- -
- 100%
- +
Глава 1
.
Диана
Я сбежала с корпоратива в туалет. Не потому что нужно было поправить макияж. Макияж давно растёкся, пока я зачем-то пила третий бокал шампанского, хотя шампанское ненавижу. Просто захотелось посидеть на крышке унитаза в полной тишине и подумать: какого чёрта я вообще сюда пришла? Из кабинки пахло хвоей – освежитель «Лесная свежесть», дешёвый, приторный. Я смотрела на свои туфли. Лодочки, бежевые, купила на распродаже, жмут в подъёме, но красивые. Три часа назад они ещё казались мне удачной инвестицией в «выйти в люди». Сейчас напоминали, что ноги отекают к вечеру, а красивое – почти всегда синоним неудобного.
Снаружи музыка долбила в стену басами. Кто-то визгливо хохотал – кажется, Ленка из расчётного отдела, у неё такой смех, будто стекло бьётся. Наш начальник, дядька лет пятидесяти с обручальным кольцом, уже час пытался усадить её к себе на колени. Ленка жеманилась, но явно была не против. Я сидела на унитазе и думала: когда это стало нормой? Когда мы перестали замечать, что взрослые люди ведут себя как подростки на дискотеке?
Я достала телефон. Экран вспыхнул в темноте кабинки. 23:47. Сообщений: 0. Пропущенных: 0. Я специально оставила его в сумке, чтобы не проверять каждые пять минут. Чтобы не видеть пустоту. Глупая надежда, что кто-то напишет. Любой знак, что я кому-то нужна в этом мире не для отчётов и квартальных планов. Никто не написал. Я убрала телефон. Я вдруг остро, почти физически ощутила, как сильно устала. Устала быть удобной. Устала улыбаться, когда внутри пустота. Устала приходить в пустую квартиру, разогревать ужин в микроволновке и есть перед телевизором, где кто-то на экране любит, страдает, живёт – а я просто существую.
Последний раз у меня был секс год назад. Я даже не сразу вспомнила, когда именно. Перебирала в памяти: лето? Осень? Ах да, июль. Игорь, старший менеджер, разведённый, скучный. Встретились после работы, выпили вина, поехали к нему. В постели он старался, но как-то механически, будто выполнял норматив. Минуты три прелюдии, пять минут основного действия, поцелуй в плечо и «мне завтра рано вставать». Я лежала рядом, смотрела в потолок и думала: «Это всё?» Утром он сделал кофе. Спросил, позвоню ли. Я ответила «да». Не позвонила. Он тоже. Я даже не расстроилась. Просто добавила его в список «людей, с которыми у меня ничего не вышло». Список этот, если честно, давно напоминал телефонную книгу. Из туалета пришлось выйти. Ленка начала барабанить в дверь: «Диана, ты там уснула?»
Я не помню, в какой момент решила сбежать. Кажется, когда Костя из IT-отдела начал рассказывать, как он съездил в Таиланд и там такие девушки, что «просто пушка, но ты понимаешь, это же тайки, всё за деньги». Он смотрел на меня, когда это говорил. Проверял, наверное, пойму ли я намёк. Я отвела взгляд, и он тут же переключился на Веронику из бухгалтерии – та была пьянее и смеялась громче. Я вдруг отчётливо поняла: ещё час здесь – и я начну кидаться на всех. Подошла к вешалке, накинула пальто. Стащила с тарелки бутерброд с икрой – просто чтобы не уходить голодной. Икра оказалась резиновой, хлеб чёрствым. Я быстро съела его и вышла в коридор. Никто не заметил. Никто не окликнул: «Ты куда?»
Дверь ресторана захлопнулась за мной, отрезая басы, смех, запах дешёвого парфюма и жареного мяса. На секунду стало так тихо, что заложило уши. Был ноябрь. Точнее, уже почти декабрь, но снег всё не выпадал, только дождь. Холодный, противный, косой. Он бил по лицу, затекал за воротник. Я подняла голову к небу – чёрному, беззвёздному, тяжёлому – и почему-то улыбнулась. Свобода.
Я могла вызвать такси, доехать до дома за пятнадцать минут, забраться под одеяло с чаем и уснуть. Правильный, взрослый, ответственный поступок. Но я пошла пешком. Город ночью – странное место. Днём он суетится, дышит в спину, толкает локтями. А ночью замирает, будто притворяется спящим, но на самом деле следит. Фонари горят, витрины закрыты ставнями, в окнах верхних этажей то тут, то там мерцает синий свет телевизоров – люди смотрят что-то, едят, живут.
