Злодейка-пленница для Черного Ястреба

Глава 7

Камера в подвале форта пахла сыростью, мочой и старой кровью. Вероника сидела на гнилой соломе, прислонившись спиной к каменной стене, и думала о том, что еще вчера в этой же камере умирала в агонии индейская женщина. От рук Виолетты.

Теперь дочь палача сама стала пленницей.

Руки были связаны грубой веревкой, лодыжки — скованы цепью, прикрепленной к кольцу в стене. Полковник не рисковал — даже собственную дочь держал как опасную преступницу.

За толстой дубовой дверью слышались голоса. Офицеры совещались, решая ее судьбу. Время от времени разговор переходил на крик — видимо, мнения разделились.

Вероника закрыла глаза и попыталась не думать о том, что ее ждет. В XVIII веке предательство каралось смертью. Особенно во время войны. Особенно когда предатель — член семьи командира.

Тяжелые шаги в коридоре. Лязг ключей. Дверь распахнулась, и в камеру вошел полковник Харрингтон. Один.

— Виолетта.

— Папа.

Он подошел ближе и опустился на корточки перед дочерью. В свете факела его лицо казалось измученным.

— Последний раз спрашиваю — что с тобой произошло?

— Я же сказала. Изменилась.

— За одну ночь? Из садистки в защитницу дикарей?

— Люди иногда прозревают.

Харрингтон покачал головой:

— Нет. Так не бывает. Ты либо сошла с ума, либо... — он сделал паузу, — либо ты не моя дочь.

Не твоя дочь. Если бы он знал, как близко к истине.

— Я та же Виолетта, которая выросла в этом форте.

— Докажи.

— Как?

— Расскажи что-нибудь, что знала только моя дочь.

Ловушка. Вероника знала о Виолетте только то, что прочитала в архивах. Семейных тайн, детских воспоминаний, интимных разговоров — ничего этого у нее не было.

— Я помню, как мама умирала от лихорадки, — попробовала она.

— Это знает весь форт. Что-то личное.

— Папа, зачем эти игры? Важно не то, кто я, а то, что я сделала правильно.

— Правильно? — Полковник резко встал. — Ты предала собственную семью! Собственную страну!

— Я спасла невинных людей.

— Невинных? — Харрингтон рассмеялся, но смех был полон боли. — Эти "невинные" убили твою мать, Виолетта. Или ты забыла?

Что? Вероника удивленно посмотрела на отца. В архивах говорилось, что жена полковника умерла от болезни.

— Мама умерла от лихорадки...

— Мама умерла от отравленной стрелы, — отрезал Харрингтон. — Во время нападения на наш обоз три года назад. Тебе было шестнадцать. Ты держала ее за руку, когда она умирала.

Вероника почувствовала, как мир поплыл перед глазами. Она не знала этой истории. В официальных документах причиной смерти указывалась болезнь.

— Я... я плохо помню тот день...

— Не помнишь? — Полковник присел снова, на этот раз совсем близко. — Ты поклялась над ее телом, что отомстишь каждому дикарю в этих лесах. Ты сказала мне: "Папа, я буду убивать их до тех пор, пока не останется ни одного".

Клятва над телом матери. Вот откуда взялась жестокость Виолетты.

— Люди говорят разные вещи в горе...

— А потом ты сдержала слово, — продолжал полковник. — Первого дикаря ты убила в семнадцать. Собственными руками. Помнишь?

— Нет...

— Молодой воин, который участвовал в нападении на обоз. Мы поймали его через месяц. Ты требовала, чтобы я позволил тебе отомстить лично.

Харрингтон говорил с болью человека, который вспоминает дорогие моменты:

— Ты была так прекрасна в своей ярости, дочка. Такая решительная. Такая безжалостная. Я гордился тобой.

Гордился дочерью-убийцей. Каким монстром был этот человек?

— Папа, даже если все это правда...

— Если? — Харрингтон схватил ее за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты забыла даже это? Тогда напомню подробности.

Его голос стал жестким:

— Ты связала его в этой же камере. Раздела догола. И резала ножом три часа, пока он не умер от потери крови. А когда все закончилось, ты плакала. Не от жалости — от радости. Ты сказала мне: "Папа, я чувствую, что мама может теперь покоиться с миром".

