Пленник империи

Глава 6

Первым, что я почувствовал, была горечь - густая, травяная, от которой сводило язык и щипало небо. Кто-то держал мою голову и настойчиво вливал в меня эту дрянь с деревянной ложки, а я глотал, давился и снова глотал, потому что сопротивляться не было сил.

- Пей, пей, дурень, - ворчал над ухом знакомый сиплый голос. - Ишь, нос воротит. Кто ночью сам себе кровь пускал, тот утром горькое пьет без капризов.

Я разлепил веки. Надо мной нависало морщинистое лицо Добронеги, ее светло-голубые глаза, неправдоподобно ясные для такой древней старухи, и серебряная пластина с гербом, качавшаяся на цепочке прямо у моего носа. За ее плечом в окно лился утренний свет, пробиваясь сквозь узорную решетку. Я скосил глаза на подушку - наволочка свежая, хрустящая, отдающая щелоком и речной водой. Ни пятнышка крови, ни следов опаленных ладоней. Лада сдержала слово: ее служанка успела поменять белье до того, как проснулась ключница.

- Который час? - прохрипел я.

- Полдень скоро, - Добронега отставила кружку на столик и вытерла ложку о передник. - Сотница твоя подняла меня среди ночи, прибежала в одной рубахе, волосы дыбом. Думала, помираешь. А ты и помирал, милок, если хочешь знать. Кровь у тебя шла так, что я уж хотела к батюшке в монастырь посылать.

Влада стояла у двери, привалившись плечом к косяку, в полном гвардейском облачении - кольчуга поверх стеганки, перевязь с мечом, волосы прибраны. Лицо у нее было серым от бессонницы, под глазами залегли тени. Она поймала мой взгляд и тут же отвела свой, будто обожглась.

Добронега тем временем расстегнула ворот моей рубахи и распахнула ее на груди. Я вспомнил, что там, и дернулся, но было поздно. Старуха уставилась на мою кожу. На ребрах, слева и справа от грудины, краснели два ожога - ровные, четкие, в форме растопыренных ладоней. Волдыри уже подсохли, но отпечатки были такими ясными, что по ним можно было, наверное, опознать руку. Добронега подняла глаза на Владу у двери. Влада смотрела в стену.

- Грелку, видать, неловко приложили, - проговорила старуха ровным голосом. - Бывает. Гусиным жиром смажу, через пару дней сойдет. - Она достала из своей котомки глиняную баночку, зачерпнула пальцем что-то желтое, отдающее хвоей, и принялась втирать мне в ожоги. - Государыне я про грелку так и скажу.

Влада у двери выдохнула - коротко, почти неслышно.

- Ты знаешь, отчего у тебя кровь пошла? - спросила Добронега, не прекращая растирать жир по моей коже.

- Догадываюсь, - ответил я. - Дар забирает силы. Когда отдаешь его много, он берет взамен.

- Дар жжет тебя изнутри, как свечу, которую запалили с двух концов, - старуха покачала головой. - Одной женщине отдаешь - тает с одного конца. Двоим разом - с обоих. Спящие сказания про это тоже писаны, если хочешь знать. Про то, что разбудивший не может принадлежать одной, потому что будить ему назначено многих, и про то, что многие его и сожгут, если он не выучится меру держать. - Она закрыла баночку и заглянула мне в лицо. - Еще одна такая ночь, и я тебя не откачаю. Уразумел?

- Куда уж яснее, - отозвался я тихо.

- Вот и умница. - Добронега поднялась, опираясь на клюку, и заковыляла к двери. На пороге она обернулась. - А ты, сотница, в следующий раз, как понадобится грелку прикладывать, рукавицы надевай. Говорю, потому что сама молодой была. Давно, правда.

Дверь за ней закрылась. Влада осталась стоять у косяка, и ее щеки постепенно заливались краской - от шеи вверх, к скулам, до самых корней светлых волос.

