То. что мы оставили за дверью

ТО, ЧТО МЫ

ОСТАВИЛИ ЗА ДВЕРЬЮ

Роман

София Белкова

Аннотация

«То, что мы оставили за дверью»

Автор — София Белкова

У каждой семьи есть прошлое. Но что происходит, когда однажды выясняется, что самое важное в нём годами скрывали от тех, кого любили?

После смерти родителей трое взрослых детей сталкиваются с тайной, которая уходит корнями в далёкий 1968 год. Старые письма, забытые документы и случайно найденные записи постепенно открывают историю чужой любви, страха, предательства и решений, изменивших судьбы нескольких людей.

Люди, которых герои считали родными и хорошо знали, предстают перед ними с неожиданной стороны. Оказывается, за привычными семейными воспоминаниями скрывались боль, невысказанные признания и правда, которую взрослые сочли слишком тяжёлой для детей.

Но можно ли судить тех, кого уже нет? Оправдывает ли любовь ложь? И что делать с правдой, если она не возвращает потерянных лет, не исправляет прошлого и не даёт простых ответов?

«То, что мы оставили за дверью» — это реалистичный роман о семейных тайнах, цене молчания и непростом пути к пониманию. О том, как рядом существуют любовь и вина, благодарность и обида, светлые воспоминания и горькие открытия.

Это история не о поиске виноватых, а о праве человека знать собственную историю, самостоятельно делать выводы и не повторять чужих ошибок.

Ведь иногда самое трудное — не узнать правду.

Самое трудное — научиться с ней жить.

Содержание

Часть первая. Дом

Глава первая. После дождя

Глава вторая. Три дочери и один сын

Глава третья. Последняя воля

Глава четвёртая. Человек за забором

Глава пятая. Папка

Глава шестая. Женщина, которая принимала роды

Глава седьмая. Цена молчания

Глава восьмая. Чужая кровь

Глава 9. Дочь человека, которого не было

Глава 10. Чужая кровь

Глава 11. Человек, который не хотел встречаться

Глава 12. Ноябрьская встреча

Глава 13. Последнее письмо Николая

Глава 13. Фотография, которую сохранили

Глава 14. Человек, который согласился молчать

Глава 15. До первого крика

Глава 16. Цена обещания

Глава 17. Запертый ящик

Глава 18. Чужая вина

Глава 19. Обещание, которое нельзя было выполнить

Глава 20. То, о чём не говорили

Глава 21. Голос Екатерины

Глава 22. Последнее письмо Павла

Глава 23. Свидетельница

Глава 24. Правда без оправданий

Глава 25. За одним столом

Глава 26. Женщина на фотографии

Глава 27. То, что останется

Глава 28. Чужого прошлого не бывает

Глава 29. День рождения

Глава 30. Последняя недосказанность

Глава 31. Право на свою жизнь

Глава 32. За одним столом

Глава 33. Когда стихает эхо

Глава 34. То, о чём молчали

Глава 35. Чужие решения

Глава 36. Обычные вещи

Глава 37. То, что останется

Глава 38. Перед тем как отпустить

Глава 39. Своя дорога

Глава 40. Домой

Глава 41. Последний разговор

Глава 42. Без оглядки

Глава 43. Право на будущее

Глава 44. Пока горит свет

Глава 45. То, что мы передаём дальше

Глава 46. Письмо без адреса

Глава 47. Ноябрьский день

Глава 48. Чужая правда

Глава 49. Перед зимой

Глава 50. То, что останется

Глава первая. После дождя

В день похорон Анны Павловны дождь закончился ровно в полдень.

Он шёл всю ночь, стучал по жестяному козырьку над крыльцом, стекал мутными ручьями по старым оконным стёклам и превращал сад в тяжёлую, непролазную землю. К утру яблоня у забора сбросила последние листья. Они прилипли к дорожке, к ступеням, к перевёрнутому эмалированному тазу возле сарая. Всё вокруг выглядело так, будто дом за одну ночь постарел ещё на несколько лет.

Вера приехала первой.

Она остановила машину у калитки, посидела немного, не выключая двигатель, и посмотрела на окна. На кухне горел свет. Значит, Михаил уже встал. Он всегда вставал рано, даже в те годы, когда работал на заводе в ночную смену. Мать говорила, что у него внутри вместо часов маленький будильник. Вера в детстве завидовала этой его способности просыпаться без усилий, а потом, когда выросла, поняла, что завидовать можно чему угодно, лишь бы не замечать того, чего не хватает тебе самому.