Вероника содрогнулась. Виолетта мстила за мать. Это объясняло ее садизм — не врожденную жестокость, а направленную ненависть.

— И после этого, — продолжал полковник, — ты говоришь мне о невинных дикарях? О христианском милосердии?

— Месть не воскресит маму.

— Нет. Но она дает смысл жизни. — Харрингтон отпустил ее лицо. — Или давала. До сегодняшнего дня.

Он встал и отошел к двери:

— Офицеры требуют военного трибунала. За государственную измену полагается расстрел.

— И ты согласишься?

— Я не знаю, что делать, — впервые в голосе полковника прозвучала человеческая слабость. — Если ты моя дочь, я не могу тебя убить. Если ты не моя дочь... тогда кто ты?

Вероника посмотрела на мужчину, который был одновременно ее врагом и отцом тела, в котором она жила.

— Я тот, кем должна была стать Виолетта. Если бы выбрала прощение вместо мести.

— Прощение? — Харрингтон остановился у двери. — Ты хочешь, чтобы я простил убийц твоей матери?

— Я хочу, чтобы ты перестал убивать невинных людей ради мертвых.

— Они не невинные!

— Дети невинные. Женщины невинные. Старики невинные.

— Дети вырастают воинами. Женщины рожают воинов. Старики их учат.

Логика геноцида. Вероника слышала такие аргументы в исторических документах. Всегда одни и те же оправдания для массовых убийств.

— Папа, послушай себя. Ты говоришь как...

— Как что?

— Как человек, который потерял душу.

Тишина. Полковник стоял спиной к ней, и Вероника видела, как напряглись его плечи.

— Душу я потерял три года назад. Вместе с женой. — Он повернулся. — А ты была единственным, что у меня осталось. Единственным человеком, который понимал мою боль.

— Я понимаю твою боль. Но я не буду убивать ради нее.

— Тогда ты мне больше не дочь.

Слова прозвучали как приговор.

— Папа...

— Завтра трибунал. Готовься к смерти.

Харрингтон направился к выходу, но остановился у порога:

— Кстати, сегодня ночью мы нашли их новый лагерь. Тех, кого ты спасла. Завтра на рассвете нападем снова.

Сердце Вероники екнуло:

— Как нашли?

— Один из беглецов отстал от группы. Старик. Еле ноги волочил. — Полковник усмехнулся. — Мы его допросили. Очень убедительно.

— Ты убил старика?

— Я узнал, где прячутся остальные. Результат важнее методов.

— Папа, не делай этого!

— Слишком поздно. Приказы уже отданы. На рассвете отряд выдвигается к их новому лагерю. — Харрингтон сделал паузу. — Интересно, попытаешься ли ты снова их предупредить?

Издевательство. Из камеры она никого не предупредит.

— А знаешь, что самое забавное? — продолжал полковник. — В новом лагере есть дети. Много детей. Те самые невинные, за которых ты переживаешь.

— Папа, прошу тебя...

— Прощения больше не будет, дочка. Ни для них, ни для тебя.

Дверь захлопнулась. Ключ повернулся в замке. Вероника осталась одна в камере, где еще недавно умирала жертва Виолетты.

Но хуже одиночества была беспомощность. Где-то в лесу индейцы устраивались на ночлег в новом лагере, думая, что в безопасности. А на рассвете их найдет смерть.

И она ничего не может сделать.

Вероника попыталась освободиться от веревок, но узлы были затянуты профессионально. Попыталась разорвать цепь — бесполезно. Кричала, звала на помощь — никто не отвечал.

Часы тянулись бесконечно. За маленьким зарешеченным окошком темнота постепенно сменялась серым предрассветным светом.

Где-то наверху слышались приготовления к выезду. Лязг оружия, ржание лошадей, команды офицеров. Еще одна резня готовилась начаться.

И снова Вероника была бессильна ее остановить.

Но внезапно она услышала что-то еще. Тихие шаги в коридоре. Кто-то приближался к камере. Не тяжелая поступь солдат — легкие, осторожные шаги.

Ключ повернулся в замке. Дверь медленно приоткрылась.