Императрица пришла сама. Я узнал о ее приближении задолго до того, как в переходе раздались шаги: связь под ребрами натянулась и загудела, как струна, по которой провели пальцем, и в груди тяжело заворочались чужая подозрительность и чужой гнев, еще не нашедший, на кого обрушиться. Я запахнул рубаху и затянуть шнурок у ворота. Влада успела отлепиться от косяка и вытянуться, положив руку на рукоять меча.

Дверь распахнулась. Елизария вошла стремительно, в сопровождении рослой гвардейки с бляхой старшей стражи на груди - широкоплечей, с тяжелой челюстью и равнодушными глазами. Императрица была бледной, и под глазами у нее лежали тени. Она явно не спала.

- Мне доложили, что ночью бегали за лекаркой, - проговорила она с порога, не здороваясь. - Что у тебя шла кровь. Много крови.

- Еще немного, и Добронега позвала бы священника, Ваше Величество, - ответил я, приподнимаясь на подушках.

- И отчего же она шла?

- От вашей ночи. Вы получили все, что я мог дать, и еще немного сверху. Тело не выдержало.

Елизария прищурилась. Прошла через горницу, остановилась у кровати. Ее ладонь легла мне на лоб - проверяя жар.

- Я проснулась среди ночи, - произнесла она тихо, не убирая руки. - Проснулась, будто меня толкнули. Мне приснилось, что в моей сокровищнице хозяйничают воры. Что они уносят мои вещи, одну за другой, а я стою и смотрю и не могу пошевелиться. - Ее пальцы на моем лбу чуть сжались. - Я лежала до утра с открытыми глазами и чувствовала… тебя. Как ты мечешься. Как тебе плохо. И как что-то тянет тебя в стороны, будто растаскивают собаки.

Я молчал. Сердце колотилось так, что она наверняка ощущала его ладонью.

- Сотница, - Елизария повернула голову к Владе, не снимая руки с моего лба. - Что здесь было ночью?

Я видел, как Влада сглотнула. Как на мгновение побелели ее пальцы на рукояти меча. А потом она подняла подбородок и ответила ровно, по-уставному, тем голосом, каким, наверное, докладывала о смене караулов с юности:

- После полуночи я услышала шум, государыня. Он кричал во сне. Я вошла, как положено по уставу, чтобы проверить, не случилось ли чего. У него шла кровь носом, он был в беспамятстве, бредил, метался. Я отправила девчонку-посыльную за сестрой, потому что сестра знает, где ночует Добронега. Сестра привела лекарку. Добронега поила его отварами до рассвета. Больше в горнице никого не было.

Она солгала. Солгала глядя в глаза своей государыне, которой служила всю жизнь, - и голос у нее ни разу не дрогнул. Я видел только, как на шее у нее дергается жилка под воротом стеганки.

Елизария изучала ее долго. Потом перевела взгляд на меня.

- Почему ты кричал?

- Не помню, - соврал я. - Помню только, что внутри горело. Будто меня самого подожгли.

- Хм. - Императрица наконец убрала ладонь с моего лба. - Добронега говорит то же самое. Ладно. Сегодня ты отдыхаешь. Ешь, спи, пей свои горькие отвары. А завтра вечером я жду тебя у себя.

- Не пойду я к вам завтра, Ваше Величество, - выдохнул я.

Слова повисли в горнице, тяжелые, как брошенная на стол подкова. Рослая гвардейка за спиной Императрицы шевельнулась. Влада замерла. Елизария повернулась ко мне всем телом, будто не расслышала.

- Повтори, северянин. Мне почудилось.

- Вам не почудилось. - Я заставил себя смотреть ей в глаза, хотя канат под ребрами натянулся так, что заныло все нутро. - Добронега объяснила ясно: еще одна такая ночь, и она меня не откачает. Вы хотите наследника. Мертвый я вам его не дам. Мне нужно время.

- И сколько же тебе нужно?

- Пока я не перестану истекать кровью после каждой ночи. Неделю, может, больше.

