Мифы об инстинктах человека
- -
- 100%
- +
Теперь же, если представить, что данное племя в силу стихийных обстоятельств вынуждено было вдруг сместиться в новый для себя регион, можно пронаблюдать, как эти самые внутривидовые колебания в реализации инстинкта при всей их кажущейся незначительности всё-таки могут сыграть свою роль в приспособлении вида к новым условиям за счёт формирования нового инстинкта путём преобразования старого. Гипотетически это может выглядеть так: если прежде вид существовал в лесистой местности, где метание копья при 2-х, 3-х или 4-х шагах не представлялось принципиальным, то при перемещении в скалистую местность, изобилующую обрывами и просто острыми булыжниками, торчащими из земли, данный вид испытает довольно жёсткое воздействие новой среды. Теперь непременные три шага перед броском копья могут представлять собой известную трудность – булыжники под ногами будут постоянно сбивать хороший бросок, а обрывы будут вовсе угрожать жизни. В таких условиях те представители племени, что совершали броски с 3-х и уж тем более 4-х шагов оказываются в весьма затруднительном положении, и отныне число их удачных бросков будет значительно снижено, что приведёт и к снижению добываемой пищи, а тут уже и один шаг до полного вымирания таких особей.
Преуспевающими представителями в данном случае становится то изначальное меньшинство, что совершало броски после 2-х шагов – у них число удачных бросков будет выше, поскольку для них условия охоты снизились в меньшей степени, чем для других представителей племени. В таких условиях буквально через несколько десятков или сотен поколений все особи, метавшие копьё с 3-х или 4-х шагов, почти полностью исчезнут, а широкое распространение получат те, кто производит метание с 2-х шагов. В то же время в рамках шаблона возникает одношаговая манера броска – эта манера пока ещё очень редкая, представленная у сущих единиц среди особей вида, но в силу её высокой перспективности, адаптивности, постепенно она будет получать распространение. Здесь мы обнаруживаем, что усреднённый шаблон инстинктивного поведения вида изменился, сместился в сторону двухшаговой схемы. И так может происходить до тех пор, пока не одержат численный верх те особи, которые генетически детерминированы к вовсе бесшаговым броскам копья – просто с места, за счёт усиленного вращения корпуса. В итоге средний инстинктивный шаблон вида значительно меняется – если поначалу изменения внутри него были чисто количественными (в результате тех самых внутривидовых колебаний), то теперь они стали качественными, поскольку количество оказалось вовсе упразднённым. Метание копья с места позволило виду адаптироваться к новым условиям среды, нивелировав все помехи.
Таким образом, постепенное накопление внутривидовых колебаний при реализации шаблона инстинкта со смещением в одну сторону могут играть важную роль в процессе адаптации вида к меняющимся условиям, поскольку, пусть и в незначительной степени, но всё же предоставляют на выбор некоторое внутривидовое разнообразие. Единственное, что требуется для увеличения значимости тех или иных внутривидовых колебаний, чтобы они в итоге вылились в несколько изменённый инстинктивный шаблон, – это опять же постепенное изменение окружающей среды.
Именно так возникает или преобразуется инстинкт. В ходе естественного отбора в течение десятков и сотен тысяч поколений. Точно таким же образом, как формируются и все прочие морфологические признаки вида – число конечностей, их длины и другие специфические для вида органы (не только внешние, но и внутренние).