— Мисс Виолетта? — шепот Молли. — Вы здесь?

— Молли? Что ты делаешь?

Служанка проскользнула в камеру с небольшим ножом в руке:

— Я пришла вас освободить.

— Зачем?

— Потому что вы изменились. И это хорошие перемены. — Молли начала перерезать веревки. — А еще потому, что мой брат служит разведчиком у индейцев.

— Что?

— Он ирландец, как и я. Британцы убили наших родителей. Теперь он воюет против них. — Веревки упали. — И он сказал мне, что вы предупредили его людей об атаке.

Брат Молли — ирландский дезертир, перешедший на сторону индейцев. Таких было немало.

— Молли, если тебя поймают...

— Меня повесят. Знаю. — Девушка принялась за цепи на ногах. — Но не могу смотреть, как убивают невинных детей.

Цепи лязгнули, падая на пол.

— Быстро, — прошептала Молли. — У нас мало времени. Через час отряд выступает.

Вероника поднялась на ноги. Ноги затекли, но держали.

— Как мы выберемся?

— Через кухню. Там есть потайной ход. Мой брат показал мне на случай опасности.

Они выскользнули из камеры и прокрались по темному коридору. Наверху слышался шум приготовлений — никто не обращал внимания на подвал.

В кухне Молли отодвинула тяжелый стол, открыв люк в полу:

— Туннель ведет к реке. Оттуда сможете добраться до лагеря.

— А ты?

— Я останусь. Должна замести следы.

Вероника обняла девушку:

— Спасибо.

— Спасайте детей, мисс Виолетта. Ради них стоит рискнуть.

Вероника спустилась в туннель. Последнее, что она увидела, — лицо Молли, полное решимости и страха.

Теперь у нее был шанс. Последний шанс предотвратить резню.

Даже если ради этого придется пожертвовать собственной жизнью.

Глава 8

Вероника выбралась из туннеля у самой реки, когда небо на востоке начало светлеть. Тело ломило после ночи в камере, руки были исцарапаны о камни подземного хода, но времени на отдых не было. Где-то в двух милях отсюда спали люди, не подозревая о надвигающейся смерти.

Она бежала по берегу, спотыкаясь о коряги и скользкие камни. Легкие горели, сердце колотилось как бешеное, но она не останавливалась. В голове звучал голос полковника: "В новом лагере есть дети. Много детей".

Дети, которые умрут на рассвете.

Лес постепенно просыпался. Где-то вдали прокричала сова, в кустах зашуршал мелкий зверек. А еще дальше, совсем тихо, слышался топот копыт — британский отряд уже выдвигался.

Вероника свернула с берега в чащу, ориентируясь по солнцу. Лагерь беженцев должен был находиться в лощине между холмами — там, где протекал ручей и росли большие дубы. Идеальное место для укрытия.

Или для резни.

На вершине холма Вероника остановилась, тяжело дыша. Внизу, в небольшой долине, виднелись временные укрытия беженцев. Шалаши из веток, натянутые шкуры, несколько палаток. Дым от костров поднимался тонкими струйками в утреннем воздухе.

И люди. Десятки людей — мужчины, женщины, дети, старики. Те самые "невинные дикари", которых хотел убить ее отец.

Вероника начала спускаться, но не успела сделать и десяти шагов, как из-за деревьев выскочили двое воинов. Луки натянуты, стрелы нацелены прямо в сердце.

— Стой, белая! — крикнул один из них. — Еще шаг — и умрешь!

Вероника подняла руки:

— Нданг нделаван! Я не враг!

Воины переглянулись. Один из них — молодой, со шрамом на щеке — прищурился:

— Белая дьяволица говорит на нашем языке? Какое колдовство!

— Я пришла предупредить вас! Британцы идут!

— Лжешь! — второй воин, постарше, с седой прядью в черных волосах, натянул тетиву сильнее. — Ты ведешь их за собой!

— Нет! Слушайте меня! У вас есть минуты!

В лагере внизу послышался переполох. Кто-то заметил их на склоне и поднял тревогу. К ним поднимались еще воины.

— Даже если ты говоришь правду, — молодой воин с яростью смотрел на нее, — зачем нам тебе верить? Ты убила моего племянника! Маленького мальчика!