- Целую седмицу? - Она произнесла это так, будто пробовала на вкус что-то прокисшее. - Всемила Ростиславна ждать не станет, северянин. И я сама не могу, после того как… - Она осеклась и сжала губы в тонкую линию.

- Тогда ждите мертвеца, - ответил я тихо. - Мне все равно. Больше мне терять нечего.

Это было вранье. Мне было что терять - жизнь, как минимум, и нити, тянувшиеся к сестрам. Но она не должна была этого знать. Елизария наклонилась ко мне так близко, что я различил золотистые крапинки в ее карих глазах.

- Ты забываешься, - проговорила она очень тихо. - Ты мой. Ты вещь короны. И если вещь начинает перечить хозяйке, ее чинят. Или выбрасывают. У Добронеги есть отвар из смирной травы. Мужчины в Теремах пьют его каждое утро. От него становятся послушными, как телята, и ни о чем не думают, кроме того, что им велят. Кровь от него не идет, сила не убывает. Правда, и дар, говорят, тускнеет. Но немного дара лучше, чем никакого.

У меня похолодели руки.

- Даю тебе сегодняшний день и завтрашнюю ночь, - продолжила Императрица, выпрямляясь. - Отлежишься. А послезавтра утром Добронега принесет тебе первую чашку. И ты либо выпьешь ее добровольно, либо тебя будут держать, пока не выпьешь. Выбирай.

- Пить я не стану.

- Ратмира. - Елизария, не оборачиваясь, щелкнула пальцами.

Рослая гвардейка шагнула к кровати. Ее тяжелая рука легла мне на плечо, и пальцы впились в мышцу, как клещи, пока только предупреждающе, и потянули вниз, вдавливая в подушки. Я дернулся. И тут между нами оказалась Влада. Я видел по ее лицу, что она сама не поняла, как это сделала. Просто в одно мгновение стояла у двери, а в следующее уже стояла у кровати, и ее ладонь лежала поверх руки Ратмиры, сжимая ее запястье.

- Не трогай, - произнесла Влада негромко. - Ему нельзя. Лекарка запретила. У него внутри все горит, ты его убьешь.

Ратмира перевела на нее равнодушный взгляд.

- Отпусти мою руку, сотница.

- Сначала ты убери свою от него.

Елизария смотрела на Владу, и в ее глазах разгоралось что-то нехорошее - понимание, которое она пока не могла облечь в слова.

- Ратмира, отпусти, - проговорила Императрица наконец. Гвардейка убрала руку. Влада - тоже, и отступила на шаг, вытянувшись, будто ничего не случилось. Щеки у нее горели.

- Сотница, - голос Елизарии стал вкрадчивым, почти ласковым. - Ты сотница гвардии или нянька при пленнике?

- Я отвечаю за него головой, государыня. Вы сами приказали. Если Ратмира его убьет, спросите с меня.

- Верно. - Императрица кивнула, будто соглашаясь, но взгляд ее не смягчился ни на волос. - Так и будет, сотница, можешь не сомневаться. - Она повернулась к двери. - Послезавтра утром, северянин. Подумай хорошенько, что тебе дороже - твоя гордость или твоя голова. Ратмира, идем.

Дверь закрылась. Шаги затихли в переходе. Канат под ребрами ослаб, продолжая ныть глухо, как старый ушиб. Влада стояла посреди горницы, глядя на свою ладонь, ту самую, которой только что сжимала запястье Ратмиры. Потом сжала ее в кулак так, что проступили жилы на тыльной стороне.

- Зачем я это сделала? - прошептала она, не мне, себе. - Зачем, во имя всех святых?

- Спасибо тебе, - проговорил я.

Влада подняла на меня глаза, полные злости - на меня, на себя, на весь этот дворец.

- Не благодари меня, северянин. Я солгала государыне. Впервые за всю службу. Я, дочь боярского рода, давшая клятву на мече. - Голос ее сорвался. - И я сделала бы это снова, не раздумывая. Вот что страшно.

