Макс. Дьявол в клетке

Глава 2

Людям свойственно оправдываться. Объяснять. Искать смягчающие обстоятельства. Даже самые отмороженные преступники, которых я встречала, пытались как-то рационализировать свои поступки. «Он первый начал». «Она сама виновата». «У меня не было выбора». Бесконечные отговорки, бесконечная попытка снять с себя ответственность.

А ты — молчишь.

Сидишь в одиночке и смотришь в стену. Не оправдываешься. Не объясняешь. Не просишь о снисхождении.

Почему?

Потому что не считаешь, что сделал что-то плохое? Или потому что тебе всё равно, что с тобой будет дальше?

Я знала это чувство. Когда жизнь становится настолько невыносимой, что перестаёшь бояться смерти. Перестаёшь бояться наказания. Перестаёшь бояться вообще чего бы то ни было — потому что худшее уже случилось. Потому что внутри уже ничего нет, что можно отнять.

Его сестре было четырнадцать.

Четырнадцать, господи.

В четырнадцать я собирала гербарий для школы и влюблялась в мальчика из параллельного класса. В четырнадцать весь мир казался мне огромным и прекрасным, полным возможностей и приключений.

А она — повесилась. Или что там пишут в официальных отчётах? «Суицид». Сухое, казённое слово, за которым — чья-то трагедия. Чья-то боль. Чья-то сломанная жизнь.

Что случилось с тобой, Аня Князева?

Что случилось с твоим братом после того, как тебя не стало?

Я не заметила, как уснула. Сон пришёл внезапно — тяжёлый, душный, без сновидений. Или со сновидениями, которые я не запомнила. Только под утро, в той зыбкой границе между сном и явью, я увидела его.

Он стоял посреди серого плаца, в тюремной робе, босой на холодном бетоне. Ветер трепал его тёмные волосы. А он смотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не могла понять. Не угроза. Не злость. Что-то другое.

Узнавание.

Как будто он тоже увидел в моих глазах что-то знакомое. Что-то своё.

— Ты зря сюда пришла, — сказал он. Голос — низкий, хриплый, будто он давно ни с кем не разговаривал. — Здесь нет людей. Только тени.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле. А он развернулся и пошёл — куда-то в серую муть, в туман, который вдруг поднялся из ниоткуда и поглотил его фигуру.

Я проснулась с именем на губах.

Максим.

Будильник надрывался на тумбочке. Восемь утра. Через час — первый сеанс.

Игоря рядом не было — значит, так и уснул на диване. Или ушёл рано, не попрощавшись. Какая разница.

Я встала. Приняла душ. Выпила кофе, глядя в окно на серый ноябрьский город. Накрасилась — немного, профессионально. Оделась строго, нейтрально. Взяла папку с его делом.

И поехала.

К нему.

Дорога до колонии заняла сорок минут. Сорок минут наедине со своими мыслями — без радио, без музыки, только шум двигателя и шорох шин по мокрому асфальту.

Я думала о Димке. О том, каким он был — живым, настоящим, невозможно солнечным даже в самые пасмурные дни. Он умел смеяться так, что все вокруг начинали улыбаться. Умел находить хорошее в любой ситуации. Умел любить — просто, без условий, без требований.

Мама говорила, что он родился с солнцем внутри. И когда его не стало — солнце погасло. Для всех нас.

Мама не пережила его и года. Инфаркт, сказали врачи. Но я знала правду: её сердце просто отказалось биться в мире, где нет её мальчика. Отец ушёл ещё раньше — я его почти не помню. Так что теперь я одна. Совсем одна, если не считать Игоря, который давно перестал быть мужем и стал... чем? Соседом по квартире? Бизнес-партнёром по браку? Человеком, который спит в соседней комнате и называет меня пустоцветом?

Колония вынырнула из тумана внезапно — серая громада за колючей проволокой, как язва на теле земли. Я остановилась у КПП, предъявила документы. Тот же охранник с оловянными глазами кивнул мне, как старой знакомой.

Один день — и я уже «своя».

Один день — и это место начинает впускать тебя внутрь.

Интересно, сколько дней нужно, чтобы оно поглотило тебя целиком?

Кабинет, выделенный мне для работы, располагался в административном корпусе — маленькая комната с зарешечённым окном, столом, двумя стульями и портретом президента на стене. Президент смотрел строго и неодобрительно, будто знал, зачем я здесь на самом деле.