Конечно, в лабораторных условиях можно существенно ускорить этот процесс, целенаправленно отбирая для дальнейшего размножения особей с наиболее выраженным искомым свойством, что в дальнейшем приведёт к выведению такой породы, у которой данное свойство будет выражено уже очень значительно. Именно по такой схеме целенаправленного отбора (который именно по причине этой целенаправленности уже является не естественным отбором, а искусственным) было выведено всё множество пород собак, всё множество пород домашних кошек (и всех прочих домашних животных) – в контролируемых условиях (искусственный отбор) можно добиться существенного изменения генофонда вида даже за несколько сотен лет. А если брать совсем простых животных, скорость размножения которых очень высока, то для выведения новой породы с новым набором врождённых характеристик требуются уже всего десятки лет и даже сущие годы. К примеру, отбирая особей мушки дрозофилы (которая плодится очень быстро) со специфической мутацией и скрещивая их между собой, можно получить за весьма короткие сроки фактически новую породу этой мушки с необходимым свойством. Именно это и было проделано в своё время с дрозофилой, у которой отбирали для размножения особей с конкретной неврологической мутацией, проявлявшейся в дрожании лапок. Исследователи постепенно отбирали тех особей, у которых дрожание лапок было неодинаковым – из шести лапок особенно активно дрожала, к примеру, одна задняя. Затем отбор происходил у потомства этой же мушки, среди которых также отбирали тех особей, у которых дрожание всех прочих лапок было выражено слабее, чем дрожание всё той же задней лапки. И так, за череду сменившихся поколений в ходе искусственного отбора была выведена порода дрозофил, у которой всегда дрожала только одна задняя лапка. Затем подобным же путём удавалось вывести породы с дрожанием двух лапок или любого другого их числа (Ikeda & Kaplan, 1970). Другим примером этого же порядка является работа Л. В. Крушинского, которому удалось в своей лаборатории вывести породу крыс с повышенной предрасположенностью к аудиогенной эпилепсии – то есть крыс, которые на действие громкого звука реагировали эпилептическими припадками. Поколение за поколением отбирая тех особей, которые всё ярче и чувствительнее реагировали на звук подобными припадками, удалось вывести линию крыс, которые реагировали так даже на не очень громкий звук. Если в начале искусственного отбора особи первых поколений реагировали припадками лишь на очень громкий механический звонок, то у особей более поздних поколений эпилептический припадок происходил даже при звоне связки ключей (Богданов, 2006). Данный эксперимент по выведению линии крыс с повышенной предрасположенностью к аудиогенной эпилепсии протекал в течение почти аж 40 лет, за время которых было выведено несколько тысяч поколений подопытного грызуна (в честь десятитысячной крысы этой линии в лаборатории был даже устроен праздник).
Конечно, это лишь в жёстко контролируемых условиях лабораторного эксперимента можно всего за несколько десятков лет вывести породу животного с совершенно новым свойством, но в условиях естественного обитания такие сроки для изменений просто немыслимы. В естественной среде (без целенаправленного отбора) формирование нового свойства (как морфологического, так и психического) происходит в тысячи раз дольше. Это и есть эволюция под действием естественного отбора – процесс колоссальный по временным рамкам. Примерно так и может в природе возникнуть вид грызунов, который, к примеру, услышав крик парящего орла, впадает в эпилептическое состояние и делается неподвижным, что спасает его от гибели – это и будет уже инстинктом самосохранения.
Понятно, что если речь идёт о высших позвоночных, о млекопитающих, к примеру, то инстинктацию в данном случае необходимо измерять не десятками и сотнями лет, и даже не тысячами, но десятками и сотнями тысяч лет, поскольку жизнь одного поколения существенно возрастает по сравнению с более мелкими животными. В свете этого, безусловно, понятно и то, что в представлениях некоторых (многих?) обывателей царит откровенно ложная картина, согласно которой инстинкт может сформироваться или преобразоваться всего за одно-два поколения. Это в корне неверно. Всё много сложнее и длительнее.
