Защищая горизонт. Том 1

– А кто ещё, Стил, кто? Ты думал, что служба Стражей нужна только для того, чтобы карать? Убивать негодных, внушать страх? Ты думаешь, для этого мы были призваны? Чему вас только учили в школе Стражей? Нет, мы никогда такими не были. А люди… Что люди? Посмотри на них, кругом безмозглые бараны, проживающие свои никчёмные жизни. Они ни о чём не думают, ничто их не заботит и не волнует, они послушно плывут по волнам своей жизни. Человек – это такое странное существо, что умеет приспосабливаться к любым условиям, в которых растёт, он как губка впитывает с материнским молоком весь уклад жизни. Он растёт, познаёт мир таким, какой есть, и воспринимает его априорно, то есть неизменным, вечным. Человек учится жить сегодня, сейчас, в существующих условиях, и мало когда задумывается, что всё может быть иначе. Он просто плывёт и плывёт, подхваченный этим течением, до самой своей смерти.

– Как-то вы слишком грубо, – тихо сказал я. – Знаю, я одного человека, который тоже не любит людей, считает их неразумными детьми.

– А разве это не так? – завёлся Шолохов и ещё раз шмыгнул носом. – Ты сам, похоже, не задумывался, в каком мире живёшь. Посмотри, из чего состоит жизнь обычного человека: из рутинных, однообразных дней, которые с самого его рождения составлены из определённых законов, традиций и суеверий. Это не цельная картина, не мозаика, а калейдоскоп из разноцветных фактов, знаний, праздной мишуры, которую человек крутит в своих руках, думая, что управляет своей жизнью, а на деле он никогда не получит из неё цельной картинки. Никто ни над чем не задумывается, мы живём в мире бездумных роботов, беспрестанно выполняющих заложенные в них программы, а сама мысль – оскорбительна в нашем обществе. Мы живём во всесильной власти традиций, и каждый из нас, совершенно не осознавая того, обречён выполнять одни и те же действия поколения за поколением. Мы учимся, заводим семью, выполняем всевозможные ритуалы и умираем, а если спросить, чем твоя жизнь отличалась от миллионов других, что ты сделал сам, осознанно, а не потому, что так надо? Что ты ответишь? Ведь ты не можешь пойти против традиций и глупых привычек, они настолько срастаются с самой сутью людей, что образуют скелет самого общества. Это рельсы, заранее выложенная дорога для тебя и всех остальных, куда тебя ставят с самого детства и пускают в путь. И ты обязан двигаться от одной станции до другой, по заранее заготовленному сценарию, ты обязан прожить ту жизнь, которую для тебя приготовили ещё до того, как ты появился на свет. Потому что так надо, так делают все и так поступали твои предки – вот их ответы. Скажи, Стил, ты сам хоть раз задумывался над тем, что делаешь? Над каждым своим шагом или решением, ты думал, почему ты должен делать так, а не иначе? Ты пытался найти оправдания всем моментам своей жизни, искал в них хоть какое-то содержание?

– Странный вопрос. Я порой задумываюсь над своими поступками, но не сказал бы, что ищу смысл в каждом шаге. Так и с ума сойти можно.

– А его нет! Давно уже нет! Когда-то всё имело смысл, за каждой традицией стоял вполне конкретный прагматизм, причина, но со временем все содержание было выхолощено за ненужностью, оставив после себя только ржавый остов из умерших идей. Мы живём в этом мире, Стил, в мире пустых дрейфующих форм, похожих на своеобразные бездумные островки, по которым мы прыгаем по сей день. А люди как слепые котята, обречены на вечное скитание по этим островам потому, что неспособны думать, размышлять, у них нет на это времени и сил, зачастую даже желания. Поэтому нужны были Стражи, охраняющие мечты людей, большая часть из которых даже не сознательные, но объективные. Люди сами стремятся к ним, даже если не понимают этого. Наша задача понять истинный смысл этой мечты и направить по правильному пути.

– Так разве мы не этим заняты, устраняя преграды на этом пути, отключая Отступников?