Она вышла из машины, достала с заднего сиденья чёрный зонт и сумку. На ней было тёмно-синее пальто, купленное ещё прошлой осенью, когда она собиралась поехать с мужем в отпуск. Отпуск не состоялся. Потом заболела мать, потом у мужа начались проблемы на работе, потом выяснилось, что они оба уже давно никуда не хотят ехать вместе.

Вера поправила воротник и открыла калитку.

Она скрипнула знакомо, почти приветливо.

От этого звука у Веры неожиданно защипало глаза.

Господи, подумала она, неужели я и вправду плачу из-за калитки?

Но плакала она не из-за калитки. Просто за последние три недели она так устала быть собранной, что теперь любая мелочь могла оказаться последней каплей. Она организовала похороны, обзвонила родственников, договорилась с кладбищем, нашла документы, дважды ездила в больницу за справками. Она даже успела поссориться с ритуальным агентом, который предложил гроб подешевле, словно речь шла о кухонном столе.

И всё это время она ни разу не подумала, что мать умерла.

Не то чтобы не знала. Знала прекрасно. Просто смерть матери была фактом, который требовал действий, а действия Вера умела выполнять безупречно. С чувствами дело обстояло хуже.

На крыльце стояли два пары мужских ботинок. Одни принадлежали Михаилу, другие — Павлу Ильичу, соседу, который жил через забор и, кажется, не пропустил ни одного семейного события за последние сорок лет. Даже когда его не звали.

Вера вошла в дом.

В кухне пахло крепким чаем, мокрой шерстью и чем-то жареным. Михаил стоял у плиты в старом свитере, помешивая ложкой яйца на сковороде. Павел Ильич сидел у окна, положив руки на набалдашник трости. На столе лежала раскрытая газета, рядом остывала чашка.

— Приехала, — сказал Михаил, не оборачиваясь.

Это было не приветствие. Скорее отметка в уме: ещё один человек прибыл, значит, можно начинать следующий этап.

— Приехала.

— Людмила будет к двум.

— Если самолёт не задержат.

— Она же поездом.

Вера сняла пальто и повесила его на крючок у двери.

— Значит, если поезд не задержат.

Михаил выключил плиту.

— Ты всё шутишь.

— Я не шучу.

— А кажется, что шутишь. У тебя всегда так: когда тебе плохо, ты начинаешь говорить, будто ничего не происходит.

Вера посмотрела на брата.

Ему было пятьдесят четыре, но в такие минуты он становился похож на мальчика, который стоял у закрытой двери и ждал, когда его позовут. В детстве он мог часами ходить за матерью по дому, задавая вопросы, на которые она отвечала коротко, не отрываясь от дела. Потом он вырос, обзавёлся семьёй, развёлся, снова женился, снова развёлся. Работал, терял работу, устраивался на другую. Но, кажется, так и не перестал ждать, что однажды мать повернётся к нему и скажет что-нибудь такое, после чего всё станет понятно.

Не сказала.

Теперь уже не скажет.

— Ты завтракал? — спросил он.

— Нет.

— Яичница есть.

— Не хочу.

— Ну как знаешь.

Он переложил яичницу на тарелку и сел напротив Павла Ильича.

Вера осталась стоять.

Ей вдруг показалось неправильным, что в этом доме кто-то ест яичницу, пьёт чай и читает газету, пока мать лежит в соседней комнате в закрытом гробу. Но тут же она вспомнила, что три дня назад сама попросила Михаила купить хлеб, молоко и яйца. Люди должны есть, даже когда умирают их близкие. Особенно тогда, когда умирают их близкие. Иначе пришлось бы перестать жить всякий раз, когда жизнь наносит удар.

— Как она? — спросила Вера.

Михаил поднял голову.

— Кто?

Вера посмотрела на него так, что он отвёл глаза.

— Прости, — сказал он. — Я не сообразил.

Павел Ильич медленно потянулся за чашкой.

— Хорошая она была женщина, Анна, — произнёс он. — Не всем дано прожить такую жизнь.

— Какую? — неожиданно спросила Вера.

Старик замер с чашкой в руке.

