Но общее решение уже принято в комнате, где победил не лучший довод, а самый уверенный голос.

В прессе этот механизм становится общим воспитателем. Она не только описывает наши споры, она учит нас, как спорить. Если каждый вечер людям показывают, что достойный разговор выглядит как перебранка двух непримиримых людей, это не проходит бесследно. Зритель привыкает к тому, что спокойная поправка скучна, сомнение подозрительно, попытка уточнить условия похожа на слабость. Он приносит этот навык домой, на работу, в спор с чиновником, в разговор с ребенком. И там тоже начинает требовать: скажи прямо, ты за или против?

Но многие вещи нельзя честно сказать в таком виде. Ты за порядок или против свободы? За рынок или против людей? За безопасность или против прав? За традиции или против будущего? Такие пары сразу подталкивают к глупости. В них уже спрятан приговор. Как только человек принимает эту рамку, он начинает защищать не мысль, а лагерь. А у лагеря свои законы. В лагере нельзя признать, что у другой стороны есть верное замечание. Нельзя сказать, что твои тоже перегнули. Нельзя поправить свой тезис без риска, что тебя сочтут предателем.

Политики знают это лучше других. Их учат отвечать так, чтобы не дать противнику кусок фразы для нападения. Поэтому они говорят деревянно, повторяют одно и то же, уходят от живой мысли. Мы сердимся: опять не ответил. Но он и не может отвечать нормально в мире, где любое человеческое уточнение завтра станет заголовком. Журналист спрашивает резче, потому что политик уходит. Политик уходит сильнее, потому что журналист спрашивает так, будто уже пишет обвинение. Каждый считает себя только ответчиком, а другого - причиной беды. Спираль закручивается сама.