Я шла по проспекту, потом свернула во дворы. Здесь было тише. Мокрый асфальт блестел под ногами, в лужах отражались жёлтые пятна фонарей. Я наступила в одну – нарочно, чтобы испортить туфли. Вода хлынула через край, носок промок. Я почувствовала почти злорадное удовлетворение. Вот вам, лодочки. Вот вам, бежевые. Не жмут больше. Я шла и думала. О том, что мне двадцать четыре. О том, что в моём паспорте штампов нет, в кредитной истории – долг за учёбу, в жизни – работа, которая не вдохновляет, квартира, которая не чувствуется домом, и отношения, которые заканчиваются раньше, чем начинаются. О том, что я ни разу не влюблялась по-настоящему.
Были симпатии, увлечения, короткие романы на пару месяцев. Было «ну вроде неплохой парень, попробуем». Было «мы не подходим друг другу». Было «извини, это не ты, это я». Последнее чаще всего. Я думала: может, со мной что-то не так? Может, я просто не умею любить? Или умею, но никто не заслужил? Или заслужил, но я боюсь?
Фонари кончились. Я не сразу заметила, что двор стал темнее. Просто подняла голову и поняла: следующий фонарь метров через сто, а пока – только лужи, отсвечивающие далёким жёлтым. И тишина. Я остановилась. Прислушалась. Где-то далеко проехала машина. Где-то хлопнула дверь. А здесь, в этом дворе, между панельных девятиэтажек, было пусто. И тогда я услышала шаги.
Сначала я подумала: показалось. Я иногда слышу то, чего нет. Когда идёшь одна по тёмной улице, мозг дорисовывает опасность. Это эволюция, инстинкт самосохранения. Я читала об этом. Шаги стихли. Я выдохнула, пошла дальше. Они возобновились. Быстрее. Ближе. Я не обернулась. Нельзя показывать страх, нельзя ускорять шаг – хищник чувствует панику. Тоже читала где-то. Или в кино видела. Сжала ключи в кармане. Один длинный, острый – им можно поцарапать. Теоретически. На курсах самообороны я была один раз, три года назад, и запомнила только, что бить надо в глаз и пах. Всё остальное вылетело из головы.
– Девушка.
Голос сзади. Негромкий, спокойный. Почти дружелюбный. Я не остановилась. Не обернулась.
– Девушка, вы телефон не теряли?
Мой телефон был в кармане. Я чувствовала его тяжесть через пальто. Но на секунду, на долю секунды, я замешкалась. Может, выпал? Может, я не заметила? Обернулась. Он стоял в двух метрах. Среднего роста, неприметный. Куртка, тёмная, дешёвая. Вязаная шапка надвинута на глаза, но я всё равно не запомнила бы лица. Такие лица не запоминаются.
– Я ничего не теряла, – сказала я. Голос дрогнул.
– А мне показалось, теряли, – он улыбнулся.
Зубы ровные, белые. Хороший улыбчивый парень. Только глаз я не видела .
– Всего доброго, – я развернулась и пошла.
Быстро. Очень быстро. Почти бегом. Шаги сзади ускорились.
– Эй, погоди. Я же помочь хочу.
Я побежала. Он догнал меня через полминуты. Я никогда не была спортсменкой. На физкультуре в школе меня брали в команду последней, на беговой дорожке в зале я сдыхала через пять минут. Каблуки, мокрый асфальт, тяжёлое пальто – у меня не было шансов. Он схватил меня за плечо, развернул, толкнул к стене.
– Ты чего бежишь, дура? Я ж по-хорошему.
Затылок ударился о кирпич. В глазах вспыхнуло белое. Я вскрикнула – он зажал мне рот ладонью. Забилась, попыталась ударить ключами – он перехватил запястье, вывернул, ключи звякнули об асфальт.
– Тихо-тихо, – прошептал он мне в ухо. – Не надо шума. Я тебя не убью, если не будешь дёргаться.
Я дёргалась. Он ударил меня по лицу. Не сильно – так, чтобы приструнить. Голова мотнулась, щёку обожгло. Я замерла.
– Вот так, умница, – его рука поползла вверх по бедру, задирая подол платья.