– Ох, Стил, тебе бы только убивать людей, рубить им руки, наказывать и наказывать, бесконечно лелея себя тем, что это к лучшему. Ты не слушаешь меня, не понимаешь. Люди не способны сами осознать свою мечту, для этого и нужны Стражи. По крайней мере, в самом начале всё было именно так. Творцы-основатели были первыми Стражами и набирали только самых лучших и самых умных из людей. Они были проводниками для этих слепых котят, разрабатывали стратегию и строили наш общий дом, они меняли сущность людей и воспитывали новых.

– Подождите, Дмитрий Иванович, – перебил я Шолохова. – То есть вы хотите сказать, что люди по природе такие все глупые, а Творцы, возомнив себя лучше других, просто правили над всеми?

– Нет-нет, что ты, откуда такие странные выводы?

– Но вы же сами сказали, что люди не способны как бы… осмыслить свою жизнь?

– Да, но это не их вина. Пойми, люди задавлены своим существованием. Все условия вокруг, вся их обыденная жизнь не располагает к учёбе, к размышлениям и творчеству, они всего лишь шестерёнки в этой огромной машине. Творцы не стремились править или властвовать над всеми, они на самом деле любили людей, и им невероятно больно было видеть, во что превратилось всё человечество, в этих озлобленных самовлюблённых созданий, идущих на поводу у своей животной натуры. Они мечтали, что когда-нибудь каждый житель в Системе сможет стать Стражем, каждый будет управлять своей жизнью, вместе они построят мир равноправных людей, отринувших своё тёмное прошлое. Но время шло, Творцы старели, покидали наш мир, а на их место приходили новые, кто вырос в Системе и в новых условиях. К сожалению, человека нельзя изменить в одночасье, в нём ещё живёт множество пороков, тех самых неосмысленных традиций, привычек, сорные зёрна прошлого в его воспитании. Они постепенно извращали то, что построили наши предки. Сначала это было незаметно, незначительно, но с каждым новым Стражем зёрен становилось всё больше и всё глубже они проникали в основу нашей Системы. То, с чем пытались бороться наши предки, снова подчиняло себе всё человеческое. А люди… они были ещё слишком глупы, чтобы заметить приближающуюся катастрофу, они продолжали надеяться на Стражей, на своих проводников, и воспринимали все изменения как должное. Ломались устои, росло неравноправие, возвращалось всё то, от чего люди бежали однажды, спрятавшись под неразрушимый, как им казалось, купол. Но удар пришёл оттуда, откуда никто не ждал, из самого сердца нашей Системы, от тех, кто по определению должен быть лучше других, на кого должны равняться и кто вёл нас к общей мечте. Стражи, не понимая наследия Творцов, извратили свою суть и из опоры общества превратились в главный источник скверны. Ты можешь мне не верить, но всё это я однажды услышал из уст самого Верховного Стража. Да, Стил, именно мы привели к текущей жизни, именно наша вина во всём этом. Со временем появились Отступники, и их число быстро росло. Стражи стали меняться, превращаясь из символа надежды в сжатый кулак для устрашения. Но все продолжали закрывать глаза на это, пока не произошло событие, которое теперь стыдливо прикрывают названием «Инцидент Ноль»… и я был там, в самой гущи событий. – Голос у Шолохова дрогнул, он опустил голову и снова вытер глаза рукавом рубашки.

– Инцидент Ноль? Я слышал о нём в школе Стражей, но там говорили лишь общие слова. Дмитрий Иванович, что же случилось?

– Унис…

– Что?

– Унис, первый Страж, ставший Отступником, восставший против всех нас. Он напал на башню, перебил кучу народа, он хотел покинуть Систему, добраться до комнаты выброса… Он стал символом, Стил, символом конца нашей жизни. Только тогда мы, наконец, осознали к чему пришли. Жизнь с тех времён сильно изменилась, и всё, что ты наблюдаешь сейчас, – это предсмертная агония. Служба Стражей окончательно превратилась в главный аппарат насилия, она устраняет любую угрозу, явную или скрытую, прикрываясь патетикой из слов, и это единственное, что вам осталось. Я не смог мириться с таким положением дел и поэтому решил уйти из службы. Не об этом я мечтал всю жизнь, не за это боролся, понимаешь?