— Я не убивала!

— Ложь! У тебя то же лицо! Те же руки! — Он почти кричал от боли. — Ты резала его три дня! Три дня он звал меня на помощь!

Племянник. Тот четырехлетний мальчик из дневника Виолетты.

— Мне жаль...

— Жаль? — Воин расхохотался, но смех был полон безумия. — Тебе жаль?

Из лагеря к ним поднимались новые люди. Впереди шел пожилой индеец в расшитой рубахе — явно один из вождей.

— Красное Копье, что здесь происходит? — спросил он.

— Белая дьяволица, старейшина, — ответил воин со шрамом. — Утверждает, что британцы идут сюда.

Старейшина внимательно изучил Веронику:

— Зачем дочери полковника-убийцы нас предупреждать?

— Потому что убивать детей неправильно!

— Неправильно? — Красное Копье плюнул. — А пытать детей правильно?

Вдали послышался звук — едва различимый, но для индейского уха ясный. Топот копыт.

— Они идут, — прошептал старший воин.

Старейшина мгновенно преобразился:

— Быстро! Всех в лес! Женщин и детей — к северному склону! Воинов — прикрывать отход!

Лагерь взорвался движением. Люди хватали самое необходимое, тушили костры, разбирали укрытия. Дети плакали, женщины их успокаивали, мужчины готовили оружие.

— А ее что делать? — Красное Копье указал на Веронику.

— Убить, — сказал кто-то из воинов. — Она все равно нас выдаст.

— Нет! — Вероника отступила на шаг. — Я помогу вам!

— Как?

— Я знаю тактику британцев! Знаю, как они атакуют!

И вдруг из-за деревьев появился ОН.

Вероника почувствовала, как мир остановился. Как воздух стал густым и тяжелым. Как сердце пропустило удар.

Мужчина был воплощением первобытной мощи и опасности. Высокий, широкоплечий, с мускулатурой, выточенной годами войны. Длинные черные волосы развевались на ветру, а от виска к подбородку тянулся шрам — след какой-то старой битвы. Но не шрам приковывал внимание.

Глаза. Темные, почти черные, полные такой ненависти, что Вероника едва не отшатнулась. В этих глазах плескалась вся боль мира, вся ярость израненного зверя. И красота. Дикая, первобытная красота хищника.

Он двигался как пантера — бесшумно, грациозно, готовый к прыжку. Каждая линия его тела говорила о смертельной опасности. На поясе висел томагавк, рукоять которого была темной от крови.

— Почему белая дьяволица еще жива? — голос звучал как рычание разъяренного волка.

Вероника не могла пошевелиться. Не могла дышать. Этот мужчина был самым прекрасным и самым страшным существом, которое она когда-либо видела.

— Она предупредила нас об атаке, — ответил старейшина.

— Ловушка.

Он сделал шаг к Веронике, и она почувствовала исходящую от него опасность как физическую силу. Мускулы под темной кожей перекатывались как у готового к прыжку хищника.

— Ты, — он ткнул в нее пальцем, и даже этот жест был полон угрозы, — убила моего сына.

Сын. Не племянник — сын.

— Маленького Орла. Ему было четыре года, — продолжал он, и голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ты резала его ножом. Медленно. Он звал папу, но я не мог прийти.

Вероника почувствовала, как из глаз потекли слезы. Этот прекрасный, страшный мужчина потерял ребенка. От рук той, чье лицо она носила.

— Мне жаль, — прошептала она. — Мне так жаль...

— Жаль? — Он шагнул ближе, и она почувствовала жар его тела, запах кожи и дыма. — Тебе жаль?

Внезапно его рука метнулась вперед и сжала ее горло. Пальцы были сильными, как железные тиски. Вероника увидела свою смерть в его темных глазах.

— Три дня он умирал, — шептал он, и дыхание его коснулось ее губ. — Три дня ты играла с ним, как кошка с мышью. А теперь говоришь "жаль"?

Она не могла дышать, но не могла и отвести взгляд. Даже в ярости он был прекрасен. Даже убивая ее, он был самым красивым мужчиной, которого она видела.

— Черный Ястреб! — рявкнул старейшина. — Британцы идут!

