Человек ищущий

ГЛАВА 2

Через несколько дней после встречи со взрывной нахалкой Теван и Айк снова прогуливались у лебединого озера. Теван полюбил этот уютный кружок в центре города, ограниченный с одной стороны театром оперы и балета, с другой – развернувшимся масштабным строительством Северного проспекта, призванным соединить современную архитектуру с традиционной армянской. Накануне отъезда в Штаты они поужинали в одном из старейших ресторанов города, расположенном на первом этаже дома Айка. Теван помнит «Кактус» еще с того памятного раза в 99-м году, когда он, двадцатилетний студент небольшого технологического университета Орландо, потеряв отца, приехал с матерью в Ереван впервые за десять лет, чтобы дать в нотариусе согласие на продажу своей доли в родительской квартире. В том же году он отыскал Айка, лучшего дворового друга, и больше они связь не теряли. Вид старого ресторана навевал воспоминания о тех мрачных днях, когда он ощущал себя Сизифом перед лицом страшного Таната, готового накинуть на него и мать аркан вечной бедности. Не испытывая ни малейшего страха, он решил подобно мифическому герою обмануть ненавистную судьбу. Он уже тогда был намерен пойти по отцовским стопам, и стать инженером электротехнических приборов. Еще при жизни в Армении отец, инженер крупнейшего в Армянской ССР производственного объединения «Армэлектросвет», привил сыну любовь к электронике и почти экзальтированное удовольствие наблюдать, как соединение нескольких плат, проводов и полупроводников может выполнять сложную вычислительную работу.

Наевшись досыта, и пропустив несколько рюмок, друзья лениво поплыли в «Каллиопу», где шли оживленные приготовления к открытию. Каждый час, приближая вылет, усиливал грусть Тевана. Две недели отдыха на родине воссоздали детские воспоминания, возродили утерянные было те нити связи с родным городом, которые вплетены в самые глубины его сердца, и разрыв которых означал бы его нравственную смерть. Он понял, как они тонки, как легко позволить вихрю повседневности увлечь тебя, оборвав навсегда от тебя то, что когда-то тебя сформировало. Ему хотелось побыть здесь еще, хотелось вернуться одновременно во все посещенные места, и подобрать оброненную частицу любви к ним. Он заново привязался к Айку, к родному двору, ко всему, о чем остались воспоминания. Не без самохвальства отмечал, что они с Айком смогли сохранить отношение друг к другу в неприкосновенности, будто не было шестнадцати лет разлуки и различных судеб. Словом, эти двое в своем тесном кругу не стеснялись ничего.

В клубе царило оживление – официанты сновали между столами, наспех протирая их стеклянные поверхности, настройщики на сцене завершали подключение микшерного пульта, синтезатора и звуковой карты. Вращающийся диско шар под потолком разбивал лучи прожекторов на разноцветные капли и швырял по всему залу. Отражаясь от блестящих поверхностей столов, винтовой лестницы и перил, они слепящими брызгами летели в глаза Тевану, и тот поначалу не заметил того, что сразу привлекло внимание Айка, только они ступили в танцевальный зал.

– Посмотри-ка! Не та ли это дерзкая штучка?

Теван потрясенно смотрел на расхаживающую горделивой поступью возле бара, статную девушку, с блестящими от пылкой чувственности глазами, колыхающимися при ходьбе густыми, сливающимися с полумраком из-за необычайной черноты, волосами, облаченную в длинный серый тренч с большими черными пуговицами. Четкий абрис талии подчеркивал женственность, а тонкие, выдающиеся плечи добавляли напористости необычной красавице. Какие только мысли не пронеслись у Тевана в те несколько мгновений, что она остановила на нем испытующий, буравящий взгляд. Он сам не успел осознать их, понял лишь, что среди вереницы пробудившихся мужских инстинктов отсутствовал самый животный – прелюбодеяние.

– Вот так встреча, – удивленно произнес Айк. – Не ты ли посрамила нас тогда у лебединого озера?

На его лице появилась улыбка снисходительности, и одновременно некого осторожного почета, вызванного поразительной хладнокровностью девушки.

– Да, я вас помню. Простите, пожалуйста. Для меня большая неожиданность встретить здесь вас. Эти господа, – она кивнула в сторону стоящих позади тех двух парней, что в прошлый раз подумали о ней весьма однозначно, – разрешили мне подождать хозяина заведения. – Глаза ее на миг прищурились, голова чуть склонилась набок, и Теван понял, что девушку пронзила догадка.

– Если хочешь предложить самые вкусные домашние булки, то благодарю. Наша кухня полностью обеспечена.