Я слушал своего собеседника с открытым ртом и не знал, что ответить. Слишком много информации свалилось на меня в одночасье и слишком противоречивой она была. Я не мог до конца согласиться с его точкой зрения, но Шолохов так проникновенно говорил, так искренне, что заронил во мне кучу нерешённых вопросов, начинающих раздирать мой разум на части. Неужели он действительно всё это услышал от Верховного Стража? Подобная мысль пугала. Но всё, что я мог сейчас делать, – это с удивлением взирать на старого Стража и ёрзать на месте. Шолохов смотрел на меня с такой вопрошающей надеждой, с таким отчаянием он жаждал увидеть хотя бы тень поддержки, что я готов был прожечь табуретку под собой и уйти под пол к соседям. Но меня спас телефонный звонок. Чип в моём запястье слабо завибрировал, приглашая к диалогу, и я немедленно открыл окно Консоли, с облегчением нажал на кнопку приватного разговора и жестом приказал Шолохову молчать. Из новообразовавшейся из воздуха телефонной трубки донёсся приятный знакомый голос.

– Ты где? – довольно прямо спросила Кира. – И почему приватный разговор, ты чем-то занят?

– Да нет, просто гуляю и не хочу, чтобы люди слышали наш разговор. Вдруг ты секреты какие начнёшь рассказывать, эдак придётся устроить небольшой геноцид свидетелей вокруг себя, – сказал я в шутку, явно направляя её больше в сторону Шолохова, чем Кире.

Но ни он, ни напарница никак не отреагировали на моё замечание, погрузившись каждый в свои раздумья.

– Я вот тут вспомнила об одном нашем с тобой обещании Икарову. Может, навестим его, а то давно от него никаких вестей? Я могу прямо сейчас подобрать тебя на машине…

Что вы видите, когда открываете глаза? Видите ли людей вокруг себя, их жизни, проблемы, перипетии их судеб? Что вы на самом деле знаете о них? Даже о своих друзьях, родных, может, о самом себе? Что мы вообще знаем об этом мире? Я безостановочно задавал себе эти вопросы, пока в спешке покидал дом Шолохова и быстрым шагом уходил прочь по мокрой мостовой. Я хотел отойти подальше от этого места, заплутать во дворах соседних домов, чтобы не вызвать лишних подозрений. В мыслях я был безмерно благодарен Кире за столь своевременный звонок: благодаря ему мне удалось по-быстрому проститься с Шолоховым и удрать из его квартиры, пообещав продолжить наш разговор завтра. Я был рад, что у меня получилось избежать ответа, я не готов к нему и темам, что поднял мой собеседник. Он ходил по очень скользкому краю, по тонкому льду Отступничества, его слова о людях и нашей службе граничили с предательством. Неудивительно, что Шолохова решили устранить. В чём-то его позиция оказалась схожа с оценками Киры, которыми она поделилась со мной пару недель назад в том странном кафе. В его словах было нечто неуловимое, бунтарское, но не такое огульное и поверхностное суждение, как у моей напарницы, а более взвешенное, логическое и уходящее корнями глубоко в нашу историю. Правильно ли было оставлять его в живых? Похоже, этот вопрос будет мучить меня ещё очень долго, но выбор сделан.