Вторым заблуждением, вытекающим из этого же первого, является то представление, что какое-либо наследственное изменение способно произойти одновременно у всего поколения в целом. Оба эти наивные заблуждения были показаны в эпиграфе к этому разделу. Якобы всего за одно поколение у всех женщин "инстинкт продолжения рода" сместился почти на десять лет по возрастной школе. Конечно, нет. Как объяснялось выше, любое генетическое изменение берёт своё начало не у всего вида в целом, не у всех его особей одновременно, а у одной конкретной особи – от её одной конкретной мутации, которая затем и наследуется всеми её потомками и оказывается полезной в данной среде. И только лишь спустя невероятное множество поколений данная мутация распространяется на всю популяцию, в результате чего и становится одной из неотъемлемых характеристик всего вида. Это своеобразный дрейф гена, который охватывает всё большее число особей, пока наконец не охватит весь вид.
Место
Инстинктация – это чрезвычайно медленный и поэтапный процесс. Но время – это лишь одно из необходимых условий возникновения инстинкта. Вторым же условием является, грубо говоря, место. То есть та среда, в которой происходит инстинктация конкретного вида. Ведь всякий инстинкт представляет собой не что иное, как орудие, средство адаптации вида к данным конкретным условиям. Следовательно, именно внешняя среда – то неотъемлемое условие, в котором и под которое происходит развитие нужного инстинкта.
Возьмём для наглядности пример с всё теми же курицами и цыплятами. Врождённая реакция только что вылупившегося птенца на силуэт летящего ястреба означает тот факт, что данный вид тысячи поколений существовал в условиях, где источником опасности непременно были хищные птицы. Рефлекторная реакция на силуэт летящего хищника прошла отбор за неисчислимое множество поколений, и в итоге закрепилась у всего вида в целом – поскольку успешнее выживали именно те особи куриных, которые имели такой безусловный рефлекс. Всё это означает, что происходил отбор по признаку безусловного реагирования на конкретный стимул, следовательно, этот самый стимул был для данного вида постоянным спутником. Так сказать, неотъемлемым компонентом среды обитания.
Ястреб присутствовал в жизни куриц с тем же постоянством и стабильностью, что и конкретный корм (на который тоже выработался инстинкт), что смена дня и ночи (на которую тоже выработался инстинкт), что воздух, которым они дышат, что и вода, которую они пьют.
Все эти условия среды были постоянны и неизменны для вида на протяжение десятков и сотен тысяч поколений. Весь ход эволюции есть не что иное, как процесс адаптации вида к строго конкретным условиям. В этом плане этологи совершенно справедливо расценивают инстинкт как специфический орган животного, поскольку он выполняет ту же функцию, что и все прочие органы тела – осуществляет максимальное приспособление к среде. Как зубы, когти и крылья возникают вследствие отбора для успешного действования вида именно в этой среде, ровно так возникает и всякий инстинкт.
Грубо говоря, инстинкт не падает с неба, не возникает внезапно и из ниоткуда, как полагает среднестатистический обыватель. Инстинкт есть результат невероятно длительного отбора в условиях строго конкретной среды. Таким образом, помимо очень длительного времени как необходимого фактора инстинктации, выступает и такой неотъемлемый для этого фактор, как постоянная, неизменная среда. Этот факт необходимо запомнить, поскольку даже многочисленные учёные его регулярно забывают (или же вообще о нём не думают, если и вообще знают), когда заходит речь о человеке. Дальше мы увидим, почему всё это так важно, если мы хотим понять психологию человека, а не животных.
Надо чётко понимать, что инстинкт является механизмом адаптации к данной конкретной среде. Формируясь там, где ничего не меняется в течение миллионов лет, инстинкт только там и может быть полезным. Но стоит нам только чуть-чуть изменить эту среду… Что случится с видом, вооружённым инстинктами, которые были выработаны для одной среды, если мы эту его среду изменим? Что случится, к примеру, с видом землероющих, если они вдруг окажутся в условиях скалистой местности, где рыть почву невозможно? Как эти землеройки будут себя вести в условиях опасности? Где и как они будут устраивать себе ночлег? Где выращивать потомство? Их инстинкты всецело сформированы под среду с мягкой почвой, все их безусловные реакции связаны именно с этим средовым фактором. И, конечно, если мы вдруг сделаем их почву слишком твёрдой, то все представители вида окажутся в весьма затруднительном положении… Проще говоря, теперь они не протянут и недели.