Карина не удержалась, и прыснула со смеху. Все четверо, еще недавно уничиженные ее надменной горячностью, теперь казались архангелами-предтечами ее чаемых успехов.

– Моя просьба простая – я прошу взять меня на работу певицей. В прошлый раз ваши помощники сказали, что вы не нуждаетесь в живом исполнении, но я все же должна проявить наглость, и вмешаться в ваши внутренние дела.

– Проявить наглость в третий раз, – произнес Айк с мягкой улыбкой. Его, находившегося в самом меланхоличном расположении духа из-за скорого прощания с Теваном, тянуло на милосердие. Он пребывал в том редком состоянии, когда впавшему в тоску человеку необходимо дать успокоительный отпор тем душевным бурям, которые ее вызвали. Грядущее расставание с Теваном причиняло ему слишком большую боль, чтобы остаться равнодушным к чужой боли, а резкий контраст между той высокомерной грубиянкой, и нынешней кроткой просительницей еще раз подтвердил тезис об обманчивости первого впечатления. – Это она пришла сюда несколько дней назад? – спросил он у одного из двух работников.

– Да, именно о ней я тебе и рассказывал, – пробурчал тот.

– Это Левон, управляющий клубом, – пояснил Айк. – Ты что, правда послала его любоваться бабуинами?

Карина потупилась, виновато улыбнулась.

– И совершенно верно! – вскрикнул Айк. – Посмотри на эту картошку вместо головы, прости, господи. – И добавил серьезнее. – Нехорошо оскорблять незнакомцев. Мои люди женщинам не хамят, тебе крупно повезло забрести именно к нам.

– Да, не хамят. Мне правда, очень жаль за свою несдержанность, – повторила Карина.

– Значит, ты учишься в Консерватории?

– В отделении вокального искусства.

Айк посмотрел на нее с сожалением.

– Я действительно не могу предложить тебе работу. У нас нет формата живого исполнения. Почему не хочешь устроиться в Оперу?

Карина нашла в себе силы ответить лишь из-за признательности за то, что ей вообще уделили время.

– Как будто не знаешь, что даже для такой работы за тебя должна вступиться какая-то шишка. Извините, господа, что отняла у вас время, вела себя недостойно.

Уход ее был так же стремителен, как и появление. В воцарившемся на мгновенье молчании Тевану казалось, что он слышит крик собственного сердца, вознегодовавшего от исчезновения незнакомки. Он заговорил, глядя на Айка чуть ли не с угрозой.

– Ты ведь хотел попробовать живое исполнение. У девушки глаза пылают.

Айк колебался:

– Мне не нужна матрешка с подлянкой внутри. Или тебя сразила одна ее любезность? Такие, как она, непредсказуемы. – Сама интонация Айка опровергала его слова. Теван прочел в ней просьбу сделать этот шаг за него. Он бросился к выходу, дав себе слово пристыдить друга за столь досадную и несвойственную ему нерешительность. На улице, не понимая толком, что делает, он побежал к Проспекту Маштоца, озираясь в хрупком освещении фонарей в поисках всколыхнувшего его создания. Чернеющая фигура быстро шагала в сторону Матенадарана, единственная на всей улице, маленькое пятнышко на размытом сумерками силуэте неоценимого человеческого наследия. Ее твердая поступь и прямой стан по неведомой причине пронзали его до боли. Его сердце, приученное слушать разум, а не наоборот, вероломно вскричало и оглушило последнего, заставив Тевана погнаться за теряющейся в тлеющих желтых огоньках фигурой.

– Стой! – кричал он на бегу. – Подожди!

После нескольких окриков Карина развернулась, и застыла в немом ожидании с умело скрываемым изумлением.

– Он передумал, – выпалил Теван с такой надеждой, будто от решения Карины зависит его жизнь. – Идем, вернемся. Идем со мной, это не обман.

Заволоченный внезапно полыхнувшим влечением мозг безрассудно швырял языку приказы говорить что угодно, только бы убедить ее вернуться. Он не был способен увидеть ее засиявшие глаза, воодушевленную улыбку, безусловную готовность следовать за своим «ангелом».

– Досадное недоразумение, он имел ввиду совсем другое.

Карину забавлял выпуклый английский говор. Чтобы усмирить разболтавшегося приезжего, и самой приглушить неистовый стук ломающего грудь сердца, она спросила с напускным безразличием:

– Так я угадала, ты из Америки?

– Верно, из Майами. Тот второй – Айк, хозяин клуба, мой лучший друг. Сегодня сам не свой, беднягу расстроил мой завтрашний вылет. – Он выдал сумрачную улыбку. – Когда мы еще встретимся?