Что же на самом деле имел в виду бывший Страж? Неужели мы настолько слепы, что не способны заметить агонию целого общества, увидеть за мимолётными взглядами людей их надломленные судьбы, а за дежурными улыбками – глубину печальных глаз и боль от гложущего изнутри одиночества? Да, никто этого не видит. Мы привыкли относиться к людям как к предметам интерьера в обстановке нашей жизни, где каждый её обитатель служит сугубо корыстным и прагматичным целям, а затем отходит на второй план и изгоняется из сферы внимания. Для нас все вокруг лишь мимолётные тени, пустые фигуры на шахматной доске, где, сделав свой ход, они растворяются в памяти. Вся моя жизнь как один сплошной сон, как те прыжки в прошлое, где я ощущаю присутствие людей, различаю их образы, голоса и даже общаюсь с ними, но не вижу их лиц. Они стираются из памяти и остаются в прошлом, а их место занимают другие, но такие же пустые, поверхностные придатки нашей жизни. Мне стало очень грустно от таких мыслей. По словам Шолохова, всё моё существование – сплошная ложь, извращённая суть чьей-то мечты, а мы лишь тени в кривых зеркалах, которые отбрасывали некогда великие люди. Так ли это?

Я отбежал подальше от дома Шолохова и вызвал через Консоль Киру. Уже через десять минут она подъехала на автомобиле, забрала меня с обочины, и мы отправились к Икарову. Наш бывший начальник проживал в крохотной съёмной квартире в центре спальной части города, там, где множество невысоких серых домов с дешёвыми лачугами опутывала паутиной сеть небольших узких улочек. В местном творчестве безумного архитектора было сложно разобрать, где заканчивалась одна улица и начиналась другая. Икаров всегда говорил, что ему хватит и подобного жилища, поскольку его главной страстью всегда оставалась работа и он проводил на ней целые сутки, лишь изредка возвращаясь в свою скромную обитель, чтобы немного отдохнуть.

Кира выглядела очень печальной и измождённой, а её лицо отдавало бледноватым оттенком. Возможно, именно в этот день ей стало особенно грустно и одиноко в своей большой квартире, поэтому она решила вспомнить о нашем обещании Икарову, которое мы дали в его последний приход в башню Стражей. Спустя некоторое время пустых блужданий по маленьким улочкам мы, наконец, нашли искомый двор и серую коробку дома с нужным нам номером. Кира оглядела его и с тревогой сказала, что в окнах Икарова нет света.

– Вон, видишь их? Это его. Может, Сергея Геннадьевича нет дома? – добавила она.

– Или спит, – предположил я.

Мы всё же решили сходить наверх и проверить его квартиру. «На всякий случай», как сказала Кира. Мы дружно забрались на третий этаж под сетования напарницы о необходимости захватить с собой обещанные кексики и подошли к нужной двери. Я осторожно постучал в неё и прислушался, но оттуда не донеслось ни звука. Тогда я постучал ещё раз, более уверенно и громче, но и в этот раз нас постигла неудача. Кира между тем продолжала настаивать на том, чтобы мы проверили его: всё-таки человек пожилой, и, возможно, ему нужна помощь. Я согласился и воспользовался правом Стража на доступ в любое жилище. Электронный замок послушно открылся после моего прикосновения, и мы ступили в темноту квартиры.

Меня вдруг подхватило и понесло невероятное чувство дежавю, на миг показалось, что прямо сейчас из комнаты выглянет Барсик, затянет опять свою непонятную кошачью песню, а на диване я увижу силуэт старика, сидящего с непримиримой и горделивой осанкой. Мы снова зажжём пару свечек и заведём очередной заумный и, возможно, заунывный разговор о судьбах Системы, попивая терпкий чай на крохотной кухне. Но в этот раз всё было иначе. У входа в комнату я увидел большой тёмный силуэт, устрашающе повисший по центру помещения, он медленно раскачивался от небольшого сквозняка из-за открытой входной двери. Я осознавал, что видел, но не мог больше мыслить, моё сознание сковал непонятный ужас, рой из острых слов Шолохова сейчас кружился в моей голове.

– О боже, нет, нет! – закричала позади меня напуганная напарница, включила свет в комнате и ринулась вперёд, с силой отталкивая меня в сторону.