Или, к примеру, водится в некоторых пустынях мира юркая ящерица ушастая круглоголовка (Phrynocephalus mystaceus). В случае малейшей опасности она мигом, буквально в одну секунду, несколькими ловкими движениями зарывается в песок. Что она будет делать в случае опасности, скажем, в условиях стандартной "хрущёвки"? Если кто-то думает, что она спрячется за телевизор, то сильно ошибается. Прятаться – это инстинкт у данной ящерицы. Он неконтролируем. И он ей велит в случае опасности зарываться в песок. Безусловный рефлекс. Вот эта ящерица в условиях квартиры и не побежит за сервант, а будет совершенно вхолостую предпринимать попытки зарыться в пол, что и проявится в её неуклюжих попытках втиснуться в твёрдую поверхность.
Всякий инстинкт функционален и адаптивен только в тех условиях, в которых он был выработан за миллионы лет эволюции. Он полезен только в этих условиях и исключительно в них. Стоит же среде измениться, так всякий инстинкт не только становится бесполезным, но и даже опасным, губительным для особи и вида в целом.
Известный на весь мир психолог Мартин Селигман в своей откровенно забавной книге "Новая позитивная психология" (2006) (в которой нет ни одного действительно обоснованного утверждения) приводит единственный интересный эпизод (с. 164). Речь там идёт об учителе Селигмана Джулиане Джейнсе, который однажды купил себе какую-то тропическую игуану. Как и чем он только ни пытался её кормить, ничего не выходило – рептилия усердно от всего отказывалась. Так прошло несколько недель, Джейнс не знал, что не так. Но случился казус – в один момент он отбросил прочитанную газету и та упала точно на бутерброд, давно лежащий на столе перед ящерицей. И тут случилось чудо: изголодавшаяся рептилия вдруг встрепенулась, ожила, подползла к брошенной газете и принялась её разрывать. Лишь после того, как сквозь дыру в бумаге удалось открыть путь к бутерброду, ящерица приступила к его поеданию. Только позже эти горе-психологи узнали, что у данного амазонского вида ящериц такой охотничий инстинкт – ключевым стимулом для его активации служит что-то съестное, находящееся под оболочкой. В естественной среде эти ящерицы якобы сначала вскрывают оболочку (кожу, чешую или же раковину улитки – в зависимости от того, какой именно это вид ящерицы), и только потом приступают к трапезе, выедая мясо (либо моллюска). То есть, несмотря на весь свой голод, уже угрожающий смертью, ящерица никак не могла начать поедание пищи, пока не встретила необходимый ключевой стимул (релизер) для активации своего инстинктивного поведения. Инстинкт, выработанный видом за миллионы лет жизни в конкретной среде, оказался не только бесполезным, но и чуть не сгубил особь, стоило только среде измениться.
Кстати, сложно удержаться, чтобы не привести здесь комментарий самого Селигмана относительно случая с ящерицей. Развивая принципы своей забавной позитивной психологии, он пишет всё в их же ключе: "Ящерица с Амазонки не может получить удовлетворение без труда".
Похоже, Селигман не имеет ни малейшего представления о том, что такое инстинкт, что такое ключевой стимул, и в его голове со всей детской непосредственностью царит наивный антропоморфизм. А ведь в пору своей юности я восхищался Селигманом за его открытие явления выученной беспомощности, которого он добился в своих интересных экспериментах над собаками.
Можно полагать, что многие глобальные вымирания животных в древности происходили именно по причине резкого изменения среды, к которому они не могли приспособиться в силу наличия у них инстинктов. Отягощённое инстинктами поведение оказывалось "деревянным", закостенелым и просто препятствовало быстрой и успешной переадаптации вида. Инстинкт полезен и даже необходим, когда среда постоянна. Но стоит среде измениться, инстинкт начинает играть роковую роль. Именно в этом и заключаются две стороны инстинкта – спасительная и губительная.
