Чужое счастье по ошибке

Глава 3. Девочка без имени

Нина прочитала последнюю строчку трижды. Слова оставались на месте, но смысл ускользал, словно она смотрела на них сквозь мутное стекло.

«Вспомни, что ты сама попросила сделать с девочкой».

Она перевернула фотографию. Второе июля две тысячи третьего года. Дата была выведена синими чернилами, округлыми цифрами. В больничной палате молодая Нина сидела на кровати, укрытая до пояса одеялом. На руках у неё лежал свёрток. Лица ребёнка почти не было видно — только маленький нос и тёмная полоска волос под краем пелёнки. Виктор стоял рядом, опустив руку на спинку кровати.

Виктор. В две тысячи третьем.

По семейной истории они познакомились осенью того года, на дне рождения общей знакомой. Нина рассказывала об этой встрече десятки раз: он принёс огромный букет белых хризантем, она пролила на его рубашку красное вино, они смеялись. История была уютной, отшлифованной годами. И вдруг выяснялось, что она не помнит ни запаха цветов, ни вкуса вина, ни самой рубашки. Помнит только слова, которые привыкла произносить.

Нина положила снимок на колени и снова открыла тетрадь.

На следующей странице Анна написала: «Если ты испугалась, закрой тетрадь. Выпей воды. Посмотри в окно. Я не хочу причинять тебе боль, хотя уже причиняю. Мне нужно, чтобы ты дочитала до конца — но не сегодня и не через силу».

Дальше стояла дата: 18 августа, без года. И одна короткая запись: «У Сергея своя правда. У Виктора — своя. У меня тоже. Ни одна из них не заменит твою».

Остальные страницы оказались пустыми.

Нина перелистала тетрадь до конца, встряхнула её, надеясь найти вложенный лист. Ничего. Только на заднем форзаце карандашом был написан номер телефона и два слова: «Лидия Андреевна».

Нина не знала никакой Лидии Андреевны. Или знала и забыла.

Она достала мобильный и набрала номер. Длинный гудок, второй, третий. Потом женский голос, осторожный и негромкий:

— Слушаю.

— Здравствуйте. Меня зовут Нина Сергеева. Мне оставили ваш номер в тетради Анны Рябининой.

На том конце стало тихо. Нина услышала, как где-то далеко звякнула посуда.

— Анна умерла? — спросила женщина.

— Да. Простите, я думала, вы знаете.

— Я знала, что она больна. Она перестала отвечать на звонки в июле. Я надеялась, что уехала лечиться.

Голос осип.

— Вы знали её хорошо? — осторожно спросила Нина.

— Когда-то. Кто вы, говорите?

— Нина Сергеева. Она оставила мне дом.

— Господи, — прошептала женщина.

Нина прижала телефон крепче.

— Вы знаете, кто я?

— Знаю, кто вы были. А кем стали — нет. Мы не виделись больше двадцати лет.

— Я не помню вас.

— Анна предупреждала, что так может быть.

Нина закрыла глаза. Ей хотелось услышать наконец хоть одну простую фразу без оговорок.

— Скажите, кто был ребёнок на фотографии второго июля две тысячи третьего года?

На том конце снова замолчали.

— Откуда у вас эта фотография?

— Из тетради Анны.

— Нина, по телефону я ничего не скажу.

— Почему все повторяют одно и то же? — Голос у неё сорвался. — Вы хотя бы понимаете, что я чувствую? Я только что узнала, что двадцать три года моей жизни могли быть построены на лжи!

— Понимаю больше, чем вам кажется, — ответила Лидия Андреевна. — Но фотография не всегда доказывает то, что мы на ней видим.

— Ребёнок был мой?

Женщина шумно выдохнула.

— Я могу приехать завтра после обеда. Вы в доме Анны?

— Да.

— Тогда ждите меня. И, пожалуйста, никому не отдавайте тетрадь.

— Даже Сергею?

— Особенно Сергею.

Связь оборвалась.