Из леса выскочили всадники. Десятки всадников в красных мундирах, с саблями наголо. Впереди — полковник Харрингтон.

— Дикари! — заорал он. — Окружить лагерь! Никого не упускать!

Но вместо того чтобы отпустить Веронику, Черный Ястреб только сильнее сжал пальцы на ее горле.

— Ты идешь со мной, белая дьяволица, — прорычал он. — Будешь отвечать за каждую слезу моего сына.

— Черный Ястреб, отпусти ее! — закричал старейшина. — Нужно спасать людей!

— Нет, — глаза воина горели безумием мести. — Она — мой трофей. Моя добыча.

Он выхватил кожаный ремень и грубо связал Веронике руки за спиной. Веревка врезалась в кожу, но она не посмела пикнуть.

— Прошу тебя, — прошептала она, — помоги своим людям...

— Мои люди справятся, — он швырнул ее на землю, как мешок. — А ты будешь платить за своих.

Красное Копье подвел лошадь — крупного вороного жеребца.

— Бери ее, — бросил он Черному Ястребу. — Пусть полковник увидит, что стало с его драгоценной дочкой.

Черный Ястреб поднял Веронику и швырнул животом через седло. Кровь прилила к голове, ребра болезненно впились в кожу седла.

— Так ездят рабыни, — сказал он равнодушно и привязал ее ремнем к седлу. — Так будешь ездить и ты.

— Виолетта! — голос полковника прорезал шум битвы.

Харрингтон увидел дочь, связанную как убитая дичь, и его лицо исказилось от ярости.

— Отпустите ее, ублюдки! — заревел он, пришпоривая коня.

Черный Ястреб вскочил в седло позади Вероники и рванул поводья. Лошадь понеслась прочь от сражения, а Вероника болталась на седле, как куль с зерном.

— Стой! — кричал полковник позади. — Верни мою дочь!

Но Черный Ястреб только засмеялся — диким, торжествующим смехом.

— Твоя дочь теперь моя, убийца! — крикнул он через плечо. — Как моя семья была твоей!

Они мчались сквозь лес, и ветки хлестали Веронику по лицу. Голова раскалывалась от притока крови, тело ныло от неудобного положения, но хуже всего была паника.

Что он с ней сделает? Какую месть придумает для убийцы своего сына?

— Прошу тебя, — прохрипела она, — не отдавай меня отцу...

Черный Ястреб резко натянул поводья, и лошадь остановилась. Он слез с седла и грубо стащил Веронику наземь. Она упала на колени, не сумев удержать равновесие.

— Что ты сказала? — в его голосе было опасное любопытство.

— Не отдавай меня полковнику. Прошу.

— Почему? — Он присел перед ней на корточки, и Вероника увидела в его глазах жестокую заинтересованность. — Боишься папочкиного гнева?

— Он меня казнит. За предательство.

— И что? — Черный Ястреб усмехнулся. — Разве ты не заслуживаешь смерти?

— Заслуживаю, — тихо сказала Вероника. — Но не от его рук.

Воин нахмурился. Что-то в ее словах его удивило.

— Тогда от чьих? — спросил он. — От моих?

Вероника подняла на него глаза:

— Если нужно... да.

Черный Ястреб долго смотрел на нее, пытаясь понять. Потом резко поднялся и направился к лошади.

— Посмотрим, — бросил он. — Сначала ты ответишь за своих преступления. Все до единого.

Он снова швырнул ее на седло и привязал еще крепче. На этот раз веревка врезалась в кожу до крови.

— Добро пожаловать в ад, белая дьяволица, — прошептал он ей на ухо. — Мой личный ад.

Вместо ответа Вероника лежала связанная на седле, мчась прочь от битвы в плену у человека, который ненавидел ее больше жизни. В ушах звенели его слова: "Добро пожаловать в ад, белая дьяволица. Мой личный ад".

А в груди билось сердце, которое трепетало от страха и от чего-то еще. Чего-то темного и запретного, что она не хотела признавать.

Где-то далеко позади гремели выстрелы, кричали люди, умирали солдаты и воины. А она мчалась навстречу неизвестности, привязанная к седлу самого прекрасного и самого опасного мужчины, которого она когда-либо встречала.