Я смотрела на небо. Чёрное, беззвёздное, тяжёлое. Я думала: сейчас это случится. Прямо здесь, на грязном асфальте, у стены панельной девятиэтажки, где в окнах горит синий свет телевизоров и никто не выглянет, потому что все смотрят свои передачи и никто не смотрит вниз. Я думала: мне двадцать четыре, я ни разу не была по-настоящему влюблена, я никому не сказала сегодня ни одного доброго слова, и если я умру прямо сейчас – в мире ничего не изменится. Он расстёгивал пуговицы на моём пальто. Торопился, злился, что пуговицы не поддаются. Матюгнулся, рванул ткань. Я слышала, как трещат нитки. И вдруг перестала чувствовать страх. Страх ушёл – резко, будто его выключили. Осталась пустота. И злость. Я посмотрела на него – прямо, не отводя глаз.
– Ты пожалеешь, – сказала я. Тихо, спокойно.
Он замер. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то похожее на недоумение.
– Чего?
– Ты. Пожалеешь.
Он рассмеялся. Коротко, нервно.
– Да ну? Кто меня заставит? Боженька?
И тогда я почувствовала это. Жар. Он пришёл из ниоткуда – не изнутри, не снаружи, а словно сама реальность истончилась в одной точке и сквозь неё хлынуло пламя. Воздух дрогнул.
Маньяк замер. Его руки, уже почти добравшиеся до моего белья, вдруг разжались. Он смотрел не на меня. Он смотрел в сторону. Я взглянула туда же. Там стоял он. Я не сразу поняла, что это человек. Вернее, я поняла, что это не человек – слишком поздно, когда уже не могла отвести взгляд. Он был красив. Я не люблю это слово. Но другого не было. Он был красив той красотой, от которой перехватывает дыхание и хочется смотреть ещё, ещё, пока не заболит в глазах.
Волосы – светлые, почти белые, длинные, рассыпаны по плечам. В них запутались капли дождя и горели, как маленькие алмазы. Лицо – тонкое, острое, с высокими скулами и чёткой линией челюсти. Глаза – я не могла разобрать цвет, но они светились. Он был босой. Стоял на мокром, ледяном асфальте босиком, в тонкой белой рубашке, которая прилипла к телу и почти не скрывала ничего. Я видела очертания груди, мышц, тёмные круги сосков под тканью. Он дрожал? Нет. Он не дрожал. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего у меня перехватило горло. Он смотрел так, будто искал меня всю жизнь.
– Ты, – сказал он.
Голос низкий, сломанный. Будто он долго молчал и забыл, как говорить.
– Ты.
Он сделал шаг ко мне. Маньяк вдруг ожил. Отшатнулся, вскинул руки – то ли защищаясь, то ли собираясь напасть.
– Ты кто такой? Вали отсюда, это моя тёлка!
Он даже не посмотрел на него. Поднял руку – небрежно, почти лениво – и маньяка отбросило к стене. Я услышала хруст. Насильник просто сполз по стене и замер.
– Ты, – повторил незнакомец.
Вблизи его глаза оказались серебряными. Не серыми, не голубыми – именно серебряными, как расплавленный металл. По краям зрачков пульсировало золото.
– Я искал. Вечность. Прости, у нас мало времени, – он протянул руку.
Я смотрела на его пальцы – длинные, тонкие. На запястье пульсировала голубая вена. Он был живой. Настоящий. Не галлюцинация.
– Кто ты? – спросила я.
– Тот, кто не опоздал, – он улыбнулся.
И у меня внутри что-то оборвалось. Будто я всю жизнь ждала эту улыбку, это лицо, эти глаза – и вот они пришли, а я стою в грязном переулке с разорванным пальто и не знаю, что делать.
– Идём, – сказал он.
Я взяла его за руку. Вспышка. Она обожгла веки, проникла под кожу, растеклась по венам жидким огнём. Я зажмурилась. Когда открыла глаза, переулка не было. Был сад. Я стояла по колено в траве, которая светилась голубым. Надо мной нависали деревья с серебряными листьями, и листья эти звенели на ветру – тонко, стеклянно, как тысячи крошечных колокольчиков. В воздухе пахло мёдом и дымом. Я отпустила его руку.
– Где я?
– Дома, – ответил он.
Он смотрел на меня. Всё так же – жадно, неотрывно, будто боялся, что я исчезну.
– Твои волосы, – сказал он. – Твои губы. Твои руки. Я видел тебя во сне тысячу раз. Ты всегда уходила, не оборачиваясь.