Я разложила бумаги. Диктофон. Блокнот. Ручку. Всё по протоколу. Всё как учили.

Без пятнадцати девять.

Скоро.

Сердце билось слишком быстро. Я положила руку на грудь, пытаясь унять этот предательский стук. Ты — профессионал, Марина. Ты работала с серийными убийцами, с насильниками, с людьми, которые делали такое, от чего нормального человека стошнило бы. Ты справишься.

Но что-то внутри знало: этот — другой.

Этот — опасен не тем, что может сделать.

Этот — опасен тем, что может разбудить.

Без десяти девять.

За дверью послышались шаги. Тяжёлые. Размеренные. Лязг металла — наручники? Голоса охранников.

— Стоять. Лицом к стене.

— Руки за спину.

— Вперёд. Не дёргайся.

Дверь открылась.

И я впервые увидела его — живого, настоящего, во плоти.

Фотография не лгала.

Она просто... не передавала и десятой доли.

Он был высоким — выше, чем я представляла. Широкоплечим, с той особенной статью, которую не даёт ни один тренажёрный зал — только жизнь, только необходимость выживать. Тюремная роба висела на нём, как на вешалке — слишком большая, мешковатая, но даже она не могла скрыть силу, которая чувствовалась в каждом его движении.

А лицо...

То самое лицо. Резкие скулы, тяжёлая челюсть, шрам над бровью. И глаза — светлые, ледяные, смотрящие сквозь меня, мимо меня, в какую-то точку за моим плечом.

Охранники усадили его на стул напротив моего стола. Приковали наручники к металлическому кольцу на столешнице. Он не сопротивлялся. Не говорил ни слова. Просто позволил с собой сделать всё это — как позволяют неизбежному.

— Мы будем за дверью, — сказал один из охранников. — Если что — кричите.

Они вышли. Дверь закрылась.

Мы остались одни.

Тишина.

Тяжёлая, густая, как туман над болотом. Я слышала собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое. Слышала, как тикают часы на стене. Слышала, как звенит в ушах от напряжения.

Он не смотрел на меня.

Смотрел в стену. В ту самую точку за моим плечом. Неподвижный. Безразличный. Будто меня здесь вообще не было.

— Здравствуйте, — сказала я. Голос звучал ровно — спасибо годам практики. — Меня зовут Марина Андреевна. Я психолог. Мне поручили...

— Знаю.

Один звук. Два слога. И — молчание.

Голос у него был низкий, хриплый. Тот самый голос из моего сна — я вздрогнула от узнавания. Будто уже слышала его раньше. Будто знала его всю жизнь.

— Вы знаете, зачем вы здесь?

Молчание.

— Вы понимаете, что от результатов нашей работы зависит ваше будущее?

Молчание.

— Максим...

Он впервые посмотрел на меня.

И я поняла, что имел в виду Гришин.

Омут. Бездна. Чёрная дыра, которая затягивает всё, что подлетает слишком близко.

Его глаза были светлыми — серыми? голубыми? — но в них не было ни капли света. Только тьма. Только боль. Только что-то древнее, первобытное, звериное.

Он смотрел на меня — и я чувствовала, как он оценивает, взвешивает, решает. Добыча? Угроза? Что-то третье?

— Вы зря сюда пришли, — сказал он наконец. Те же слова, что во сне. Те же интонации. — Здесь нет людей. Только тени.

Мурашки пробежали по спине. Холодные, колкие. Пересохло во рту. Заломило виски.

Но я не отвела взгляд.

— Тогда поговорим о тенях, — сказала я.

И впервые за весь разговор увидела что-то новое в его глазах. Не интерес — нет. Но что-то похожее на удивление. Тень удивления, если угодно.

Он не ожидал, что я не испугаюсь.

А я и сама не ожидала.

— Поговорим, — повторила я. — О тенях. О призраках. О том, что держит нас здесь, когда хочется уйти. Вы ведь знаете, о чём я.

Он молчал. Но молчание было другим — не отстранённым, а... внимательным.

Он слушал.

Впервые — слушал.

И я поняла: что бы ни случилось дальше — назад дороги нет. Я нырнула в омут. Осталось узнать, вынырну ли.

Первый сеанс продлился тридцать восемь минут.