Она развернулась и вышла, хлопнув дверью.

Лада появилась после обеда, когда меня вывели в малый сад. Сад был крохотным, зажатым между стенами дворцовых крыльев: несколько яблонь с уже налившимися плодами, клумбы с поздними астрами, дорожка, посыпанная речным песком, и в дальнем углу - пруд размером с лошадиную поилку, в котором лениво поворачивались жирные золотистые рыбы. На скамье у входа сидели гвардейки, мои новые сторожа. Не Влада. Ее, судя по всему, отослали куда-то до вечерней смены.

Лада шла по дорожке с восковой дощечкой в руках, в сопровождении писчей, той самой унылой Милавы с чернильным пятном на мизинце. Лицо у Лады было деловым, придворным, и она поздоровалась со мной официальным кивком, как с человеком, который ей безразличен.

- Государыня велела составить расписание, - сообщила она громко, чтобы слышали стражницы на скамье. - Мне нужно задать тебе несколько вопросов о твоем здоровье и твоей силе. Милава, ступай к фонтану, запиши, какие цветы там цветут, государыня любит знать.

Милава побрела к пруду. Лада взяла меня под руку и повела по дорожке вдоль яблонь, неторопливым прогулочным шагом, и со скамьи это, наверное, выглядело как беседа придворной дамы с полезным имуществом короны.

- Ты вел себя глупо, - проговорила она сквозь улыбку. - Отказать ей в лицо. При Ратмире. Ты хоть понимаешь, кто такая Ратмира?

- Судя по рукам, кузнец, который по ошибке пошел в гвардию.

- Ратмира - начальница личной стражи. Она не спит, не пьет, не ест из чужих рук и докладывает государыне обо всем, что видит. А видела она сегодня, как моя сестра заслонила тебя собой, как мать дитя. - Лада остановилась у яблони, будто разглядывая плоды, и сорвала одно яблоко, повертела его в пальцах. - Государыня вызывала меня утром. Спрашивала, кто ночью ходил в Соколиную горницу. Я ответила, что по зову сестры ходила за лекаркой, и больше не знаю ничего. Она поверила. Пока.

- А сестра твоя как же?

- Сестра моя врать долго не умеет. - Лада надкусила яблоко и поморщилась: кислое. - Сегодня она соврала хорошо, я слышала от Ратмиры, как она докладывала. Но это как с вином: первый кубок идет легко, а на пятом она расплачется и во всем сознается. Она не создана для этого. Ее учили рубить. Плести - мое ремесло.

- Ты хочешь ее сдать? - Я остановился и развернул Ладу к себе, забыв на миг про стражниц. - Чтобы спасти себя?

Ее серые глаза сузились.

- Вытащить нас всех, умник, вот чего я добиваюсь. Ее в том числе. Потому что, если государыня докопается до того, что было ночью, моей сестре отрубят руку, а меня в лучшем случае сошлют в монастырь до конца жизни. И ребенка, если он будет, - она невольно коснулась ладонью живота, коротко, тут же отдернула руку, - у меня отнимут. Так что не смей думать, будто я кого-то сдаю.

Она пошла дальше, и я поплелся за ней, чувствуя, как привязка к ней натягивается под ребрами. Ее страх тек ко мне - острый, тщательно запрятанный под придворной улыбкой.

- Смирная трава, - проговорила Лада негромко, когда мы дошли до угла сада, где стену оплетал дикий виноград. - Она говорила тебе про смирную траву?

- Обещала напоить меня ею послезавтра утром.

- Значит, у нас есть сегодня, завтра и ночь на послезавтра. - Лада помолчала, крутя в пальцах надкушенное яблоко. - Я считаю варианты, и их до обидного мало. Белье из прачечной вывозят к реке на телегах, досматривают их кое-как, а ключница прачечной мне должна за дочь, которую я пристроила в писчие. Только телега тащится через весь город, и тащится долго. Еще есть посольство Думы, оно едет к княгине Уваровой в имение, при нем обоз, подводы, лишние люди, - но там на каждого беглеца по дюжине любопытных глаз. Речные ворота я даже не считаю, там стоят люди Ратмиры, а они взяток не берут.