Я не знала, что ответить. Я стояла в чужом мире, в разорванном пальто и промокших туфлях, и смотрела на мужчину, который спас меня от насильника, перетащил через реальность и теперь говорил такие вещи, от которых у меня подкашивались колени.
– Ты напугана, – сказал он. – Ты не понимаешь, где ты и кто я. Позволь мне помочь тебе. Позволь мне залечить твои раны. Позволь мне доказать, что ты не просто сон.
Он протянул руку и коснулся моей щеки. Той самой, куда ударил маньяк. Я думала, там остался синяк. Должен был остаться – он ударил сильно, с разворота. Но пальцы незнакомца скользнули по коже – и боль ушла. Растворилась. Вместо неё пришло тепло. Я закрыла глаза.
– Как тебя зовут? – спросила я.
– Лериан, – ответил он.
Я открыла глаза.
– А меня Диана.
– Я знаю, – сказал он и улыбнулся. – Я всегда знал.
Глава 2
Я не помню, как мы вошли в дом. Помню траву, светящуюся голубым. Помню, как он взял меня за руку и повел. Я подняла голову. Потолок терялся где-то в вышине, но это не был каменный свод. Стекло. Тонкие переплеты, сотни, тысячи прозрачных пластин, скреплённых серебром. За ними – ночное небо, но не чёрное, как над моим городом, а густо-синее, почти фиолетовое, с россыпью звёзд, похожих на рассыпанный сахар. Звёзды двигались. Медленно, плавно, будто плыли по течению невидимой реки.
– Тебе нравится?
Я вздрогнула. Забыла, что он здесь. Стоит в двух шагах, не приближается, не отходит. Просто смотрит.
– Я… – голос сел. Пришлось откашляться. – Я никогда не видела такого неба.
– Это не небо, – он улыбнулся одними уголками губ. – Это мой потолок. Я выложил его осколками звёзд, которые упали в Забытом Лесу триста лет назад. Я моргнула.
– Осколками… звёзд?
– Они теряют свет, если к ним прикасаться руками. Пришлось учиться работать магией, чтобы не испортить. – Он помолчал. – Я учился три года. Ради этого потолка.
Я снова посмотрела вверх. Триста лет. Три года. Ради того, чтобы ночью лежать в постели и видеть над собой падающие звёзды, застывшие в вечном полёте.
– Ты…
– Пойдём, – сказал он. – Ты промокла и замёрзла. Тебе нужно согреться.
Я оглядела себя. Пальто висело клочьями. Пуговицы сорваны, подкладка разодрана, рукав надорван по шву. Подол платья – когда-то красивого, тёмно-синего, купленного на распродаже в «Заре» – был в грязи и чём-то буром. Кровь? Моя? Волосы свалялись сосульками. Туфли… про туфли лучше не думать. Я вдруг остро, почти физически, ощутила себя грязной. Чужой. Недостойной стоять под этим небом из звёздных осколков.
– Я… мне надо…
Я не договорила. Стыд сдавил горло. Он шагнул ближе. Осторожно, будто приближался к дикой птице, которая может вспорхнуть в любую секунду.
– Позволь мне помочь тебе, – сказал он тихо. – Позволь мне смыть с тебя эту ночь. Я не возьму тебя, пока ты испуганна.
Купальня оказалась за дверью, которую я сначала не заметила – она сливалась со стеной, выложенной матовым опалом. Он толкнул створку, и воздух ударил в лицо тёплой влагой, запахом роз и ещё чего-то сладкого, дурманящего. Я невольно прикрыла глаза.
– Заходи.
Я вошла. Пол уходил вниз ступенями – широкими, пологими, вырубленными в тёплом сером камне. В центре комнаты, почти во всю её ширину, стояла чаша. Края её оплетал плющ с серебряными листьями, и листья эти шевелились, тянулись к воде. Вода в чаше была тёмной. Почти чёрной. Но на поверхности плавали розы – синие, густого вечернего оттенка.
– Залезай в воду, – сказал Лериан. – Я принесу всё, что нужно.
Он отошёл к стене, где на полках стояли кувшины и стеклянные флаконы с тёмными жидкостями. Я осталась одна у края ванны. Сняла пальто. Стянула платье. Осталась в белье. Дешёвом, практичном, бежевом – такое покупаешь, когда не ждёшь, что кто-то его увидит. Бюстгальтер с поролоном, трусы с высокой талией. Никакого кружева, никакого шёлка. Удобно. Незаметно. Как я сама. Сняла бельё. Стоять голой перед незнакомцем в чужом мире, под звёздами, которые он собирал триста лет, – что-то в этом было такое неправильное, невозможное, что меня вдруг отпустило. Всё равно. Мне уже всё равно. Ступила в воду. Она оказалась горячей.