Тридцать восемь минут молчания, которое говорило громче любых слов. Он сидел напротив меня — каменное изваяние с живыми-мертвыми глазами — и не произнёс больше ни слова. Я задавала вопросы. Стандартные, протокольные, те, что задают всем. Детство. Семья. Отношения с окружающими. Мотивы поступков.

Он молчал.

Но он слушал — я видела это. Видела, как едва заметно дрогнул мускул на его челюсти, когда я спросила о сестре. Видела, как сжались кулаки в наручниках, когда я упомянула детдом. Видела, как на долю секунды что-то живое мелькнуло в этих мёртвых глазах — и тут же погасло, спряталось обратно в бездну.

Он не хотел говорить.

Но он хотел, чтобы его услышали.

Странное противоречие. Парадокс. Загадка, которую мне предстояло разгадать.

— На сегодня закончим, — сказала я наконец, глядя на часы. — Завтра в это же время.

Он не ответил. Не кивнул. Просто смотрел — и в этом взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Не угроза. Не презрение. Что-то другое.

Вопрос?

Надежда?

Нет. Бред. Какая надежда у человека, приговорённого к двенадцати годам?

Охранники увели его. Лязгнули наручники, хлопнула дверь. Я осталась одна — в маленьком кабинете с зарешечённым окном и портретом президента на стене.

Руки дрожали.

Я посмотрела на них — на свои холёные, ухоженные руки с аккуратным маникюром — и не узнала. Чужие руки. Руки женщины, которая только что заглянула в пропасть и не упала.

Или упала — просто ещё не поняла этого?

Я достала из сумки сигареты. Курить в кабинете нельзя, но к чёрту правила. Щёлкнула зажигалкой, затянулась глубоко, до головокружения.

Максим Князев.

Двадцать один год. Убийца. Волк. Дьявол.

И что-то ещё. Что-то, чего я не могла определить, но чувствовала всей кожей.

Его глаза не отпускали. Стояли перед внутренним взором — светлые, пустые, наполненные болью, которую он прятал так глубоко, что сам, наверное, уже не помнил, где она начинается.

«Здесь нет людей. Только тени».

Что это значит? Философская метафора? Или что-то более конкретное?

Тени. Призраки прошлого. Люди, которые умерли — но продолжают жить в нашей памяти, в нашей боли, в нашем безумии.

Аня Князева. Четырнадцать лет. Суицид.

Она — его тень? Его призрак? Тот, кто держит его здесь, не даёт уйти — ни в жизнь, ни в смерть?

Или я проецирую? Вижу в нём себя — свою боль, своего призрака?

Димка. Восемнадцать лет. Убийство.

Два мёртвых ребёнка. Два сломанных выживших. Два человека, которых судьба столкнула в этом сером аду за колючей проволокой.

Совпадение?

Или что-то большее?

Я не верю в судьбу. Не верю в знаки. Не верю в мистическую связь душ и прочую эзотерическую чушь. Я — учёный. Я верю в факты, в статистику, в причинно-следственные связи.

Но когда он посмотрел на меня — там, в кабинете, через стол — я почувствовала что-то. Что-то, чему нет названия в учебниках психологии. Что-то, что нельзя измерить и проанализировать.

Сумасшествие. Полный, абсолютный бред. Мы виделись впервые в жизни. Он — заключённый, убийца. Я — психолог, которому поручили его обследовать. Никакой связи. Никакой мистики. Просто работа.

Но руки всё ещё дрожали.

И сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.

И где-то глубоко внутри — там, где я давно похоронила все свои чувства — что-то шевельнулось. Что-то проснулось. Что-то подняло голову и принюхалось к новому запаху.

Надежда?

Страх?

Или то и другое — сплетённые вместе, неразделимые, как жизнь и смерть?

Остаток дня я провела, изучая его дело. Страница за страницей, документ за документом. Сухие факты, официальные формулировки, казённый язык, за которым скрывалась человеческая трагедия.

Князев Максим Дмитриевич, год рождения — 2004. Мать — Князева Елена Сергеевна, год рождения — восьмидесятый. Отец — неизвестен. Лишена родительских прав, когда сыну было три года. Причина — систематическое употребление наркотических веществ, неисполнение родительских обязанностей, жестокое обращение с детьми.

Жестокое обращение.

Что это значит, если перевести с канцелярского на человеческий? Побои? Голод? Запертый в тёмном чулане трёхлетний мальчик, который плачет и зовёт маму — а мама лежит в отключке на диване, укуренная в хлам?