- А твои ходы в стенах?

- Из дворца они выведут в город. - Она бросила яблоко в кусты. - Из города в поле ведут ворота, и на воротах стоит стража. Тебя знает в лицо половина столицы, северянин, ты забыл, как тебя провозили по улицам? Выйти мало. Нужно выйти так, чтобы до утра никто не хватился. А с утра еще и знать, в какую сторону бежать, чтобы Ратмира со своими людьми не догнала к полудню.

Лада повернула голову и окинула меня долгим, изучающим взглядом.

- Я еще не решила, стоишь ли ты того, чтобы я ради тебя бросила все. - Она оглянулась на скамью, где стражницы уже начинали поглядывать в нашу сторону. - Решу к завтрашнему вечеру. Если Влада откажется, я одна не пойду. Без ее меча нам не пройти даже до конюшен.

Она возвысила голос, снова становясь придворной дамой:

- Благодарю за ответы. Государыне будет доложено, что пленник слаб и нуждается в отдыхе. Милава, идем.

И ушла по песчаной дорожке, прямая, строгая, с восковой дощечкой под мышкой, ни разу не обернувшись.

Вечером за мной прислали служанку. Конопатая, в белом переднике, она робко постучала и сообщила, опустив глаза в пол, что государыня желает видеть северянина после ужина. Повидать, быстро добавила она, покраснев, поговорить, узнать, как здоровье.

- Передай государыне, что я нездоров, - ответил я. - Лекарка велела лежать до утра.

Служанка ушла. Вернулась она через время, которое мне показалось бесконечным, и пролепетала, все так же глядя в пол:

- Ее Величество передает, что сегодня она милостива. Что завтра она будет милостива тоже. А послезавтра утром милость кончится.

Дверь за ней закрылась. Я лежал на кровати, глядя на ковер с соколиной охотой, и слушал, как тянет меня туда, в императорскую спальню, к женщине, которая сейчас, наверное, сидела на троне. Я чувствовал ее гнев. Ее нетерпение. И под ними - что-то совсем другое, чему я не хотел давать названия, потому что это было похоже на тоску. Тело хотело к ней. Я лежал и не шел.

Влада пришла после полуночи, когда сменилась стража. Кольчугу она уже сменила на стеганку, расстегнутую на груди, а перевязь с мечом тут же сняла и повесила на крюк у двери.

- Лада говорила с тобой, - проговорила она.

- Да. Считала варианты, прачечную да посольство Думы.

- И ни один не годится. - Влада опустилась на лавку у двери, уперлась локтями в колени и уронила лицо в ладони. - Я знаю. Я весь день думала. Стояла на посту в Малой галерее и думала, как увести тебя из дворца так, чтобы меня не повесили на воротах.

Я поднялся с кровати, подошел и опустился на лавку рядом с ней. Она не шелохнулась.

- Мне страшно, Гриша, - прошептала Влада в свои ладони. - Я никогда ничего не боялась. На северной границе я рубилась с лесными племенами, меня однажды чуть не утащили в болото вместе с конем. Я не боялась. А сейчас мне страшно так, что руки трясутся. Смотри.

Она вытянула перед собой ладонь, и я увидел, как мелко дрожат ее пальцы. На кончиках вспыхивали и гасли крохотные рыжие искры, как угольки в остывающем очаге, будто ее Атрибут не мог решить, разгореться ему или угаснуть. Я взял ее руку в свою. Искры защекотали мне ладонь, теплые, покалывающие.

- Я боюсь с той минуты, как очнулся в повозке со связанными руками, - признался я.

Влада подняла голову. Ее глаза блестели.