– Можно?
Я обернулась. Лериан стоял на нижней ступени, прямо у края воды. В руках он держал губку – большую, пористую, нежно-розового цвета, и флакон с маслом. На нём всё ещё была та самая мокрая рубашка. Тонкий лён облепил грудь, плечи, руки. Я видела каждую линию мышц, каждый изгиб. Вода стекала с подола на каменный пол.
– Ты тоже мокрый, – сказала я.
– Это не важно.
– Ты замёрзнешь.
Он посмотрел на меня. Долго, внимательно.
– Я не могу замёрзнуть, – ответил он. – Садись ко мне спиной, – попросил он. – Так будет легче.
Я послушалась. Развернулась, оперлась руками о край чаши, откинула голову назад. Вода плеснула, розы качнулись, одна коснулась моего плеча. Он налил масло на губку.
Запах ударил в нос – розы, мёд, что-то древесное, терпкое. Я невольно втянула воздух.
– Что это?
– Эльфийский кедр, – ответил он. – И слёзы Изначальной Розы. Цветы, которые распускаются раз в сто лет.
– И ты срезаешь их, чтобы мыть волосы незнакомым девушкам?
– Я ждал тебя семьсот лет, – сказал он. – Ты не незнакомая.
Губка коснулась моей спины. Я вздрогнула. Меня пронзило. От лопаток до копчика, будто по позвоночнику провели раскалённой проволокой. Я дёрнулась, хотела отстраниться, но его рука легла мне на плечо – мягко, но настойчиво.
– Тихо, – прошептал он. – Не бойся. Я не сделаю тебе больно.
Я замерла. Он водил губкой по моей спине медленно, кругами. Сначала вдоль позвоночника – вверх, вниз, вверх, вниз. Потом шире, захватывая лопатки, бока, поясницу. Я не дышала. Никто никогда не касался меня так. Не потому что у меня было мало мужчин – их было достаточно, чтобы понять разницу. Они касались, чтобы взять. Чтобы получить разрядку. Чтобы удовлетворить потребность. Их руки были нетерпеливыми, жадными, они спешили добраться до цели. Его руки не спешили. Он мыл меня. Он просто мыл меня – снимал с моей кожи грязь, усталость, страх. Его пальцы скользили по плечам. Он не требовал ничего взамен. Я закрыла глаза. Вода пахла розами. Губка – кедром. Его дыхание касалось моего затылка – ровное, спокойное.
– Твои волосы, – сказал он. – Можно?
Я кивнула. Язык не слушался. Он налил масло в ладонь, растёр, начал втирать в мои волосы. Прядь за прядью. От корней до самых кончиков. Я никогда не думала, что мытьё головы может быть эротичным. Это было… интимно. Страшно интимно.
– У тебя изумительные волосы, – тихо сказал он. – Чистое золото. Как нити лунного света.
Вода передо мной дрожала, отражая звёздный потолок. Синие розы покачивались, терлись о мои бёдра.
– Ты говоришь так, будто… – я запнулась. – Будто я тебе нравлюсь.
Губка замерла у меня на пояснице.
– Ты мне нравишься, – сказал он. – Но это не то слово.
– А какое?
Молчание.
– Ты – моя истинная, – ответил он наконец. – Это древнее слово. Оно означает, что наши души были созданы из одного пламени.
– Звучит как сказка.
– Да, – он снова начал водить губкой по моей коже. – Именно как сказка. Я сам не верил в неё. Считал поэтической метафорой, которой старые эльфы пугают молодых. «Не трать время на случайные связи, Лериан, ты можешь пропустить свою истинную». Я смеялся.
– А теперь?
– Я семьсот лет не тратил время на случайные связи. Потому что боялся пропустить тебя.
Я обернулась. Он сидел на ступени, по пояс в воде, рубашка прилипла к телу, волосы намокли и потемнели. Глаза – серебряные с золотыми искрами – смотрели на меня с такой отчаянной, неприкрытой надеждой, что у меня сжалось сердце.
– Ты меня не знаешь, – сказала я. – Я… я обычная. У меня кредит за учёбу, квартира в ипотеку и три седых волоса.