Карина боялась задать вопрос о причине столь резкого поворота, чтобы не отвратить едва нащупанную удачу, поэтому остаток пути до клуба молча шла за рослым иностранцем. Изумление стало беспредельным, когда стоявший на том же месте Айк пошел ей навстречу с благонравным выражением. Они стояли друг против друга в центре зала, Теван принялся расхаживать вокруг них, глубоко утопив руки в карманах брюк.

– По правде говоря, неплохая идея внедрить живой голос, – неуклюже выговорил Айк в попытке то ли скрыть недоверие, то ли обнесенный нерешительностью. – На каком курсе ты учишься?

– На первом, – сглотнув, ответила Карина, скованная призрачным, беспредметным страхом тем сильнее, чем участливее вели себя эти двое. Ее охватило тлетворное наваждение, их загадочная любезность казалась приманкой, увлекающей наивную дичь в смертельный капкан. Вскоре она сдалась перед внутренним трепетанием, и выпалила:

– Что с вами произошло, господа? Мое предложение и вправду вам понравилось, вот так вдруг? Или вы замыслили злую шутку с наивной девчонкой?

– Нет, нет, – отрезал Айк. – Сегодня уже поздно, скоро мы открываемся, а завтра приходи часов в шесть. Послушаем голос, решим, как быть.

Словно дохнув напоследок бесплотного ужаса, беда промчалась мимо нее, и утонула в необъятной волне эйфории.

– Приду, – подавив дрожь, обещала Карина. – Могу идти?

– Да. До завтра, – кивнул Айк с довольным видом.

– Тогда, до завтра… – Она перевела озадаченный взгляд на Тевана, не зная, что ему сказать, но тот нарочито не смотрел на нее, а бродил по залу, не вынимая рук из карманов, и время от времени перебрасываясь фразами с Левоном. В конце концов, не выстояв перед бегущими по телу мурашками, Карина почти бегом пошла к выходу, едва увернувшись от усердно склонившихся в коридоре уборщиц.

Полчаса спустя Айк и Теван сидели в кабинете на втором этаже, отделенные от заполняющегося посетителями танцпола черной габардиновой шторой. Располагался кабинет в глубине второго этажа, со стенами в полный кирпич для лучшей изоляции. Узкое окно во всю стену выглядывало на барную стойку и коридор, остальной танцпол был скрыт. Второй этаж представлял собой обширный зал с улучшенным комфортом, доступный за дополнительную плату. Мягкие диваны из нежной ткани, широкие столы из толстого стекла, на каждом из которых ожидали двухэтажные блюда с фруктами. Позолоченные торшеры с белыми конусообразными плафонами изливали теплый приглушенный свет, учтиво приглашая усесться в их лоно. В сравнении с вычурной торжественностью второго этажа кабинет Айка меркнул из-за своей непринужденности. Самое необходимое для веселой ночи – огромный стол без боковин, служащий и для работы, и для дружеских посиделок, шкаф со стеклянными дверцами для напитков, несколько стульев, и приставленный к дальнему углу диван на случай, если кто-то из друзей напьется вусмерть.

Вопросы о делах, предстоящем расставании, грустные слова и клятвы вечной дружбы ожидали своей очереди в череде тем, где главное место занимала не соотносящаяся ни с какими порядками их общества девушка, отдавшая им за недолгую встречу часть жара пылающих глаз, необузданной жажды, как им показалось, беспорядочных действий, не подчиненных одной линии, а вылетающих вразнобой подобно зарядам фейерверка.

– Много ты встречал молодых девушек в Армении, которые, не моргнув глазом зашли бы в ночной клуб и потребовали работу? Не стесняясь быть узнанными, что неизбежно произойдет? Не волнуясь за сплетни, которые неизбежно поползут в ее кругу? – рассуждал Айк. В центре стола, внутри пухлой, бочковатой бутылки, уютно плескался «Двин», коньячный эталон Айка, густо стекавший со стенок в неспешном темпе высокого качества. По мере ее опорожнения грохот музыки внизу приобретал все более размытые формы и воспринимался менее чутко, пока не стал неприхотливым фоном для их возбужденной беседы.

Острый взор Айка сразу уловил изменившееся состояние Тевана после встречи с девушкой.

– Мы даже не спросили ее имя, – заметил он.

– Я не спросил специально, – ответил Теван как-то отчужденно. – А вот ты потерялся, брат. Завтра ты меня с благодарностью вспомнишь не один раз, а когда девчонка поднимет твой клуб на первое место в городе – до конца дней будешь кормить Севанским ишханом.