Но существуют ли в природе другие механизмы адаптации? Есть ли такие механизмы, которые бы не имели изъяна ограничений? Один такой механизм действительно есть. И им владеет Человек. Но об этом в следующем разделе.
Сейчас же давайте подведём итог всему сказанному насчёт инстинктивного поведения животных.
1. В ходе существования многих тысяч поколений в конкретной неизменной среде у вида формируются специфические для этой среды механизмы адаптации – это равно как морфологические органы (лапы, зубы, уши, железы, рога), так и функциональные органы – инстинкты. Всё это в совокупности представляет собой единый механизм симбиотической связи животных со своей средой обитания.
2. Как оптимальная в данных условиях поведенческая реакция инстинкт зафиксирован в ДНК вида, то есть является врождённым и передаётся из поколения в поколение генетическим путём, что означает, что инстинкты фактически не требуют научения.
3. Инстинкт представляет собой непременную цепь безусловнорефлекторных двигательных реакций разной степени сложности.
4. Инстинкт реализуется при совокупности факторов: при наличии внутреннего побуждения и при наличии внешнего ключевого стимула (релизер), который и служит пусковым крючком для активации автоматизированной реакции.
5. При активации инстинкта происходит значительное обеднение психического отражения окружающей действительности (слепота инстинкта), в результате чего могут происходить "осечки" и реализация действия "вхолостую".
6. Животное, помещённое в неестественную для его вида среду, погибает, поскольку его основной механизм адаптации, коим является инстинкт, в ходе эволюции вида был ориентирован на другую (привычную для него) среду.
Итак, об инстинктах и инстинктации кратко всё. Знакомясь с научным пониманием этого явления, только очень редкий деятель продолжит настаивать, что у человека как биологического вида есть какие бы то ни было инстинкты. Надо до поразительной степени не знать особенностей поведения человека, чтобы уметь видеть в них инстинкты, какими мы видим их у животных.
Наверное, именно по этой причине в наиболее популярной некоторое время назад в России работе по эволюционной психологии "Секреты поведения Homosapiens" Джек и Линда Палмеры, приводя огромный материал в подтверждение своей позиции о наличии у человека инстинктов, так и не удосуживаются дать даже мало-мальского определения понятию "инстинкт". Они периодически упоминают этот термин, но объяснить, что это такое в точной формулировке, у них не находится времени. Даже в конце книги, в глоссарии, как то ни удивительно, нет понятия "инстинкт". После термина "индоктринация" сразу следует "инструментальное поведение" и "инсулин"… А вот "инстинкт" вписать забыли. Удивительная забывчивость, конечно.
В книге есть глава и про этологию, и про Лоренца, и про Тинбергена (которые были, наверное, самыми известными исследователями инстинктов), но нет даже и попытки разъяснить, что же именно такое инстинкт, и уж тем более нет примеров инстинктивного поведения у животных (как мы рассматривали выше). В целом же получается весьма занятная картина : книга об инстинктах, в которой так и не разъясняется, что же это такое, но утверждается, что оно у людей непременно есть )))
Оно и понятно, почему так – ведь стоило бы авторам раскрыть безусловнорефлекторную природу инстинкта и описать, как они проявляются у животных, то дальнейшие попытки доказать, что и у человека есть инстинкты, оказались бы очень и очень затруднительными.
В таком, естественнонаучном, понимании у человека никаких инстинктов нет и быть не может. Но, конечно, одно дело – объяснить, что такое инстинкт в животном царстве, и совсем другое дело – объяснить, почему их категорически не может быть у человека. Сейчас мы к этому, второму, пункту и перейдём.