Нина ещё долго сидела неподвижно. За окном ветер пригибал ветви яблони. На стекле выступали редкие капли дождя. Дом, который днём показался ей почти родным, вдруг наполнился чужими голосами, недосказанными признаниями и отсутствием женщины, придумавшей для неё эту странную дорогу.

Она закрыла тетрадь и спрятала её в подкладку дорожной сумки, где ткань немного отошла по шву. Сделала это прежде, чем успела подумать, почему прячет вещь в доме, который теперь принадлежит ей.

* * *

На кухне часы показывали половину девятого. Нина не ела с утра, но голода не чувствовала. Она открыла холодильник: молоко, яйца, масло, банка горчицы. В стеклянной миске лежали три яблока. На дверце висел листок, прикреплённый магнитом в форме маяка.

«Хлеб — в морозилке. Чай — в верхнем ящике. Не забудь поесть».

Почерк был тот же, что в тетради.

Анна готовилась к её приезду. Не просто оставила наследство и письмо — предусмотрела хлеб, чай, тёплое одеяло в шкафу и даже записку на холодильнике. Нина неожиданно почувствовала к ней злость. Невыносимую, почти детскую. Нельзя так заботиться о человеке и одновременно рушить всё, на чём держится его жизнь.

Она нашла хлеб, поджарила два ломтика на сухой сковороде и поставила чайник. Пока вода нагревалась, оглядела кухню. На крючке возле плиты висел синий фартук. У него был вытерт край кармана — след привычного движения руки. На столешнице остались неглубокие царапины. Здесь годами резали овощи, раскатывали тесто, проливали чай. Здесь не ждали великой тайны. Здесь просто жили.

Нина вдруг представила Анну зимним вечером. Та возвращается с рынка, стряхивает снег с ботинок, ставит чайник, зовёт Сергея. Он приходит или не приходит — водитель говорил, что она жила одна. Возможно, после развода. Возможно, Сергей был тем мужчиной, который продолжал приезжать. Нина поймала себя на том, что пытается сложить чужой брак из обрывков, как собственный — из рассказов Виктора.

Телефон зазвонил снова.

На экране высветилось: «Маша».

Нина ответила сразу.

— Мам, ты где? — спросила дочь без приветствия.

— В Приморске. Я же писала.

— Папа сказал, ты уехала из-за какого-то наследства и не берёшь трубку. Вы поссорились?

— Мы поговорили не очень удачно.

— Это мягко сказано. Он три раза звонил мне за вечер. Спрашивал, не рассказывала ли ты мне о какой-то женщине.

Нина села за стол.

— О какой?

— Не знаю. Он назвал имя, но я забыла. Мам, что происходит?

Нина посмотрела на пар над чайником. Ей очень хотелось сказать дочери всё. Про фотографии, Сергея, больницу, девочку на руках. И тут же захотелось уберечь Машу от вопросов, на которые сама не имела ответов.

— Мне достался дом от человека, которого я почти не помню, — сказала она наконец. — Я приехала разобраться. Пока это всё, что я знаю точно.

— А папа?

— Папа знает больше, чем говорит.

Маша помолчала.

— Знаешь, он сегодня странно себя вёл. Спрашивал, не остались ли у бабушки какие-то коробки с документами.

— У бабушки? У моей мамы?

— Да. Сказал, что там могут быть старые семейные бумаги.

У Нины неприятно сжалось горло. После смерти матери они разобрали квартиру вместе с Виктором. Большую часть бумаг он отвёз в архивный шкаф на даче. Она не проверяла. Не было сил: похороны, работа, бесконечные формальности.

— Машенька, — сказала Нина, стараясь говорить ровно, — если папа ещё спросит о документах, скажи, что ничего не знаешь. И сама пока не ищи.

— Мам, ты меня пугаешь.

— Прости. Я не хочу тебя пугать. Просто мне нужно кое-что проверить.

— Ты в безопасности?

Нина оглядела пустую кухню. За окном скрипнула ветка.

— Да. Я в хорошем доме, у моря.

— Тогда позвони завтра. И не молчи, ладно?

— Обещаю.