- Прошлой ночью… - она запнулась, сглотнула. - Прошлой ночью я ненавидела тебя с сестрой, да и себя заодно. То, что было, походило на пожар в сухом лесу. Меня несло, остановиться я не могла, мне было хорошо, до стыда хорошо, а рядом была Лада, и ее хотелось сжечь. Я не хочу больше так. Я хочу…

Она осеклась.

- Чего же ты хочешь? - тихо спросил я.

- Знать, что это я. - Она сжала мои пальцы так, что искры на ее коже погасли. - Там, у меня в тереме, в первый раз… ты ведь и тогда что-то делал со мной? Твой дар? Я чувствовала, будто изнутри поднимается теплое, чего не было никогда. А теперь я думаю: может, это все он. Твой дар. Может, во мне самой ничего и нет, и никогда не было, и я просто пустая, как все мы, и ты наливаешь в меня тепло, как вино в кубок. - Она помотала головой. - Не трогай меня даром, Гриша. Сегодня не трогай. Хочу знать, осталось ли во мне хоть что-нибудь свое.

Я смотрел на нее и понимал, что она просит о самом страшном для себя. О проверке, которая может показать, что она пустая.

- Хорошо, - проговорил я. - Я закрою дар. Совсем.

И закрыл. Внутри, в животе, где жил дар, я задвинул засов, запер дверь, привалил ее камнем, и зверь недовольно заворчал, но остался на месте.

Влада раздевалась неловко, путаясь в завязках стеганки, и я помог ей, развязывая узлы один за другим, а потом стянул с нее рубаху, и ее кожа в лунном свете была бледной.

Я прижался к ее спине, обнял сзади, и некоторое время мы просто лежали так. Я чувствовал, как ее сердце бьется мне в ладонь, лежащую у нее под грудью, - часто, неровно, испуганно. Я целовал ее плечо, там, где оно переходило в шею, целовал лопатку, выступающую под кожей, как сложенное крыло, и она лежала неподвижно, напряженная, как тетива.

Постепенно напряжение уходило. Я гладил ее живот, ее бедро, ее грудь, неторопливо, не спеша, и ждал. Зверь внутри бился о запертую дверь, но я держал засов. Влада задышала глубже. Она сама подалась назад, прижимаясь ко мне ягодицами, и я скользнул в нее сзади, неглубоко, осторожно, и замер, давая ей привыкнуть.

Мы двигались едва-едва. Больше покачивались, чем двигались. Я держал ее обеими руками, одной обхватив за грудь, другой - под животом, прижимая к себе, и чувствовал, как по ее спине идут мелкие волны дрожи, как она то напрягается, то снова отпускает себя, будто прислушиваясь к чему-то внутри. Ее пальцы нашли мою руку на своем животе, сжали, потянули ниже. Я понял. Ладонь скользнула вниз, пальцы нашли то, что искали, и я гладил ее там кругами, в том же ленивом, покачивающемся ритме, и не отпускал засов ни на миг, хотя зверь внутри уже выл и скребся.

Я не знаю, сколько это длилось. Луна успела сползти по решетке вниз, и тень от узора поползла по стене. Влада дышала все тяжелее, все прерывистей, и в какой-то момент ее пальцы стиснули мое запястье так, что хрустнули суставы. Она замерла. Я почувствовал, как все ее тело постепенно затвердело в моих руках, от пальцев ног до кончиков волос, и застыло так на долгий, бесконечно долгий вдох.

А потом оно раскрылось изнутри, как раскрывается бутон, лепесток за лепестком, волна за волной, теплыми, неспешными толчками, которые поднимались откуда-то из самой глубины ее живота и расходились по телу, как круги по воде от брошенного камешка. Она не кричала. Только выдыхала - долго, прерывисто, со всхлипом на каждом выдохе, и внутри сжимала меня мягко, ритмично, будто ее тело вздыхало вместе с ней. По моей руке, лежавшей у нее на груди, текли ее слезы. Я чувствовал их - горячие, частые.