5. Антропогенез и утрата инстинктов
"Окружающий нас мир меняется так стремительно, что лучшее приспособление к нему
– не иметь к нему фиксированного приспособления. Вам понятен парадокс?
Ведь природа работала бы против человека, если бы эти новые изменения
и приспособления к ним записывались в его глубинном аппарате
и передавались в порядке биологического наследования".
(А. Н. Леонтьев, 2007, с. 500)
Понять, почему у человека не может быть инстинктов очень просто. Единственное, что для этого требуется – это знание истории зарождения рода Homo и вида Homo sapiens в частности, знание процесса антропогенеза и всех его тонкостей (антропогенез – процесс формирования человека как вида, от греч. "anthropos" – "человек" и "genesis" – "рождение").
Эволюционные часто демонстрируют тотальное незнание всех принципиальных различий между развитием всех животных видов и развитием человека. А ведь различия эти именно принципиальны, несравнимы. И возникающая в итоге этого принципиально различного развития принципиальная же разница в психике животных и человека не есть лишь разница количественная, но исключительно качественная. Но при знакомстве с работами эволюционистов неизбежно складывается впечатление, будто они ведут речь не о человеке, а о типичном бобре или волке со всем набором их безусловных рефлексов, к которым просто приплюсована человеческая речь. Зачастую эволюционисты прямо говорят, что психика и поведение современного человека несут в себе наследие эволюции всего нашего древнего вида – обезьяночеловека, голышом рассекавшего по африканским саваннам. Космидес и Туби, руководители Центра эволюционной психологии Университета Санта-Барбары, говорят: "в наших современных черепных коробках находится психика каменного века" (Cosmides & Tooby, 1997, p. 11). Они говорят, что психический аппарат современного человека "заточен" под решение проблем, "с которыми повседневно сталкивались наши предки". Но эта позиция глубоко ошибочна, поскольку развитие вида Homo sapiens и психики современного человека шло как раз по иному пути – по пути избавления от всякого биологического наследия древних предков, которое в новых, быстро меняющихся условиях, стало бы колоссальным грузом, препятствующим движению вперёд и освоению новых навыков.
Эволюционные психологи, утверждая, будто продолжая обладать инстинктами, унаследованными от своих мохнатых предков, современный человек без малейшего труда каждый день ваяет новую среду своего существования, демонстрируют фундаментальное непонимание природы инстинктов. Выше уже было показано, что инстинкты самой своей структурой и предназначением связаны с неизменностью среды. Когда меняется среда, то дальше в эволюционном ряду либо исчезает конкретный инстинкт, либо исчезает сам вид, владеющий этим инстинктом (погибает, не успев приспособиться). Можно ли представить, чтобы менялась среда, но инстинкт оставался бы неизменным? Нет, конечно. Это исключено.
В ходе эволюции эти изменения всегда идут нога в ногу – параллельно друг другу. Меняется среда, непременно меняются и инстинкты. Но это возможно только при одном условии – что эти изменения среды, как уже говорилось, происходят очень медленно – в течение сотен тысяч и миллионов лет. Только в этом случае возможно и постепенное эволюционирование инстинктов в ходе медленного естественного отбора. В том же случае, если средовые перемены происходят очень быстро (буквально за несколько тысячелетий, как ледниковые периоды, например) то изменение инстинктов вида просто не успевает произойти, вследствие чего вид попросту вымирает. Только в неестественных условиях (взращиваемое и вскармливаемое человеком) животное может остаться живым и даже размножаться (что уже сложнее), но в естественных изменившихся условиях предоставленное само себе такое животное обречено на гибель.
Рассуждения эволюционистов о том, что сохраняя "психику каменного века", человек сумел организовать себе век космический, не содержат ни малейшей внутренней логики. Если человек создал и активно продолжает создавать себе нынешнюю "космическую" среду, то это возможно только лишь благодаря тому, что у него уже имеются все необходимые для этого психические структуры.