Когда разговор закончился, Нина обнаружила, что чайник давно вскипел. Она налила чай и попробовала тост. Хлеб был тёплый, с хрустящей корочкой. Её удивило, что можно есть, когда привычный мир разваливается. Можно чувствовать вкус масла, слышать дождь и беспокоиться, не оставила ли ты свет в прихожей.

Наверное, именно так люди и переживают катастрофы: сначала делают самые обыкновенные вещи.

* * *

Спать Нина легла в комнате с видом на сад. Спальня Анны казалась слишком личной, а внизу диван был узкий. Она долго расправляла простыню, открывала и закрывала окно, слушала, как где-то в стене потрескивает дерево. На тумбочке нашла старую открытку с изображением маяка. С обратной стороны — всего три слова: «Тебя здесь ждали».

Нина перевернула открытку картинкой вверх.

Ближе к полуночи ей приснился вокзал.

Она стояла под навесом в светлом платье с мелкими цветами. Вокруг ходили люди с чемоданами, пахло раскалённым железом и дешёвыми духами. Кто-то звал её по имени, но голос доносился из-за толстой стены. Нина держала в руке бумажный билет и никак не могла прочитать станцию назначения. Чернила расплывались. Потом кто-то коснулся её локтя, и она обернулась.

Перед ней была Анна — молодая, с короткой стрижкой и зелёным шарфом. Она не улыбалась.

«Ты обещала, — сказала Анна. — Ты ведь обещала».

Нина проснулась с криком.

За окном уже светало. На стекле дрожали полосы дождя. Часы показывали шесть пятнадцать.

Она сидела, прижав колени к груди, и пыталась отделить сон от воспоминания. На фотографии Анна была с длинными волосами. Откуда взялась короткая стрижка? А зелёный шарф?

Может быть, мозг сам дорисовал то, чего не хватало. Нина слышала, что память легко обманывает человека. Но никогда прежде не думала, что её собственная память может стать главным свидетелем, которому нельзя доверять.

Она поднялась и пошла на кухню за водой. На пороге заметила под дверью белый конверт.

Никакой марки. Никакого адреса.

Только одно слово: «Нине».

Она подняла конверт. Бумага была влажной по краю. Значит, его просунули недавно, когда дождь уже начался.

Внутри лежал сложенный вдвое листок.

«Не спрашивай Сергея о ребёнке. Спроси, почему он до сих пор хранит красную папку».

Ни подписи, ни пояснений.

Нина распахнула дверь. Дорожка к калитке блестела от дождя. В саду никого не было. На улице проехал грузовичок, тяжело перевалившись через яму.

Она вышла на террасу босиком. Холодные доски заставили её вздрогнуть. За забором мелькнул чей-то зонт, но человек уже сворачивал за угол.

Красная папка.

Анна в письме говорила о своей правде. Лидия Андреевна велела никому не отдавать тетрадь. Неизвестный отправитель предупреждал о Сергее. Каждый словно держал по одному кусочку прошлого и боялся, что Нина соберёт их без разрешения.

Впервые за двое суток она почувствовала не страх, а злость, которая помогала думать.

Если папка существует, её можно найти.

Если в больнице лежала она, должны остаться записи.

Если ребёнок родился второго июля, где-то должна быть регистрация. И если Виктор знал её до осени, он не сможет бесконечно отрицать фотографию.

Нина вернулась в дом, вытерла ноги полотенцем и достала блокнот. На первой странице написала: «Что я знаю наверняка».

Потом задумалась.

Наконец вывела четыре пункта: «Анна умерла. Дом завещан мне. Виктор знает Сергея. На фотографии я держу ребёнка». Последнюю строку перечеркнула и написала точнее: «На фотографии женщина, очень похожая на меня, держит ребёнка».

От этого уточнения стало не легче. Но немного спокойнее.

* * *

Сергей пришёл около девяти. Нина услышала, как он открыл калитку, затем негромко постучал в дверь. В руках у него был бумажный пакет с булочками и баночка мёда.

— Доброе утро. В пекарне сегодня свежие ватрушки. Анна их любила.

— Я не Анна, — сказала Нина.

Он остановился.

— Знаю. Простите.