Я видела таких детей. Работала с ними. Знала, что происходит в их головах, когда тот, кто должен защищать, становится источником боли. Знала, как это ломает — навсегда, непоправимо.

Детский дом номер семнадцать города Н. Потом — детский дом номер три города М. Потом — ещё один. И ещё. Четыре перевода за четырнадцать лет. Почему? Обычно детей не переводят так часто, если нет проблем.

Какие проблемы были у маленького Максима Князева?

Драки с другими воспитанниками? Конфликты с персоналом? Или что-то ещё — что-то, что не пишут в официальных документах?

Сестра — Анна Дмитриевна Князева. На четыре года младше. Поступила в тот же детский дом в возрасте двух лет. Воспитывалась вместе с братом до его совершеннолетия.

Умерла в четырнадцать лет. Причина смерти — суицид.

Я нашла копию заключения судмедэксперта. Сухие строчки, от которых волосы встают дыбом.

«...тело обнаружено в подсобном помещении... повешение... характерные странгуляционные следы... время смерти — между 23:00 и 01:00...»

Ночью. Она повесилась ночью, в подсобке детского дома. Одна. В четырнадцать лет.

Почему?

Что случилось с этой девочкой?

Глава 3

Второй день. Второй сеанс. Второй круг ада.

Я почти не спала ночью. Ворочалась в холодной постели, слушала храп Игоря из гостиной и думала о нём. О Максиме Князеве. О его глазах — ледяных, пустых, смотрящих сквозь меня, будто я — стекло. О его голосе — низком, хриплом, от которого что-то сжималось внизу живота.

«Здесь нет людей. Только тени».

Я повторяла эти слова про себя, как мантру. Пыталась понять — что он имел в виду? Философская метафора? Или что-то личное, глубокое, то, что он прячет за стеной молчания?

К девяти утра я была в колонии. Накрашенная чуть тщательнее, чем вчера. В блузке, которая... нет. Не думай об этом, Марина. Ты — профессионал. Ты здесь работать, а не...

А не что?

Я села за стол. Разложила бумаги. Включила диктофон.

Жду.

Без пяти девять — шаги в коридоре. Лязг металла. Голоса охранников.

Дверь открылась.

Он.

Сегодня — другой. Я сразу это почувствовала. Вчера он смотрел сквозь меня, будто я не существовала. Сегодня — смотрел НА меня. И от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю.

Его глаза скользнули по моему лицу. По шее. Ниже — туда, где вырез блузки открывал ключицы. Медленно, оценивающе, бесстыдно. И этот голод в глазах, в его невыносимых светлых глазах, таких красивых, что могло дух захватить. Глаза убийцы, глаза психопата.

Я почувствовала, как краска заливает щёки. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Охранники усадили его на стул, приковали наручники к кольцу. Вышли.

Мы снова одни.

Он молчал. Смотрел на меня этим своим невозможным взглядом — и в уголке его губ дрогнуло что-то похожее на усмешку.

— Новая блузка?

Два слова. Всего два слова — а меня прошибло, будто током. Вдоль позвоночника потянулся ворох огненных мурашек и в горле пересохло.

Он заметил. Господи, он заметил, что я оделась иначе. И теперь знает — или думает, что знает, — почему.

— Это не имеет отношения к нашей работе, — отрезала я.

— Нашей работе, — он повторил, будто пробуя слова на вкус. Голос у него был как наждак по нервам — грубый, низкий, царапающий что-то внутри. — Забавно. Вы работаете. Я сижу в наручниках. И это — наша работа.

Я открыла блокнот. Ручка в пальцах подрагивала — надеюсь, он не видит.

— Давайте продолжим с того места, где остановились вчера.

— Мы не останавливались. Мы не начинали.

— Вы сказали, что здесь нет людей. Только тени.

Он чуть наклонил голову. Как волк, почуявший добычу.

— Запомнили.

— Это моя работа — запоминать.

— Только работа?

Я вскинула на него глаза.

Ошибка.

Он смотрел на меня так, будто видел насквозь. Будто знал все мои мысли — в том числе те, в которых я не призналась бы даже себе. В его взгляде было что-то тёмное, опасное, от чего по коже бежали мурашки. Я не знаю...точнее, ни хрена. Я все знаю. Я чувствую его зверскую енергию и испытываю самое примитивное сексуальное возбуждение. И я, как психолог, не могу найти этому объяснение.