— Какую жизнь?

— Вы сказали: не всем дано прожить такую жизнь. Какую именно?

Михаил нахмурился.

— Вер, ну зачем ты начинаешь?

— Я не начинаю. Я спрашиваю.

Павел Ильич поставил чашку на стол.

— Да всякую, — сказал он после паузы. — Сложную. У каждого человека своя сложная жизнь.

Он произнёс это слишком быстро. Так говорят не тогда, когда хотят объяснить, а когда хотят закончить разговор.

Вера заметила это. Она вообще многое замечала, только редко придавала значение. В её возрасте уже начинаешь понимать, что важные вещи почти никогда не происходят громко. Они прячутся в интонациях, в замолчавших фразах, в чужих руках, которые вдруг перестают двигаться.

— Вы давно здесь? — спросила она.

— С утра.

— А вчера заходили?

— Заходил.

— И позавчера?

Павел Ильич посмотрел на Михаила.

Взгляд длился меньше секунды, но Вере хватило.

— Позавчера тоже, — ответил он.

— Мама была уже совсем плохая?

— Да, Вера. Плохая.

— И вы приходили к ней?

— Приходил.

— Часто?

Старик вздохнул.

— Ты на допрос меня собралась брать?

— Нет. Просто не знала, что вы так часто виделись.

— А ты много чего не знала, — сказал Михаил.

Он произнёс это без злости, даже без упрёка. И именно поэтому слова прозвучали особенно неприятно.

Вера открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент в коридоре зазвонил телефон.

Старый аппарат на стене, которым давно никто не пользовался, издал резкий, почти испуганный звонок. Все трое одновременно повернули головы.

Телефон звонил редко. Мать предпочитала мобильный, хотя мобильный всегда лежал где-нибудь не там, где она его искала. А стационарный номер сохранился скорее по привычке, чем по необходимости.

— Кто это ещё? — пробормотал Михаил.

Он поднялся, прошёл в коридор и снял трубку.

— Алло.

Вера не слышала, что говорили на другом конце провода. Она видела только, как меняется лицо брата. Сначала он нахмурился, потом выпрямился, а затем медленно посмотрел на дверь комнаты, где лежала мать.

— Да, — сказал он. — Я сын.

Пауза.

— Какая ещё бумага?

Ещё одна пауза.

— Нет, мы ничего не знаем.

Он помолчал, слушая.

— Хорошо. Да. Мы будем.

Михаил положил трубку, но не сразу отошёл от телефона.

— Кто звонил? — спросила Вера.

— Нотариус.

— По какому поводу?

— Завещание.

Вера нахмурилась.

— Какое завещание? Мама оставила завещание?

— Оказывается, оставила. Нотариус просит всех троих приехать завтра. Сказал, есть документ, который касается каждого из нас.

— А раньше нельзя было позвонить?

— Я не знаю. Может, только сегодня получил бумаги.

Павел Ильич медленно поднялся со стула.

— Ну вот, — сказал он, глядя куда-то мимо них. — Значит, всё-таки решилась.

Вера резко повернулась к нему.

— Кто решился?

Старик будто не услышал вопроса. Он надел пальто, взял трость и направился к выходу.

— Павел Ильич, подождите.

— Мне пора.

— Что значит «всё-таки решилась»?

Он остановился у двери. Некоторое время смотрел на свои ботинки, словно забыл, зачем пришёл.

— Ничего, Вера. Не обращай внимания. Старый я уже. Иногда говорю раньше, чем подумаю.

— А иногда знаете больше, чем говорите?

Павел Ильич поднял на неё глаза.

В них не было ни возмущения, ни привычной соседской доброжелательности. Только усталость человека, который слишком долго нёс что-то тяжёлое и вдруг услышал, что груз, возможно, придётся нести дальше.

— Все мы, Вера, — тихо сказал он, — знаем больше, чем говорим.

И вышел.

Вера осталась стоять в коридоре.

За окном снова начинался дождь. Мелкий, почти невидимый, он медленно покрывал стекло прозрачной рябью.

Она посмотрела на закрытую дверь материнской комнаты.

В детстве Вера боялась этой двери. Мать не любила, когда дети входили без стука, и всегда говорила одно и то же:

«У каждого человека должно быть место, куда никто не входит без разрешения».