Она пропустила его в дом. Сергей снял мокрую куртку, аккуратно поставил ботинки у коврика. Нина заметила, как привычно он двигается по кухне: без вопроса достал блюдца из нужного шкафа, нашёл нож, поставил чайник. Человек, который знает дом наизусть.

— Вы здесь жили? — спросила она.

— Первые годы. Потом мы с Анной разъехались.

— Но не развелись?

— Развелись. В две тысячи четырнадцатом.

Нина села напротив.

— Почему?

— Потому что люди иногда остаются близкими, даже когда больше не могут жить вместе.

— Удобная формулировка.

— Не очень. Мы долго учились произносить её без обиды.

Он разрезал ватрушку пополам и подвинул к Нине. Она не притронулась.

— Сергей, — сказала она, — кто был ребёнок на фотографии?

Он опустил нож.

— Я надеялся, что вы сначала поговорите с Лидией Андреевной.

Нина вздрогнула.

— Откуда вы знаете, что я ей звонила?

— Не знаю. Но Анна говорила, что оставит вам её номер.

— Вы всё время ссылаетесь на Анну. А сами что думаете?

Сергей потёр переносицу.

— Я думаю, что двадцать три года назад произошло нечто, после чего каждый из нас стал жить так, как смог. И ни у кого не получилось хорошо.

— Вы можете отвечать прямо?

— Попробую.

— Ребёнок мой?

Он посмотрел ей в лицо.

— Я не знаю.

Нина почти рассмеялась.

— На фотографии вы не присутствуете. В палате Виктор. Откуда вообще взялась эта девочка?

— Когда вы попали в больницу, я не знал ни о каком вашем ребёнке. Мы планировали свадьбу, но о детях не говорили. Через несколько недель Анна сказала, что вы держали в палате девочку. Я решил, что это могла быть ваша дочь. Потом она показала мне копию фотографии. Теперь понимаю, что сделал вывод из снимка, который ничего такого не доказывал.

— И вы не выяснили?

— Пытался. Меня не пустили в отделение. Вашей матери я был не нужен. А когда вас выписали, вы уехали. Адрес мне не дали.

— Вы могли найти меня.

— Мог. И нашёл. Через полгода.

— Что было потом?

Сергей смотрел на собственные руки.

— Я увидел вас на остановке. Вы были с Виктором. Он поправил вам шарф, вы засмеялись. Я хотел подойти, но вы посмотрели на меня как на незнакомца. Тогда я понял, что память не вернулась.

— И ушли?

— Да.

Нина почувствовала горечь.

— Выходит, вы просто решили за меня.

— Выходит, так. Я много лет пытался придумать этому поступку благородное объяснение. Не нашёл.

Она впервые услышала от него слова без оправданий. Это не делало прошлое понятнее, но почему-то смягчило злость.

— А Анна?

— Она не уходила. Она пыталась связаться с вашей матерью, писала письма. Потом мы с ней сблизились. Не сразу, Нина. Не потому, что она заняла ваше место. Мы оба были одиноки, и однажды оказалось, что разговаривать друг с другом нам легче, чем с кем-либо ещё.

Он посмотрел на окно, за которым светлело небо.

— В какой-то момент я полюбил её. Это не было продолжением нашей истории с вами. Это была другая история. Со своими ошибками.

Нина кивнула. Ей хотелось ненавидеть Анну, но всё труднее было представить её простой похитительницей чужого счастья. Люди не так устроены. Они не могут двадцать лет прожить чужой жизнью, не превратив её в свою.

— У вас есть красная папка? — спросила Нина.

Сергей замер. Его лицо изменилось так заметно, что ответ стал очевиден прежде слов.

— Кто вам о ней сказал?

— Значит, есть.

— Нина, откуда вы знаете?

— Нашла записку под дверью.

Сергей резко встал и подошёл к окну.

— Покажите.

Она протянула листок. Он прочёл его, перевернул, посмотрел на бумагу против света.

— Это не почерк Анны.

— Я заметила.

— Кто-то был здесь ночью?

— Наверное. Вы не ответили о папке.