— Я не понимаю вопроса.

— Понимаете, — он откинулся на спинку стула, насколько позволяли наручники. — Вы пришли сюда не ради работы. Не ради отчётов и галочек в бумажках. Вы пришли за чем-то другим.

— За чем же?

— Вот это мне и интересно.

Тишина.

Я держала его взгляд — и чувствовала, как горят щёки, как опять пересыхает во рту, как сердце колотится в рёбра с такой силой, будто хочет выпрыгнуть наружу.

Кто здесь психолог? Кто кого анализирует?

— Мы здесь, чтобы говорить о вас, — сказала я наконец. — Не обо мне.

— Почему?

— Потому что так устроена терапия.

— Терапия, — он усмехнулся. По-настоящему, одним уголком рта, и это было... разрушительно. Его лицо, и без того красивое до неприличия, стало почти невыносимым. — Это не терапия, Марина Андреевна. Это допрос. Только вы притворяетесь, что вам не всё равно.

— Мне не всё равно.

— Да?

Он подался вперёд. Насколько мог — цепь натянулась, мышцы на предплечьях напряглись под серой тканью робы.

— Тогда почему ваш пульс так участился? Вот здесь, — он кивнул на мою шею. — Жилка бьётся. Быстро-быстро. Как у кролика.

Я инстинктивно подняла руку к горлу.

И тут же опустила, поняв, что выдала себя.

Его усмешка стала шире.

— Я вас пугаю?

— Нет.

— Врёте.

— Не вру.

— Врёте, — повторил он мягко, почти ласково. И от этой ласки захотелось бежать. — Но это нормально. Все врут. Вы, я, ваш муж...

Я вздрогнула.

— При чём здесь мой муж?

— Кольцо, — он снова кивнул, на этот раз — на мою руку. — Обручальное. Золотое. Дорогое, наверное. Но вы его крутите. Постоянно. Знаете, что это значит?

Я посмотрела на свои пальцы. Действительно — крутила кольцо, сама того не замечая.

— Это значит, что вы несчастливы в браке. Что кольцо жмёт. Что вы хотите его снять, но боитесь.

— Вы не психолог.

— Не надо быть психологом, чтобы видеть очевидное. Надо просто смотреть. А я смотрю. На вас.

Последние слова он произнёс иначе. Тише. Глубже. Так, что у меня что-то оборвалось внутри.

Он смотрит на меня. Боже, он смотрит на меня так, будто хочет...

Нет. Не думай. Не смей думать. Осужденные все хотят. Это обычный мужской голод.

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мою личную жизнь, — мой голос звучал хрипло, чужо.

— А для чего?

— Чтобы обсуждать вашу.

— У меня нет личной жизни. Я в клетке. — Пауза. Его глаза сузились. — Как и вы.

Я открыла рот — и закрыла. Слова застряли в горле.

Как и вы.

Он сказал это так просто, так буднично — будто констатировал очевидное. Небо серое. Стены бетонные цвета серой погоды ноября. Вы в клетке. Как и я.

— Это некорректное сравнение.

— Почему? Потому что ваша клетка — с евроремонтом и ипотекой? Потому что на вас нет наручников?

Он поднял руки — цепь звякнула.

— Наручники бывают разные, Марина Андреевна. Не все видны глазу. Но все оставляют следы.

Тишина.

Я смотрела на него — и не могла отвести взгляд. Он был прав. Чёрт возьми, он был прав, и это бесило больше всего.

Моя клетка — Игорь. Его презрение. Его «пустоцвет». Его холодная спина в постели, его любовницы, его ежедневное, методичное унижение.

Я ношу эти наручники десять лет. И да — они не видны глазу. Но следы остались. Глубокие, уродливые, незаживающие.

-- Почему вы заговорили о следах...Это метафора как я понимаю. Вы ведь говорите о себе?

Он отвёл взгляд. Уставился в стену — как вчера. Но я уже понимала: это не безразличие. Это защита. Стена, за которой он прячет что-то такое, от чего сам задыхается.

Что с тобой случилось, Максим Князев? Кто тебя сломал?

— Расскажите мне.

— О чём?

— О следах.

Пауза. Долгая, тягучая.

— Вы странная, Марина Андреевна.