Тогда Вера считала это справедливым. Теперь ей вдруг подумалось, что мать всю жизнь умела закрывать двери. И не только комнатные.

А некоторые двери, возможно, так и остались закрытыми.

Глава вторая. Три дочери и один сын

К двум часам дождь прекратился окончательно.

Людмила приехала на такси, с небольшим чемоданом и большим букетом белых хризантем. Она вышла из машины, расплатилась с водителем и некоторое время стояла у калитки, разглядывая дом, будто пыталась вспомнить, каким он был прежде.

Дом почти не изменился. Та же облупившаяся краска на ставнях, та же покосившаяся веранда, те же три ступеньки, на которых в детстве они с Михаилом устраивали штаб. Только яблоня стала ниже, забор осел, а окна казались меньше.

Или это она сама стала другой.

— Люда!

Вера вышла на крыльцо и спустилась по ступенькам. Сёстры обнялись. Коротко, неловко, осторожно — так обнимаются люди, которые помнят, как были близки, но давно разучились быть близкими теперь.

— Ты похудела, — сказала Вера.

— А ты нет.

Обе улыбнулись. Улыбка получилась почти искренней.

— Как доехала?

— Нормально. В поезде женщина всю ночь рассказывала, как её зять обманул с квартирой. Я уже знала о нём больше, чем родная дочь.

— Ты всегда умела находить интересных собеседников.

— А ты всегда умела делать вид, что тебе всё равно.

Вера опустила глаза.

Людмила сразу пожалела о сказанном, но извиняться не стала. Между сёстрами давно существовало негласное правило: каждая могла задеть другую, однако первая, кто признавал свою неправоту, словно проигрывала что-то важное.

— Миша где? — спросила Людмила.

— На кухне.

— А Павел Ильич?

— Ушёл.

Людмила задержала взгляд на сестре.

— Он приходил?

— С утра.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Ничего. Просто он всегда приходил, когда мама болела.

Вера взяла у неё букет.

— Ты об этом знала?

— О чём?

— Что он часто приходил к маме.

Людмила пожала плечами.

— Все соседи знали. Только ты почему-то всегда жила так, будто за пределами твоей квартиры ничего не происходит.

Это была старая обида, и Вера узнала её сразу. Людмила никогда не могла простить старшей сестре того, что та осталась дома, рядом с родителями, тогда как сама она уехала и вынуждена была строить жизнь далеко от семьи. Вера, в свою очередь, считала, что младшая просто сбежала от обязанностей, оставив их ей и Михаилу.

Каждая была права в том, что касалось её собственной боли.

И каждая ошибалась, когда пыталась объяснить чужую.

В доме Людмила сняла пальто, прошла в комнату матери и поставила хризантемы на подоконник.

Гроб стоял посередине комнаты. Крышка была закрыта.

Она смотрела на него долго, не двигаясь.

— Почему закрытый? — спросила она.

Вера остановилась в дверях.

— Так решили.

— Кто решил?

— Я.

Людмила повернулась к ней.

— Почему?

— Потому что не хотела, чтобы ты запомнила маму такой.

— А ты хотела?

Вера не ответила.

Людмила подошла к гробу и положила ладонь на крышку.

— Знаешь, я ведь всё время думала, что успею.

— Что успеешь?

— Приехать. Поговорить. Спросить кое о чём.

— О чём?

Людмила медленно убрала руку.

— Неважно.

— Люда, не начинай.

— Что не начинать? Я только приехала.

— Ты с порога говоришь загадками.

— А ты с порога распоряжаешься чужими чувствами.

Они замолчали.

В соседней комнате звякнула посуда. Михаил, вероятно, решил, что сёстрам пора предложить чай. Он всегда пытался примирять их самым простым способом: накормить, отвлечь, заставить говорить о погоде. Когда они были детьми, это иногда помогало. Теперь только раздражало.

Людмила вытерла щёку.

— Я не хочу ссориться, Вер.

— Я тоже.

— Тогда давай хотя бы сегодня не будем выяснять, кто кому чего не додал.

Вера кивнула.

Но обе знали: именно этим им и предстояло заняться.

Вечером они сидели на кухне втроём.

За окном темнело. Михаил нарезал хлеб, Людмила держала обеими руками чашку чая, Вера листала бумаги, которые нотариус попросил подготовить к завтрашней встрече.