Прозвучал тост за скорую встречу, пустые бокалы звонко опустились на стол, после чего друзья синхронно закурили.

– Ты влюбился, брат, – беспрекословно изрек Айк после сочной затяжки. – Как побежал за ней, ходил вокруг нас, отводил от нее взгляд. Вернее, пытался не влюбиться.

– У нас в таких случаях говорят «You are goddamn right». Но ты не был бы таким проницательным, а я – убежденным противником брачных уз, если бы все обстояло только так. Да, она поразила меня, я не разглядел в ней ни капли притворства, а только честность к нам и себе, настоящий мужской напор, какого далеко не у всякого мужчины найдешь. Если эта девушка во всем такая, какой представляется, то сложно понять, как вообще она живет в обществе. Она как будто страдает из-за того, что не может установить обществу свои правила.

– И все же, не эти прелести убедили тебя помочь ей, – закончил за него Айк. Теван откинулся на спинку, занес голову кверху, и несколько секунд задумчиво изучал потолок.

– Я вспомнил себя, – произнес он медленно. – Как стоял под дверью управляющего складом, уговаривая его дать мне товар для магазина. Когда он согласился, мне показалось, будто отец ненадолго воскрес. Мне дали товара ровно столько, чтобы забить до отказа мою пещерку. – И добавил с шутливым упреком: – А не стали вилять задницей, как ты. Мне захотелось помочь девочке, а дальше – да, пришлось отогнать этого негодяя-Амура. Какой смысл, если мы больше не увидимся?

– Жизнь – штука глумливая, – сказал Айк, многозначительно поведя бровями. – На самом деле, ничто не мешает тебе задержаться на день, дождаться девочку, и увезти с собой. Думаю, в самолет она прыгнет быстрее тебя.

– С тобой сегодня что-то не так, – нахмурился Теван. – Так выразительно куском дерьма меня еще никто не называл.

– Ааай! – кисло крякнул Айк. – Красивый богатый парень, мечта красоток! О таких, как ты, поет Макаревич в «Изменчивом мире».

– Чепуха, – отмахнулся Теван.

– Жизнью нужно пользоваться, как внезапно свалившейся на голову удачей. Подумай, насколько везунчики люди двадцать первого века. Почти всю историю население планеты издыхало от недоедания; а чтобы прославиться, нужно было обладать Наполеоновской храбростью, Магеллановской отвагой, Кантовским умом или Ньютоновской пытливостью. Сегодня ты оснащаешь целые комплексы, живешь в Майями, так гордись собой. Хватай удачу, тащи с собой красотку! Жизнь не отблагодарит тебя за жертвы, которые ты кладешь на жертвенник, они ей что мертвому припарка. Или тебе нравится ощущать себя Куллинаном на британской короне, который сводит с ума девушек, но не достанется никому? – При последних словах Айк расплылся в самодовольной ухмылке от собственного сравнения. Теван выслушал терпеливо, изредка понимающе водя бровями.

– Вот, что я скажу, брат мой, – начал он неторопливо. – Ты течешь по руслу реки, созданной твоей работой, подстраиваешь свой нрав под нравы твоих клиентов. Ведь это их правило – воспринимать жизнь, как удачу. – Он небрежно махнул в сторону зала. – Все верно, жизнь – действительно крупная удача, свершившаяся без твоей воли, а после всем остальным руководит она. Можно или удержать ее, или расслабиться, медленно поплыв по приятной реке инстинктов. Все человечество – река, каждый человек – ее капля. Ее русло подчинено законам природы, согласно которой всякое существо рождается, развивается, умирает. Говоря иначе, все мы следуем нашим позывам, то есть тому, что загорается в нас независимо от нашего разума. – При этих словах он звонко щелкнул пальцами. – Самые простые и разрушительные страсти – тщеславие и похоть – движут человеком по задумке прогресса. Ты спросишь, почему именно они? Потому что наш род очень слаб в сравнении с другими животными. Мы не обладаем ни когтями, ни зубами, ни скоростью, ни силой. Пока мы жили в природе, она рвала нас нещадно. Эволюции пришлось внедрить в нас похоть, тем самым увеличив популяцию в сравнении с другими видами, и алчность, давшую нам преимущества в виде оружия, излишков еды и орудий труда. Но ведь они требовались для нашего выживания. Сегодня же мы покорили мир, эти две страсти больше ни к чему, они лишь возвращают нас к первобытной ступени. Я же не хочу вновь становиться homo habilis, от которого меня отделяет почти три миллиона лет ежедневного труда природы над моим совершенствованием.