Мёртвое тело Икарова висело на потолочном крюке в центре комнаты, а его шею обвивала туго затянутая верёвка. Он был босой, в домашнем халате, а под ногами валялись поваленная на бок большая стопка книг и мягкие домашние тапочки. Да, безусловно, я понимал, что видел. Я видел конец всей своей прежней жизни, всего, что знал, любил и во что верил, – всё в тот день оборвалось. Лекция Шолохова, смерть Икарова как две ступени в небо… скорее даже в ад, вот справедливый итог всего этого безумия. Я схватился двумя руками за голову, вцепился в свои волосы и не мог пошевелиться. Потом опёрся плечом о стену, моя голова гудела, а взгляд помутнел. Я услышал, почувствовал, как внутри меня оборвалась струна, натянутая до предела последними событиями. Нестерпимо хотелось бежать, кричать… бежать и кричать… Как же невыносимо…

Кира что-то говорила мне, просила помочь снять тело, но я не мог пошевелиться, парализованный страхом. Во мне не осталось больше ничего от прежнего Стила, весь мир в одночасье рухнул. Кира открыла Консоль и вызвала башню. Она голосила, махала руками, требовала немедленно послать сюда всех, кого только можно. Она умоляла меня сделать хоть что-то, но я молчал. Вскоре я заметил на столе, в двух шагах от Икарова, плоский и круглый предмет, на котором мигала красная лампочка. Это был голографический проектор с возможностью записи, последний писк моды, довольно дорогая и престижная вещь. Она белым пятном выделялась из всего прочего скромного убранства квартиры. Я сделал шаг вперёд навстречу огоньку и заметил, что с прибора не сняты даже рекламные наклейки и ценник из магазина. Похоже, что Икаров покупал его в спешке и в последний момент. Я сделал ещё один шаг – и прибор щёлкнул, а лампочка погасла. Сработал какой-то датчик на наше присутствие, и он автоматически включился. Из маленькой щели на приборе ударил белый полупрозрачный луч, и передо мной возник образ Икарова, именно такой, каким я его запомнил в последний раз: с доброй, но немного грустной улыбкой, в широкополой шляпе и в длинном плаще. Эта голограмма была словно призрак, образ нашего настоящего и неотвратимого будущего. Изображение немного плыло, рябило, но Икаров всё равно казался живым и будто смотрел на меня одного.

– Стил, Кирочка, ребята, я знаю, что это вы. Так как никто иной не пришёл бы ко мне, – сказала запись Икарова немного искажённым голосом. – Если вы смотрите это, значит, я… значит… простите меня за всё, что вы увидите, но так было нужно, это мой выбор, и когда-нибудь вы меня поймёте. Я решил уйти по собственной воле, не нужно никого винить. Тем более себя. Я благодарен вам за всё тепло, что вы мне подарили. Все эти дни я держался только благодаря вам, но вечно так продолжаться не может. Я думал, что смогу жить, как все старики, выкинутые из жизни, забытые, оставленные, брошенные… – Икаров на секунду замолчал, закрыл глаза, а его изображение подёрнулось рябью. – Они тоже думали, что я буду, как все: собирать марки, смотреть телевизор, наблюдать за прохожими через окно и ждать смерти, но я так не могу. Моя работа была единственной целью в жизни, да что там говорить, моя работа и была моей жизнью. Я – это Икаров, Страж, начальник отдела, это и есть я, и не существует другого. Когда у меня отняли единственное, чем я жил, у меня отняли смысл всей моей жизни. Я долго боролся с депрессией, я пытался стать, как все, но, идя по улицам нашего города и заглядывая в лица прохожих, я понял, что так не смогу. Стил, Кирочка, спасибо вам за всё, вы были моими лучшими подчинёнными… Да что я такое говорю, боже… вы были моими лучшими друзьями, почти родными детьми! Мы столько всего пережили вместе, мы понимали друг друга… Ладно, отставить. Не вижу смысла долго распинаться, кому интересно это старческое брюзжание? Я просто хотел попрощаться…

Дыхание Икарова стало прерывистым, а из глаз потекли слёзы.