Семейные фотографии, квитанции, свидетельства о рождении — обычная жизнь, разложенная по папкам.

— Он сказал, что документ касается каждого из нас, — произнёс Михаил. — Не понимаю, что это может быть.

— Завещание, — ответила Вера. — Может, мама решила поделить имущество как-то иначе.

— Как иначе? Дом мне, дачу тебе, а Люде старый сервант?

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я пытаюсь понять, зачем нотариус вызывает всех троих, если речь только о доме.

Людмила подняла глаза.

— А ты уверен, что речь о доме?

Михаил пожал плечами.

— О чём ещё?

— Не знаю.

Вера закрыла папку.

— Мама могла оставить письмо. Или распоряжение.

— Какое распоряжение? — спросил Михаил.

— Откуда мне знать?

Он посмотрел на сестёр.

— Вы обе в последнее время разговаривали с ней чаще, чем я. Может, она вам что-нибудь говорила?

— Мне — нет, — ответила Вера.

— Мне тоже, — сказала Людмила.

Это была правда. Но не вся.

Людмила действительно не знала о завещании. Однако за два месяца до смерти мать позвонила ей поздно вечером и попросила найти старую фотографию, которую Людмила увезла из дома ещё в молодости.

«Ту, где мы все вместе, — сказала тогда Анна Павловна. — Где ты маленькая, а Вера держит тебя на руках».

Людмила удивилась.

— Мам, у тебя же были такие фотографии.

— Были. Но этой нет.

— Я посмотрю.

Она посмотрела. Фотография нашлась в старом альбоме, среди снимков с поездок и праздников. На ней маленькая Людмила сидела на коленях у отца, Вера стояла рядом, а Михаил держал в руке деревянную машинку. Все трое улыбались. Мать стояла позади них, положив руки на плечи старших детей.

Людмила отправила фотографию по телефону.

Мать ответила коротко: «Спасибо. Не теряй её».

Тогда Людмила не придала словам значения.

Теперь вспомнила.

— Что? — спросила Вера.

— Ничего.

— Ты что-то вспомнила.

Людмила посмотрела на сестру.

— За пару месяцев до смерти мама просила меня найти одну фотографию.

— Какую?

— Старую. Где мы маленькие.

Михаил перестал резать хлеб.

— И зачем?

— Не знаю. Она сказала, что хочет посмотреть.

— И ты прислала?

— Да.

Он снова взял нож.

— Странно.

— Почему?

— Просто странно. Мама никогда не интересовалась фотографиями.

Людмила хотела возразить, но вдруг поняла, что он прав. Мать редко рассматривала старые снимки. Она не любила вспоминать. Если дети начинали говорить о детстве, она быстро переводила разговор на дела, погоду, здоровье, цены.

Словно прошлое было комнатой, в которую ей не хотелось входить.

— А ещё, — сказала Людмила, — она спросила, помню ли я бабушку.

Вера подняла голову.

— Какую бабушку?

— Маму отца. Я её почти не помню. Она умерла, когда мне было четыре года.

— И что ты ответила?

— Что почти не помню. Мама сказала: «Вот и хорошо».

Михаил медленно положил нож на стол.

— Она так сказала?

— Да.

— Точно?

— Миша, я не выдумываю.

Он встал и подошёл к окну.

Несколько секунд стоял спиной к сёстрам, потом произнёс:

— Мне кажется, нам нужно поговорить с Павлом Ильичом.

— Зачем? — спросила Вера.

— Потому что он что-то знает.

Людмила нахмурилась.

— С чего ты взял?

Михаил повернулся.

— Сегодня, когда нотариус позвонил, он сказал: «Значит, всё-таки решилась».

Вера медленно выпрямилась.

— Ты слышал?

— Слышал.

— И почему сразу не сказал?

— Потому что сам не понял, что он имел в виду.

Людмила посмотрела на брата, затем на сестру.

Впервые за много лет они думали об одном и том же. Не о том, кто кому помогал, кто кому звонил, кто остался, а кто уехал. Они пытались понять, что происходило в жизни матери за закрытыми дверями.

И вдруг выяснилось, что каждый из них знал только маленький, почти случайный фрагмент её прошлого.

— Завтра поедем к нотариусу, — сказала Вера. — А потом поговорим с Павлом Ильичом.