— Почему?

— Потому что не сбежали. Обычно после первого сеанса люди не возвращаются. Им хватает.

— Я не обычные люди.

— Вижу.

Его взгляд снова скользнул по мне — но теперь иначе. Не оценивающе. Почти... нежно? Нет, бред. Мне показалось.

— Хорошо, — сказал он. — Я расскажу вам кое-что. Но не сегодня.

— Почему?

— Потому что вы ещё не готовы.

— Я психолог. Я работала с серийными убийцами. С маньяками. С...

— И всё равно не готовы.

Он подался вперёд — резко, быстро. Цепь натянулась до предела. Его лицо оказалось близко — так близко, что я чувствовала тепло его дыхания. Видела каждую ресницу, каждый шрам, каждую тень.

— Знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? — голос — низкий, хриплый, обволакивающий. Голос, от которого подгибались колени.

Я не могла ответить. Не могла пошевелиться.

— Красивую женщину, которая забыла, что она красивая. Забыла как ласкали ее грудь, как сжимали соски, как трахали ее пальцами и языком...

Пауза. Удар сердца. Божеее, пока он говорил кажется внутри скручивался узел, низ живота потянуло и между ног выделилась влага.

— Перестаньте это мне говорить сейчас же!

Ещё один удар.

— Не то что? Что вы мне сделаете? Сбежите? Может быть мне именно это и нужно, чтобы вы сбежали, как маленькая испуганная сучка.

У меня перехватило дыхание. В глазах защипало — господи, только не плакать, только не сейчас.

— Вы... — мой голос сорвался, — вы не имеете права...

— Права? — он тихо рассмеялся. — У меня нет прав. Я заключённый. Убийца. Зверь в клетке. И мне плевать на ваши замки.

Он откинулся обратно. Маска вернулась — ледяная, непроницаемая.

— На сегодня хватит. Я устал.

Я моргнула. Посмотрела на часы — двадцать три минуты.

— Но мы только начали...

— И закончили. Позовите конвой.

— Максим...

— Позовите, — повторил он жёстче. — Или мне самому крикнуть?

Я встала. Ноги держали плохо — будто ватные. Подошла к двери. Взялась за ручку.

— Марина Андреевна.

Обернулась.

Он смотрел на меня — и в его глазах снова было это. Тёмное. Опасное. Затягивающее.

— Завтра наденьте то платье. Серое. Которое было на вас вчера.

Кровь бросилась в лицо. Я выскочила в коридор.

Захлопнула дверь.

Прислонилась к стене — и поняла, что задыхаюсь. Сердце грохотало так, что наверняка было слышно на весь корпус.

Руки тряслись.

А между ног — господи, стыдно признаться даже себе — пульсировало что-то горячее, требовательное, забытое. Что ты со мной делаешь, Максим Князев?

Что, чёрт возьми, ты со мной делаешь?

Я курила на парковке, прислонившись к машине. Руки всё ещё дрожали. Сигарета прыгала между пальцами.

Он меня сломал. За двадцать минут — разрушил всё, что я выстраивала годами. Стены, защиты, маски. Посмотрел своими ледяными глазами — и увидел. Всё увидел. Всё, что я прятала.

***

Вечером Игорь пришёл поздно. Пахло чужими духами — сладкими, приторными. Я уже знала этот запах.

— Ужинать будешь?

— Нет. Поел.

С ней. Поел с ней. Или не только поел.

Раньше это болело. Теперь — пустота.

Но сегодня что-то было иначе.

Я смотрела на Игоря — на его дорогой костюм, на его холодное лицо — и думала о другом мужчине. В тюремной робе. С наручниками на запястьях. С усмешкой хищника и глазами, в которых тонешь.

«Вы в клетке. Как и я».

Да.

Но, может быть, впервые за десять лет — я хочу выбраться. Игорь ушёл в кабинет. Я достала вино. Выпила бокал. Потом второй. Потом пошла в спальню.

Открыла шкаф. Серое платье висело на вешалке. Строгое, чуть ниже колена. Ничего особенного.

Я провела пальцами по ткани.

Глава 4

Марина

Я надела платье.

Стояла перед зеркалом в шесть утра и ненавидела себя за это. За то, что послушалась. За то, что всю ночь думала о его словах. За то, что сейчас кручусь перед зеркалом, как девочка перед первым свиданием.