– Берегите друг друга. – Икаров уже почти не мог говорить сквозь слёзы и проглатывал слова. – Запомните меня таким, каким я был там, на службе. Только там я жил, а умер уже давным-давно, когда вышел за двери башни Стражей. Я…

Запись зашипела, дёрнулась и растворилась в воздухе, а вместо красной лампочки загорелась зелёная. Бежать… бежать… бежать…

Я сделал шаг назад по направлению к выходу. Моё сердце стучало со скоростью пулемётной очереди, дыхание сбивалось, мне не хватало воздуха, ещё мгновение – и я задохнусь собственной паникой. Кира пыталась привести меня в чувство, кричала, много кричала. Хотела подойти ко мне, но я постоянно отступал, потом оторвался от созерцания зелёного света на проекторе, посмотрел на Киру и рванул к выходу.

Не знаю, почему я убежал, просто не мог там больше находиться, не мог видеть всего этого и дышать воздухом смерти. Мои мысли, словно стая голодных пираний, поедали меня живьём, я пытался сбежать, скрыться от самого себя. Я знал, что поступил неправильно, бросив там Киру, я должен был помочь с Икаровым, но не смог. Мне хотелось домой и только домой, в тишину и покой, в безопасные стены родной берлоги. Я не помнил, как выскочил из дверей квартиры Икарова и как оказался в трёх кварталах от его дома под проливным дождём. Я бежал по тротуару вдоль дороги, мчался, закрыв глаза, навстречу прохладному ливню и мечтал в ту же секунду оказаться дома, но до него ещё было так далеко. Но я продолжал бежать, не ощущая усталости, спасался от толпы своих обезумевших мыслей. Я видел призраков этого мира, и все они рождены от невероятной боли и страданий. Все улицы наполнены слезами, но они лицемерно скрыты, отключены, чтобы в скопившихся лужах никто не заметил своего отражения. Весь наш мир не больше, чем гадюшник зажравшихся свиней и голодных крыс. А ещё этот зуд, нестерпимый зуд в правом запястье. Это чип, он неустанно вибрировал всю дорогу, не прекращая донимать меня ни на минуту. Я знал, что это Кира вызывает меня, хочет найти ответы, почему я убежал и что со мной случилось. Я бы тоже хотел их найти, милая Кира, ты даже не представляешь. Но как же зудит и раздражает рука. Мне хотелось выцарапать чип из запястья, вырвать его зубами вместе с куском плоти или вовсе отрубить руку. Он сводил меня с ума. Но вскоре он затих, когда я очутился рядом со своим домом.

Не ощущая ног, я поднялся на свой этаж, с трудом ввалился в квартиру и в сырой, но не промокшей одежде, рухнул на пол. Я пытался отдышаться, но, словно рыба, с трудом хватал ртом воздух. Как же я от всего устал. Но только я позволил себе на секунду забыться и начал проваливаться в темноту, как чип на запястье снова завибрировал. Я резко вскочил от злости, в беспамятстве провёл двумя пальцами правой руки по воздуху и хотел уже высказать что-нибудь неприличное Кире, как заметил, что звонок поступил совсем не от неё, источник был неизвестен. Я нажал на кнопку ответа, но вместо лица звонящего на экране Консоли пошёл обычный белый шум и слабый треск.

– Привет, Стил! Ничего не говори и подойди к окну, – неожиданно сказал голос по телефону.

Я повиновался, но меня раздирало неприятное чувство, я помню этот голос лучше, чем мне хотелось бы. Холодный, расчётливый, я слышал его всего раз и никогда не смогу забыть. Я подошёл к окну и увидел на улице, на противоположной стороне дороги, человека в длинном плаще, с натянутым на голову капюшоном. Он стоял в свете уличного фонаря и смотрел в мою сторону, а завидев мой силуэт, помахал рукой.

– Видишь меня, Стил? Хорошо, я, честно говоря, рад, что ты остался жив. Я надеялся на это. Мне очень жаль твоего бывшего начальника, соболезную.

– Как ты…

– Как я узнал? Я многое знаю, и поэтому я здесь, – сказал Кукольник. – Время пришло, Стил, нам нужно поговорить.