— А если он ничего не расскажет? — спросила Людмила.

— Тогда будем искать того, кто расскажет.

Михаил посмотрел на сестёр.

— Вы думаете, мама что-то скрывала от нас?

Никто не ответил сразу.

За стеной тихо тикали часы. Они висели на кухне столько лет, что дети давно перестали замечать их звук. Когда-то отец сам повесил их над дверью и каждый месяц заводил ключом. После его смерти часы остановились, но мать отнесла их в мастерскую, заплатила за ремонт и вернула на прежнее место.

Она сказала тогда: «Пусть идут. Дому нужны часы».

Теперь Вера смотрела на них и думала, что время, наверное, не лечит ничего. Оно лишь позволяет привыкнуть к боли настолько, чтобы перестать задавать вопросы.

— Я думаю, — наконец сказала она, — что мы очень мало знали о собственной матери.

И в этот момент в коридоре что-то упало.

Все трое обернулись.

На полу лежала небольшая деревянная шкатулка, которую кто-то оставил на верхней полке старого шкафа. Крышка открылась, и на доски высыпались пожелтевшие конверты, перевязанные выцветшей синей лентой.

Михаил подошёл первым.

— Откуда это?

Вера присела рядом.

На верхнем конверте стояла дата: 1968 год.

Ниже, мелким аккуратным почерком, было написано имя:

«Анне. Не вскрывать при детях».

Михаил осторожно поднял конверт.

— Это мамин почерк?

Вера покачала головой.

— Нет.

Людмила наклонилась ближе и прочитала подпись внизу.

Там стояло имя, которого никто из них никогда не слышал.

Екатерина.

Людмила первой нарушила тишину:

— Кто такая Екатерина?

Вера взяла конверт из рук брата.

Бумага была тонкой, края потемнели от времени. Письмо никто не вскрывал — по крайней мере, так казалось. На обороте сохранился круглый след от сургуча.

— Надо позвонить Павлу Ильичу, — сказал Михаил.

— Нет, — возразила Вера. — Сначала прочитаем.

Она осторожно поддела край конверта.

Внутри оказалось два листа. Первый был почти пустым. На втором — всего несколько строк.

Вера начала читать вслух:

— «Аня, если ты всё-таки решишь оставить ребёнка у себя, помни: никто не должен узнать, что произошло в ту ночь. Ни твой муж, ни дети. Особенно дети. Когда-нибудь ты поймёшь, почему я прошу тебя об этом. А если не поймёшь — значит, я ошиблась в тебе».

Подписи не было.

Вера перечитала письмо ещё раз.

— Какой ребёнок? — спросил Михаил.

Людмила смотрела на дату.

1968 год.

Она родилась в 1970-м. Михаил — в 1965-м. Вера — в 1963-м.

Все трое появились на свет позже или раньше этой даты. Ни один из них не мог быть тем ребёнком, о котором шла речь, по крайней мере, если письмо было написано именно тогда.

— Может быть, это не о нас, — произнесла она.

Но собственный голос показался ей чужим.

Потому что внизу листа, почти незаметная, проступала ещё одна строчка, написанная другим почерком. Словно кто-то позднее добавил её карандашом.

«Если она спросит, скажи ей, что её мать умерла».

Людмила медленно опустилась на стул.

— Господи, — прошептала она. — Кому это нужно было говорить?

Никто не ответил.

За окном окончательно стемнело. В старом доме пахло остывшим чаем, влажным деревом и яблоками, которые мать хранила в ящике под лестницей до самой весны.

На кухне по-прежнему тикали часы.

А в соседней комнате, за закрытой дверью, лежала женщина, которая уже не могла объяснить, почему всю жизнь боялась одного простого вопроса.

Кто я на самом деле?

Глава третья. Последняя воля

Ночью Вера почти не спала.

Она лежала на узкой кровати в своей старой комнате, смотрела на потолок и слушала, как дом разговаривает сам с собой. Где-то потрескивала деревянная балка, в трубах едва слышно шумела вода, а за стеной, в комнате матери, иногда поскрипывал пол. Вера знала этот звук с детства: мать вставала ночью, шла на кухню, пила воду и долго стояла у окна. Иногда Вера просыпалась и видела полоску света под дверью. Тогда ей казалось, что взрослые никогда не спят, потому что у них слишком много забот.