Два маленьких бандита для Егеря Никиты

Утром проснулся от такого грохота, как будто медведь решил в моей избе танцы устроить. Вылезаю из спального мешка (да, пришлось и мне на полу ночевать — джентльмен, мать его), а на кухне... на кухне творится такое, что армагеддон по сравнению с этим — детский утренник.

Найденова стоит у моей печки с видом полководца перед решающей битвой. Волосы растрепаны, как у Медузы Горгоны, на лице боевая раскраска из сажи, а в руках... в руках она держит мою кастрюлю, как щит, и размахивает половником, как мечом.

— Доброе утро, Никита Иванович! — бодро сообщает она. — Я решила приготовить завтрак!

О, мать честная! Это как если бы обезьяна решила провести операцию на мозге. Или как если бы медведь захотел станцевать лебединое озеро.

— Что... что вы делаете? — выдавливаю из себя, разглядывая поле боя.

Моя кухня выглядит так, как будто по ней прошел ураган, потом землетрясение, а следом — нашествие саранчи. Везде мука (откуда она ее взяла?!), на плите что-то шипит и воняет, а из печки валит черный дым, как из паровоза.

— Готовлю диетический завтрак для детей! — гордо заявляет Найденова. — Овсяную кашу с лесными ягодами и травяной чай!

Овсяную кашу! С лесными ягодами! Да она что, совсем ума лишилась?!

— Какие ягоды? — спрашиваю, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

— А вот эти красивые красненькие! — показывает она на миску. — Рома нарвал целую горсть!

Смотрю в миску и чуть в обморок не падаю. Волчьи ягоды! Ядовитые, как змея после развода! От них такое расстройство желудка будет, что дети неделю из туалета не вылезут!

— Это же волчьи ягоды! — ору я. — Ядовитые!

— Как ядовитые? — бледнеет Найденова. — Но они же такие красивые!

— Мухоморы тоже красивые! Тоже будете в суп добавлять?!

Она роняет половник и хватается за сердце:

— Боже мой! А дети... они же могли...

— Где дети? — рявкаю я.

— На улице играют... они сказали, что нашли «съедобные корешки»...

Съедобные корешки! Да они там всю белладонну перепробуют!

Выскакиваю на улицу, как ошпаренный. Вижу картину — Рома и Катя сидят под березой и деловито жуют какие-то корни.

— Стоять! Выплевывать! Немедленно! — кричу, как командир в атаке.

Дети подпрыгивают от неожиданности. Рома едва не подавился корешком.

— Что это вы едите? — спрашиваю, стараясь не орать.

— Морковку лесную, — спокойно отвечает Катя. — Рома сказал, что она сладкая.

Беру у них из рук «морковку». Действительно, дудник обыкновенный. Съедобный. Даже полезный. Но они же не знали! Могли и болиголов нарвать!

— Слушайте меня внимательно, — говорю строго. — В лесу НИЧЕГО нельзя есть без моего разрешения. НИЧЕГО! Понятно?

— А почему? — удивляется Рома. — Звери же едят.

— Звери знают, что съедобное, а что нет. А вы — не знаете.

— А откуда звери знают? — интересуется Катя.

— Их мамы научили. А ваша мама сама не знает.

— А ты знаешь? — спрашивает Рома.

— Знаю.

— А научишь нас?

— Научу. Но потом. А сейчас идем завтракать.

Возвращаемся в дом. Найденова стоит у плиты и тычет в кашу ложкой, как будто пытается ее убить.

— Что-то она не получается, — сообщает она виноватым тоном. — Все время пригорает.

Смотрю в кастрюлю. То, что там творится, сложно назвать кашей. Скорее это какая-то серая масса с вкраплениями черных хлопьев. Пахнет горелой резиной.

— А что вы туда добавили? — спрашиваю.

— Овсянку, воду, соль... — перечисляет она.

— А это что? — тыкаю ложкой в черные хлопья.

— А... а это, наверное, от огня. Не могу понять, как регулировать температуру у этой печки.

Не может понять! Да тут все проще простого — подбросил дрова, стало жарче, убрал — прохладнее. Что тут сложного?

— А воды сколько налили?

— Ну... немного. Чтобы не жидкая была.

Пробую эту «кашу». Во рту сразу ощущение, как будто песком с цементом кормят. И соли она высыпала, наверное, полпачки.

— Мама, а почему каша такая странная? — спрашивает Катя, ковыряя ложкой серую массу.

— Это... это особый рецепт, — выкручивается Найденова. — Диетический.

— А можно я лучше хлеба поем? — робко просит Рома.

— Хлеба нет, — буркаю я. — Пеку сам, а вчера не успел.

— Как это — печете сам? — удивляется Найденова.

— А как по-вашему? Из воздуха материализую?

— Но ведь есть же магазины!

— До магазина сорок километров. За хлебом специально ездить?

Она задумывается. Видимо, впервые в жизни сталкивается с тем, что хлеб не растет на деревьях.

— А что же мы будем есть? — спрашивает она растерянно.

— То, что есть. Консервы, например.

— Но детям нельзя консервы! Там консерванты!

Консерванты! Да у меня консервы домашние, без всякой химии!

— В моих консервах только мясо и соль.

— А как же витамины? Дети должны получать витамины!

— Получат. На улице полно витаминов растет.

— На улице? — ужасается она. — Но это же антисанитария!

Антисанитария! Да вся ее цивилизованная еда из коробок и пакетов — вот где настоящая антисанитария!

Рома тем временем принялся изучать мои запасы:

— Дядя Никита, а почему у тебя так много банок?

— На зиму заготавливаю.

— А зачем? Зимой же тоже можно в магазин ходить.

— Зимой дороги заметает. Месяцами добраться нельзя.

У мальчишки глаза становятся круглыми:

— Совсем нельзя?

— Совсем.

— А как же продукты?

— А вот так, — показываю на банки. — Заготовил летом — зимой ешь.

— Как белки! — восхищается Катя. — Они тоже на зиму запасы делают!

— Точно как белки, — соглашаюсь.

Найденова слушает наш разговор с таким видом, как будто мы рассказываем ей о жизни на Марсе.

— Но ведь это же... это же средневековье какое-то! — возмущается она.

— Это жизнь, — отвечаю спокойно. — Настоящая жизнь.

— Настоящая жизнь — это когда есть интернет, отопление, водопровод!

— Это комфорт. А жизнь — это когда сам себя обеспечиваешь.

Катя подходит к окну:

— Дядя Никита, а почему твой котик на улице сидит?

Смотрю в окно. Генерал действительно сидит на крыльце и смотрит куда-то в лес. Настороженно так смотрит.

— Что-то почуял, — говорю. — У него нюх хороший.

— А что он мог почуять? — интересуется Рома.

— Всякое. Зверя. Или людей.

— Каких людей? — тут же напрягается Найденова.

— Всяких. Туристов. Грибников. Браконьеров.

При слове «браконьеры» у нее лицо становится зеленоватым.

— А... а они опасные?

— Всякие бывают. Но обычно трусливые. Увидят, что дом жилой, стороной обходят.

— А если не обойдут?

— Тогда объясню им, что тут им делать нечего.

— А как объясните?

Показываю на ружье в углу.

— Понятно как.

Найденова бледнеет еще больше:

— Но это же... это же самосуд!