Сергей вернул записку.

— Она у меня. В кабинете, дома.

— Что внутри?

— Копии документов. Письма. То, что я собирал после аварии.

— Почему не привезли?

— Потому что там есть вещи, которых я сам до конца не понимаю.

— Я хочу их видеть.

Он кивнул.

— Привезу сегодня.

Нина долго смотрела на него.

— Не выбирайте за меня, что показывать. Вы уже один раз так сделали.

Сергей выдержал её взгляд.

— Хорошо.

* * *

После его ухода Нина решила осмотреть мастерскую Анны внимательнее. Ей нужен был не очередной тайник, а ощущение человека, который здесь жил. На столе стояла банка с кистями, засохшими у основания. В углу — холсты, прислонённые к стене. На некоторых были морские пейзажи, на других — люди, изображённые со спины. Лица Анна почти не рисовала.

Под окном Нина нашла папку с набросками. Среди рисунков лежала акварель: маленькая девочка в красном пальто стоит у воды и держит в руках бумажный кораблик. Лица не видно. На обороте было написано: «Ей могло бы исполниться десять».

Нина пересчитала в уме. Если девочка родилась в две тысячи третьем, десять ей исполнилось бы в две тысячи тринадцатом. Но рисунок не был датирован. И слово «могло» звучало страшнее любой даты.

Она поставила акварель на стол. Пальцы дрожали.

В мастерской было большое окно, и теперь, когда дождь кончился, море казалось почти белым. Солнце пробивалось сквозь тучи. В саду кричала птица. Нина открыла створку и глубоко вдохнула влажный воздух.

Она не знала, что произошло с ребёнком. Но вдруг поняла, что боится не только смерти неизвестной девочки. Она боялась возможности, что ребёнок был жив — где-то рос, учился ходить, говорить, влюблялся, а Нина ничего о нём не знала.

И ещё сильнее боялась последней строчки Анны: «Ты сама попросила».

Что мог попросить человек, потерявший память и только что переживший аварию? Можно ли считать его решение свободным? А если память вернулась хотя бы на минуту — что она увидела, чтобы произнести такую просьбу?

Нина взяла телефон и нашла в контактах номер Виктора. Большой палец задержался над зелёной кнопкой вызова. Она могла потребовать объяснений сейчас, пока он не приехал. Могла отправить снимок и спросить прямо. Но Виктор уже удалял сообщения и пытался управлять её разговорами. Если дать ему время, он приготовит ответ.

Она положила телефон обратно.

Впервые за долгие годы Нина решила, что не обязана сообщать мужу всё, что знает.

* * *

Лидия Андреевна приехала раньше, чем обещала. Было чуть больше часа, когда у калитки остановилось старое серебристое такси. Из машины вышла невысокая женщина в тёмно-синем плаще. Её седые волосы были собраны в пучок, а в руках она держала плоскую сумку с потёртыми ручками.

Нина вышла навстречу.

— Лидия Андреевна?

Женщина кивнула. Несколько секунд она смотрела на Нину, не скрывая волнения.

— Вы почти не изменились, — сказала она наконец. — Только глаза стали другими.

— В те годы я работала акушеркой в городской больнице и по совместительству консультировала центр «Берег». Когда вас привезли после аварии, меня попросили помочь с оформлением документов. Позже я перешла в другое отделение.

— Я работала акушеркой в больнице, куда вас привезли после аварии. Потом перешла в другое отделение.

Нина ощутила, как внутри всё напряглось.

— Значит, вы видели ребёнка.

— Видела.

Они вошли в дом. Лидия Андреевна отказалась от чая, сняла плащ и положила сумку на колени, словно боялась выпустить её из рук.

— Сначала я должна вам кое-что объяснить, — сказала она. — Я не могу восстановить события по памяти с точностью до минуты. И не имею права показывать чужие медицинские документы. Но то, что касается меня лично, я могу рассказать.

Нина села напротив.

— Расскажите.

— Вас привезли после столкновения с автомобилем. Травма головы, сильные ушибы. Сначала вы были без сознания. Позже появились провалы в памяти. Вы путались в датах, не узнавали людей. Это я помню хорошо.