– Я знаю, – ответил он. – Я знаю, что у тебя аллергия на пыльцу берёзы. Что ты любишь солёное больше сладкого. Что ты плачешь, когда никто не видит, над фильмами, где собаки умирают. Что ты ненавидишь своё имя, потому что в школе тебя дразнили «Дыня». Что ты носишь бежевое бельё, потому что считаешь, что недостойна красивого.
Я замерла.
– Откуда…
– Твоя душа, – он коснулся пальцем моей груди, туда, где под кожей билось сердце. – Она говорит со мной. С первой секунды, как я увидел тебя в том переулке. Она кричала так громко, что я оглох на несколько мгновений. – Он убрал руку. – Прости. Я не должен был…
– Нет, – перебила я. – Не извиняйся. – Я сама не знала, что говорю. Слова вырывались сами. – Я… я не понимаю, что происходит. Я не верю в истинных, в души, в сказки. Я не верю, что можно любить человека, не зная его. Но когда ты касаешься меня…
Я замолчала. Он ждал.
– Когда ты касаешься меня, у меня внутри всё замирает. А потом взрывается. И я не знаю, что это. Что-то, чего у меня никогда не было.
Он смотрел на меня долго, не мигая. Потом медленно, очень медленно, поднял руку и коснулся моей щеки. Кончиками пальцев. Едва-едва. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Как низ живота сжался в тугой узел.
– Ты не должна ничего чувствовать ко мне, – сказал он. – Ты напугана. Ты потеряна. Ты имеешь право ненавидеть меня за то, что вырвал тебя из твоего мира.
– Я не ненавижу, – прошептала я.
– Тогда что ты чувствуешь?
Я смотрела в его глаза. Серебро, золото, бесконечность.
– Я не знаю, – честно ответила я. – Но я хочу понять.
Лериан улыбнулся. Той улыбкой, которой он улыбнулся впервые – тихой, почти счастливой.
– Этого достаточно, – сказал он. – Большего я не прошу.
Он помог мне выйти из воды. Завернул в полотенце – огромное, пушистое, пахнущее лавандой. Повёл куда-то вглубь дома, придерживая за локоть. Я оставляла мокрые следы на тёплом деревянном полу. Комната, в которую мы пришли, оказалась спальней.
Я поняла это не сразу – слишком много здесь было книг. Они стояли на стеллажах от пола до потолка, лежали стопками на полу, громоздились башнями на подоконниках. Старые, в кожаных переплётах, с золотым тиснением. Новые, с обложками, расшитыми бисером. Совсем крошечные, размером с ладонь. И огромные фолианты, которые не умещались на полках и лежали на специальных подставках.
– Ты живёшь в библиотеке, – сказала я.
– Я поэт, – ответил он. – Книги – мои дети.
Посреди этой книжной вселенной стояла кровать. Огромная, низкая, застеленная белым бельем. На подушках лежали свежие лепестки – белые, розовые, синие. Кто-то рассыпал их здесь минуту назад? Или они падали с потолка, усыпанного звёздами?
– Отдыхай, – Лериан отпустил мой локоть. – Завтра поговорим.
– Ты уходишь?
– Я буду рядом. В соседней комнате. Если что-то понадобится – позови.
Он развернулся, чтобы уйти.
– Лериан.
Он замер.
– Останься, – сказала я.
Не знаю, откуда взялись эти слова. Я не планировала их говорить. Я вообще не понимала, что делаю. Но когда он повернулся и посмотрел на меня – снова с той отчаянной, обнажённой надеждой, – я поняла: я не хочу оставаться одна. Не после этого переулка, этих рук, этой воды, пахнущей столетними розами.
– Просто посиди со мной, – попросила я. – Пожалуйста.
Он сел на край кровати.
Я легла, укрылась одеялом до подбородка. Смотрела на звёздный потолок, на движущиеся созвездия, на падающие искры, застывшие в вечном полёте.
– Какой у тебя любимый цвет? – спросила я.
– Синий, – ответил он. – Как твои глаза, когда ты сердишься.
– Я не сержусь.
– Нет. Сейчас они зелёные.
Я улыбнулась.
– Какое у тебя любимое блюдо?
– Фисташковое мороженое.
– Серьёзно? Эльфы едят мороженое?
– Мы называем его «замороженные слёзы небесной козы». Но да, это мороженое.
Я засмеялась.
– У тебя есть семья? – спросила я.
– Была. Мать умерла от тоски, когда отца убили на войне. Это было пятьсот лет назад.