— Я была беременна?

Лидия Андреевна сложила руки.

— Когда я впервые вас увидела, вы лежали в палате после тяжёлой травмы. Никаких сведений о ваших родах у меня не было.

Нина смотрела на неё.

— Тогда откуда вы знаете, что ребёнок мой?

— Я этого не говорила.

В комнате стало тихо.

— На фотографии я держу маленькую девочку.

— Да.

— Виктор рядом.

— Да.

— Кто дал мне ребёнка?

Лидия Андреевна посмотрела в сторону двери, словно проверяла, не стоит ли там кто-то.

— В тот день в отделении произошла неприятная история. Молодая женщина привезла девочку и попросила разрешения показать её вам. Сказала, что вы должны увидеть ребёнка, иначе не поверите.

— Какая женщина?

— Анна.

Нина медленно выдохнула.

— Анна принесла девочку?

— Да.

— Чью?

— Этого я не знаю. Девочка была совсем маленькой, примерно полутора лет. Анна говорила, что всё согласовано с семьёй. Но потом появился мужчина и потребовал прекратить встречу.

— Виктор?

— Нет. Другой. Я его не знала.

Нина придвинулась ближе.

— Сергей?

— Не уверена. Лица я почти не видела. Он стоял в коридоре, спиной к нам.

— А Виктор?

— Он приехал позже. Именно тогда кто-то сделал фотографию.

Нина попыталась представить больничную палату: молодая женщина после травмы, ребёнок на руках, Анна у двери, незнакомый мужчина в коридоре, Виктор рядом. Она видела сцену как театральную постановку, в которой все знали свои реплики, кроме неё.

— Что я сказала, когда увидела девочку?

Лидия Андреевна медленно открыла сумку и достала небольшой бумажный конверт.

— Я долго не решалась вам это отдавать. Анна просила хранить, пока вы не приедете сами.

Внутри лежал листок из старого блокнота. Бумага пожелтела по краям. На ней было написано всего несколько строк, неровно, с сильным нажимом:

«Не отдавайте её ему. Пожалуйста. Я не могу объяснить. Если забуду — пусть Анна знает, что я просила».

Под текстом стояла подпись: «Нина».

Нина смотрела на буквы. Почерк был похож на её собственный, но более угловатый. Буква «д» имела тот же длинный хвостик, каким она писала в молодости.

— Это я написала?

— При мне. Вы попросили бумагу и ручку. Руки у вас дрожали.

— Кому нельзя было отдавать ребёнка?

— Вы не сказали.

— А кто был «он»?

— Этого я тоже не знаю.

Нина сжала листок так крепко, что он едва не порвался.

— И вы ничего не сделали?

Лидия Андреевна побледнела.

— Я передала записку старшей медсестре. Думала, что вопрос решат врачи и родственники. Потом меня перевели на другую смену. Когда вернулась, девочки уже не было.

— А я?

— Вы спали. После пробуждения спросили, почему у вас болят руки. О ребёнке не говорили.

Лидия Андреевна подняла глаза.

— Мне было двадцать восемь. Я боялась потерять работу. Мне сказали не вмешиваться в семейные дела. И я послушалась. Это был мой выбор, Нина. Плохой. Я не прошу меня прощать.

Нина не знала, что ответить. Ей хотелось обвинить эту женщину, Виктора, Сергея, Анну, мать — всех, кто тогда находился рядом. Но перед ней сидел живой человек с морщинами у глаз, с потёртой сумкой и виной, которую он носил больше двух десятилетий.

— Почему Анна не рассказала мне сама? — спросила Нина.

— Я задавала ей этот вопрос. Она говорила, что ждёт, пока сможет доказать, что случилось после больницы. И что без доказательств вы только потеряете доверие ко всем сразу.

— Она нашла доказательства?

— Думаю, да. За месяц до смерти позвонила мне и сказала: «Теперь Нина сможет выбирать сама». Больше мы не разговаривали.

Нина посмотрела на листок.

«Не отдавайте её ему».